Уильям Мейкпис Теккерей. Виргинцы (книга 2)



^TГлава XLIX^U
Друзья приходят на помощь в беде

Вперед, наемные рысаки, стремите свой бег по Стрэнду и Флит-стрит - Джордж Уорингтон спешит на помощь томящемуся в заключении брату! Всякий, кто помнит лондонскую улицу и лондонского извозчика тех времен, увековеченного Хогартом, легко может представить себе, сколь томительно тянулось время и сколь долгим казался путь. Вокруг ни огонька, разве что пробежит мальчишка-провожатый с фонариком, и в этой тьме - извозчичьи кебы с провисшими рессорами, разбитые тротуары, огромные выбоины на мостовой и топкая, вязкая зимняя грязь в неизмеримом количестве! Продвижение от Пикадилли до Флит-стрит показалось нашему молодому герою почти столь же долгим, как путешествие из Мальборо в Лондон, совершенное утром.
Джордж отправил письмо Гарри, оповещая о своем прибытии в Бристоль. Он писал ему и раньше, и великая весть о том, что брат жив и возвращается из плена, уже должна была бы долететь до Гарри, но Англия вела войну с Францией, французские каперы охотились за английскими торговыми судами и нередко задерживали их чуть ли не у входа в порт. Письмо, оповещавшее о возвращении Джорджа, легко могло оказаться на борту одного из американских кораблей, захваченных французами. Письмо же, в котором Джордж давал знать о своем прибытии в Англию, не было вскрыто беднягой Гарри. Оно осталось лежать нераспечатанным в его квартире, куда было доставлено на третьи сутки после того, как Гарри взяли под стражу, и разгневанный мистер Рафф положил не выдавать никому ни единой вещицы, принадлежавшей его постояльцу.
Прибыв в Лондон, Джордж отправился прямо к брату на квартиру и осведомился о нем. Служанка, отворившая ему дверь, испуганно взвизгнула, пораженная его сходством с Гарри, и опрометью бросилась к хозяйке. Хозяйка, не желая открывать истины, а быть может, и признаваться в том, что бедняга Гарри попал в заключение по жалобе ее мужа, заявила: мистер Уорингтон съехал с квартиры, а где он теперь обретается, ей неведомо. Джордж знал, что Кларджес-стрит расположена неподалеку от Бонд-стрит. Ведь не раз и не два разглядывал он карту Лондона. Тетушка Бернштейн, наверное, сможет сообщить ему о местопребывании Гарри. Вполне возможно, что в эту самую минуту он даже находится у нее. Гарри писал домой о том, как была добра к нему госпожа Бернштейн. Даже госпожа Эсмонд смягчилась, услышав об этом. (Особенно же растрогана была она письмом баронессы - тем самым письмом, которое, в сущности, и вызвало столь поспешный отъезд Джорджа в Европу.) Она от всей души надеялась и верила, что Беатриса имела возможность раскаяться в прежнем своем грешном поведении. В ее возрасте это было бы самое время. Видит бог, ей-то нужно замолить немало грехов! Мне не раз приходилось наблюдать, как безупречно нравственные дамы из секты фарисеев, суровейшей из всех сект, и по сей день продолжают бичевать и забрасывать камнями одну безобидную старушку восьмидесяти лет за маленькую оплошность, совершенную еще в прошлом веке, когда ей не сравнялось и двадцати. Рэйчел Эсмонд никогда не упоминала имени своей старшей дочери. Госпожа Эсмонд-Уорингтон никогда не упоминала имени своей сестры. Никогда. Невзирая на завет отпущения грехов, невзирая на слова, начертанные на полу Иерусалимского храма, существует одно преступление, которому нет и не будет прощения в глазах некоторых из нас, и особую непреклонность при этом проявляют женщины, славящиеся своей добродетелью.
Надо полагать, что поверенный наших виргинцев в Бристоле преподнес Джорджу страшную историю различных приключений и злоключений его брата, а в прихожей своей тетушки Джордж сразу же столкнулся с Гамбо, и тот, как только ему удалось оправиться от потрясения при столь неожиданном появлении хозяина, которого он считал мертвым, успел шепнуть два-три словечка о местонахождении младшего хозяина и о тяжком его положении, чем и объяснялось несколько натянутое поведение мистера Джорджа, когда он предстал перед старой дамой. Ему казалось естественным и не подлежащим сомнению, что родственники должны были немедленно вызволить его брата из беды. О Джордж, сколь же плохо знаешь ты Лондон и лондонские обычаи! Разве мало встречалось тебе в твоих скитаниях по белу свету бедных и обездоленных: да ведь если какой-нибудь благодетель вздумал бы их спасать, ему бы не хватило природных богатств всех английских колоний в Америке.
Однако старая дама проявила такое волнение и сочувствие, что сердце племянника было тронуто, и, пробираясь по темным улицам к месту заключения брата, Джордж размышлял над поведением тетушки. "Все же она явно соболезнует моему бедному Гарри в его беде, - думал он. - Я слишком поспешно осудил ее". Снова и снова мистеру Джорджу, как всегда, приходилось упрекать себя в постоянном своем грехе - излишней поспешности. Да и кто из нас не повинен в нем. Однако, увы, когда зло сотворено, никаким раскаянием его не исправишь. Поспешай же, извозчик! Мы снова плетемся почти столь же медленно, как плелись от Кларджес-стрит до Темпла. Бедняге Гамбо слишком хорошо известен путь к дому бейлифа. Снова звенит дверной колокольчик. Наружная дверь распахивается перед Джорджем и его слугой, затем она предусмотрительно запирается за ними, и они остаются в узком коридоре в обществе мальчишки-привратника. Но вот отворяется вторая дверь, и они входят в дом. Мальчишка-привратник замирает на месте, разинув рот, когда при свете мерцающего светильника видит перед собой второго мистера Уорингтона. Вы пришли повидаться с этим джентльменом? Да. Однако обождите секунду. Это брат мистера Уорингтона, прибывший из Америки. Гамбо должен сначала подготовить своего хозяина к такой неожиданности. В таком случае пройдите сюда. Тут уже есть один господин, прибывший по делу мистера Уорингтона, сообщает привратник, а еще один находится там, у него наверху. Этим посетителям нет конца.
Небольшое помещение, в которое был проведен Джордж, именовалось конторой мистера Амоса; там какой-то солидный господин в плаще и шляпе с позументом разговаривал с бейлифом при свете оплывающей свечи. Мистер Джордж вошел, предшествуемый молодым привратником, несшим светильник, и теперь в комнате стало довольно светло.
- Мы больше не сердимся на тебя, Гарри! - добродушно произнес солидный джентльмен и, встав со стула, шагнул навстречу вошедшему, протягивая ему руку. - Возблагодарим небо, мой мальчик! Вот мистер Амос говорит, что мы с Джеймсом без всяких затруднений можем взять тебя на поруки, и, значит, утром, еще до завтрака, оборудуем это дельце... Что это? Да кто вы такой? - С этим восклицанием он неожиданно попятился назад, когда вошедший схватил протянутую ему руку.
Но незнакомец только сжал ее еще крепче.
- Бог да благословит вас, сэр, - сказал он. - Я-то знаю, кто вы. Думается мне, что вы полковник Ламберт, о сердечной доброте которого писал мне мой бедный Гарри. А я - его брат, и вы тоже слышали обо мне, сэр. Меня сочли убитым, когда войска мистера Брэддока покидали поле брани, а я возвратился к жизни, проведя восемнадцать месяцев в плену у французов. И вот, как видите, я жив и могу возблагодарить за это бога, а вас, сэр, - за ваше доброе попечение о моем Гарри. - И при этих словах голос юноши дрогнул.
- Джеймс! Джеймс! Слышите? Вот это новость! - вскричал мистер Ламберт, адресуясь к джентльмену в красном мундире, который в эту минуту вошел в комнату. - Здесь воскресший из мертвых! Это брат нашего повесы Гарри, он жив и здоров, и с него даже не сняли скальпа! - (Джордж, заметим, стоял на самою свету без шляпы). - А это мой сопоручитель за вашего брата, мистер Уорингтон! Полковник Джеймс Вулф, к вашим услугам. Должен вам заметить, мистер Джордж, что у нас с Гарри произошла небольшая размолвка. Ну, он теперь утихомирился, Джеймс?
- Он преисполнен благодарности, - сказал мистер Вулф, отвесив поклон мистеру Уоринттону.
- Гарри писал и о мистере Вулфе тоже. - сказал молодой человек. - И я надеюсь, что друзья моего брата окажут мне честь быть и моими друзьями,
- Я бы хотел, чтобы у него не было других друзей, кроме нас, мистер Уорингтон. Высокопоставленные родственники бедного Гарри так о нем пеклись, что в конце концов упекли его сюда.
- Я, ваши благородия, делал все, что мог, чтобы молодой человек чувствовал себя здесь, как дома. И поскольку я имею честь быть знакомым с вашим благородием еще с тех пор, когда вы приходили брать на поруки капитана Уоткинса, и знаю, что ваше поручительство вполне, так сказать, надежно, я, если ваше благородие пожелает, могу освободить молодого человека сегодня же, а поутру уладить все это со стряпчим, - сказал хозяин долгового дома, хорошо осведомленный о том, какое положение занимают два почтенных джентльмена, пришедших взять его молодого узника на поруки.
- Он задолжал пятьсот с чем-то фунтов, как я понимаю? - сказал мистер Уорингтон. - Я горячо признателен этим джентльменам, но могу уплатить указанную сумму кому следует с получением надлежащей расписки. Тем не менее я никогда не забуду, господа, то, как вы пришли на помощь моему брату в нужде, и да благословит вас за это бог! Позвольте поблагодарить вас от лица моей матери и от своего.

Гамбо тем временем поднялся наверх к своему хозяину, который при других обстоятельствах, вероятно, отругал бы его за это, но сейчас был слишком растроган беседой с покинувшим его минуту назад другом. Он сидел, меланхолично потягивая свою трубку, ибо даже нежная привязанность и доброта, только что проявленные по отношению к нему Марией, не могли вполне утешить его, и он не без тревоги раздумывал о возможных последствиях этой преданности и доброты и налагаемых на него тем самым обязательствах, когда увидел перед собой добродушную физиономию и сердечно протянутую ему руку мистера Вулфа, явившегося подбодрить узника и сообщить ему, по какому делу прибыл он сюда вместе с мистером Ламбертом, находящимся сейчас внизу. Как ни крепился мистер Ламберт, как ни гневался, он не мог оставить Гарри в беде. Невзирая на вспыльчивость Гарри и его излишнюю подозрительность, этот добрый человек решил помочь ему, если удастся, - помочь вопреки резонам, приводимым против этого мистером Вулфом, о чем последний, не таясь, сам сообщил Гарри.
- Ибо вы были неправы, мистер Уорингтон, - сказал полковник, - но никак не хотели этого признать. Вы, молодой еще человек, позволили себе резкие слова и грубое поведение по отношению к человеку, который не только старше вас годами, но к тому же еще - один из благороднейших людей на земле. А знаете ли вы, сэр, каков был его ответ на ваше вызывающее поведение? В состоянии ли вы выслушать откровенное дружеское слово? Мартин Ламберт поступил в этом случае так, как он поступает всегда, то есть как истый христианин, как подлинный друг и как самый добрый и великодушный из людей. И если вам потребно еще одно доказательство его доброты, вот оно: хотя я был - и не намерен этого скрывать - очень зол на вас за то, что вы с ним так обошлись, он убедил меня и буквально приволок сюда, чтобы взять вас на поруки. Ну а теперь, Гарри, давайте крикнем в один голос: "Peccavimus!" {Грешны! (лат.).} - и пожмем руку нашему другу! Он сидит внизу и не поднимется наверх до тех пор, пока не будет оповещен, что вы хотите его принять.
- Я вижу, что он очень добрый человек! - с раскаянием воскликнул Гарри. - Я был страшно зол, я был просто вне себя, когда мы с ним встретились в последний раз, полковник Вулф. Да, вероятно, он был прав, прислав обратно эти безделушки, хотя меня это крепко обидело. Будьте так добры, спуститесь к нему, сэр, и скажите, что я очень обо всем сожалею и прошу у него прощения и... и да вознаградит его господь за его великодушие. - При этих словах молодой человек отвернулся и утер набежавшую слезу.
- Скажите это ему сами, Гарри! - воскликнул полковник, схватив юношу за руку. - Из чужих уст это никогда не прозвучит столь же хорошо. Пойдемте со мной.
- Вы пройдите вперед, а я... я сейчас последую за вами... Даю вам слово. Вы видите, я еще в халате! Я приведу себя в порядок и спущусь к нему. А вы передайте ему, что я сейчас буду. Вы просто... просто предупредите его, - сказал бедняга Гарри, понимая, что ему не отвертеться, хотя предстоящее самоуничижение было ему не слишком по душе.
Вулф вышел, улыбаясь, - вероятно, нерешительность молодого человека была ему понятна. Когда он отворил дверь, навстречу ему шагнул мистер Гамбо. Неизменно учтивый в обычных обстоятельствах, на этот раз он едва не забыл поклониться полковнику; он выпучил глаза, он ухмылялся во весь свой огромный рот и пребывал в таком возбуждении и восторге, что это, конечно, не укрылось от его хозяина.
- Что случилось, Гамбо? Что с тобой такое? Ты завел себе новую подружку?
- Нет, хозяин, у Гамбо нет новой подружки.
- Подай мне мой кафтан. Почему ты вернулся?
Гамбо продолжал ухмыляться.
- Я видел привидение, хозяин! - сказал он.
- Привидение? Что же это было за привидение и где ты его видел?
- Где? Я видел его в доме госпожи Бернштейн и приехал вместе с ним сюда на извозчике! А сейчас оно внизу разговаривает с полковником Ламбертом! - Произнося эти слова и подавая хозяину кафтан, Гамбо при этом дико вращал глазами, вертел во все стороны головой и продолжал ухмыляться, а руки у него тряслись от волнения.
- Привидение? Ты говоришь, привидение? - повторил Гарри, которому передалось странное волнение Гамбо. - Может, кто-нибудь... Может быть, приехала моя матушка?
- Нет, сэр! Нет, хозяин! - Казалось, голова Гамбо вот-вот отлетит прочь, столь бешено затряс он ею из стороны в сторону. Гарри бросил на него недоуменный взгляд, распахнул дверь и начал быстро спускаться по лестнице.
Он уже стал на последнюю ступеньку, когда из полуотворенной двери маленькой конторы до него донесся чей-то голос: "_И да благословит вас за это бог. Позвольте поблагодарить вас от лица моей матери и от своего_".
- Кто это там? - воскликнул Гарри и сам не узнал своего голоса.
- Это оно - это привидение, хозяин! - произнес Гамбо у него за спиной, и Гарри бросился в контору, на пороге которой, с вашего позволения, мы задержимся на секунду, прежде чем туда войти. Двое находившихся там джентльменов почли своим долгом отвернуться. Потерянный был снова обретен. Мертвый воскрес. Блудный сын упал на грудь своего брата, сердце его разрывалось от любви, благодарности, раскаяния.
- Пойдемте, Джеймс! Думается мне, мы здесь сейчас лишние, - сказал полковник. - Доброй ночи, мальчики. Кое-какие особы женского пола, проживающие на Хилл-стрит, могут сегодня лишиться сна при столь поразительном известии. А может, вы отужинаете с ними и изложите им вашу историю?
Нет, премного благодарны! Сегодня мальчики не пойдут никуда ужинать. У них есть что порассказать друг другу.
- Живее, Гамбо, бери чемоданы! Прощайте, мистер Амос! - Покидая этот приют, Гарри едва не взгрустнул.

^TГлава L,^U
в которой преподается немало уроков высокой морали

Когда мы впервые имели честь быть представленными сэру Майлзу Уорингтону в королевских покоях в Сент-Джеймском дворце, я, признаться, глядя на его приятное, округлое лицо, на его просторный жилет над округлым брюшком, на его простецкие, добросердечные манеры сельского аристократа, решил: вот наконец и мне удалось завязать знакомство с весьма достойным господином, и уже готов был сойтись поближе с этим благородным представителем рода человеческого, воспетым в стихах и в песнях, - с добрым старым английским помещиком. И в самом деле, являть собою доброго старого английского помещика - не значит ли это быть почти равным богам и достичь вершины земного блаженства: иметь хороший доход с имения, не обремененного закладными, и арендную плату, аккуратно вносимую фермерами, обожающими своего помещика и неустанно благословляющими свой счастливый жребий, даровавший им такого хозяина, как его милость; не иметь арендаторов, которые запаздывали бы с выплатой денег, за исключением разве что какого-нибудь одного, который поступает так с единственной целью - дать Доброму Старому Английскому Помещику возможность проявить высокое благородство и безграничную широту своей натуры; трижды в неделю ездить с собаками на травлю; превыше всего на свете любить охоту; обладать превосходным здоровьем; а следовательно, и прекрасным аппетитом, однако, помимо отменного аппетита, иметь еще и отличный обед; сидеть в церкви в окружении поселян, хором благословляющих хозяина, быть первым лицом в приходе и благодетелем оного прихода и с сознанием своих бесспорных заслуг произносить: "Господи, помилуй нас, жалких грешников", - произносить, само собой разумеется, лишь потому, что так оно положено и так написано в молитвеннике, а также для примера другим, ибо, судите сами: Д.С.А.П. и вдруг жалкий грешник! Такой цветущий, такой богатый, такой веселый! Столь уважаемый священником, столь почитаемый арендаторами, столь любимый и даже обожаемый своим семейством, у всех членов которого его рассказ о куропатке, залетевшей в комнаты, где хранятся охотничьи ружья, всякий раз неизменно вызывает неистовый хохот)- да разве может подобное совершенство быть жалким грешником!
Allons donc! {Полноте! (франц.!).} Наградите любого человека хорошим характером и отменным здоровьем, пятью тысячами годового дохода, восторженным отношением прихожан, любовью и обожанием его семейства и попробуйте-ка пробудить в нем такое внутреннее недовольство самим собой, чтобы он почел себя чем-то жалким. Если вас именуют Ваше Королевское Высочество и вы, в превосходном самочувствии, всячески ублаготворенный, отправляетесь в церковь, где священник ждет появления Вашего Королевского Высочества, дабы начать службу, можете ли вы помыслить о себе как о чем-то жалком? Вот если вы в одиночестве изнываете от приступа подагры, и страх смерти туманит вам взор, и доктор уже отлучил вас от вашей бутылки кларета и прописал кашку и немного хереса, - вот тогда еще вы, может быть, почувствуете себя чем-то презренным и осознаете свои недостатки, а также бренность и тщету всего земного. Но при отменном здоровье, бодром духе и ярком солнышке слово "жалкий" прозвучит в ваших устах как пустая формальность. В глубине души вы никак не считаете, что вас действительно следует жалеть. Если уж вы - жалкий, так что же тогда сказать о каком-нибудь пахаре, с его малярией, семью ребятишками, восемью шиллингами заработка в неделю и двумя фунтами стерлингов арендной платы, которую он должен ежегодно отдавать за свой домишко? Нет, здоровый, богатый, веселый сельский джентльмен если и жалок, то отнюдь этого не ощущает, а если он грешник, то мало кто решится ему об этом сказать.
Может статься, что он с годами становится несколько себялюбив, но, по крайней мере, он вполне доволен собой. За исключением милорда, хозяина замка, на много, много миль в округе не найдется никого, кто был бы столь же добр или столь же уважаем.
Высокочтимая супруга печется о нем, как и обо всем приходе; его дети покорны ему; приходский священник перед ним благоговеет; на судебных сессиях все считаются с его мнением; его имя приводит в трепет браконьеров; на рынке все шапки поспешно слетают с голов при его появлении, и перед его вместительным экипажем, где восседают его непорочные дочки и величественная супруга, раболепно склоняются, обнажив голову, все лоточники, а жены фермеров приседают в бесчисленных реверансах. Благородные дамы благосклонно взирают на простой народ с высоты своих подушек и улыбаются. Покупая ярд ленты, они приветливы; они снисходительно приобретают унцию нюхательной соли или пакетик цветочных семян; они могут даже соизволить поторговаться, покупая гуся; их процессия похожа на королевский кортеж; предполагается, что осчастливленный ими народ должен тесниться вокруг их экипажа, вознося их хвалы. Торговцы кланяются, фермерши неуклюже приседают, уличные мальчишки размахивают драными шляпами, приветствуя краснорожего кучера, погоняющего откормленных гнедых, и вопят:
- Да здравствует сэр Майлз! Пожалуйте мне полпенни, миледи!
Однако предположим, что торговка на базарной площади, завидев экипаж сэра Майлза, спрячет своего жирного гуся, боясь, как бы миледи, заприметив птицу, не забрала ее за полцены. Предположим, что ни единый медяк ни разу не был брошен из окна королевской кареты. Предположим, что сэр Майлз потчует своих арендаторов заведомо разбавленным пивом, а своих бедняков на редкость жидкой похлебкой. Может ведь статься, что таков нрав нашего благородного старого английского джентльмена. В Англии наберется немало благородных господ и дам такого сорта; они благодетельствуют беднякам, не оказывая им, по сути дела, никакой помощи; в церкви они возглашают "аминь" громче, нежели псаломщик; они так набожны и благочестивы, что исполняют все обряды и неуклонно следуют всем предписаниям этикета старого английского дворянства; короче, они приобретают добродетель по дешевке, да еще ставят себе это в заслугу. Бедняга Гарри в своей беде обратился за помощью к родственникам. Ее тетка послала ему благочестивый трактат и свое благословение. Его дядюшка отлучился из города по делам и потому, само собой разумеется, должен был оставить его просьбу без внимания. Вы думаете, что такие вещи не случаются на каждом шагу в повседневной жизни нашего уважаемого общества? Допустим, что лорд и леди Макбет, задумав убийство и совершив его, а затем сойдясь вместе, ощущают некоторую неловкость. Но когда лорд и леди Скупе держат совет в своей спальне - протянуть ли им руку помощи незадачливому племяннику, и решают этого не делать, а затем сходят вниз на семейное молебствие, смотрят в глаза своим детям и домочадцам, толкуют перед ними о добродетели и, наконец, остаются наедине, - что, как вы полагаете, должны они думать друг о друге и о своем бедном родственнике, попавшем в компанию воров и напрасно взывающем о помощи? Как удается им хранить этот вид незапятнанной добродетели? Как решаются они смотреть друг другу в глаза?
Как решаются? Вы думаете, они понимают, что поступили дурно? Вы думаете, господина Скупса мучит мысль о тех, кто напрасно взывал к нему о помощи, или о голодных, которые ни с чем ушли от его порога? Как бы не так. Он горит негодованием оттого, что этот повеса оказался таким дураком, а то, что сам он оказался скрягой, ни в коей мере его не смущает. Ну посудите сами! Молодой человек, обладая такими возможностями, бросает их на ветер! Целое состояние проматывается с шулерами и всяким сбродом! Чудовищно, чудовищно! Пусть недостойное поведение этого несчастного и тяжкие последствия его безумного расточительства послужат тебе предостережением, дитя мое! По законам великой и незыблемой религии фарисеев нам открывается превосходная возможность для высоконравственной проповеди и возвеличения добродетели.
- И подумать только, как мы обманулись в нем! - восклицает леди Уорингтон.
- Печально, очень печально, моя дорогая! - подтверждает сэр Майлз, покачивая головой.
- Трудно вообразить себе, чтобы в одном молодом существе могло вмещаться столько пороков! - продолжает восклицать леди Уорингтон. - Карты, пари, пирушки в кабаках, непомерные траты, верховые лошади и выезды, и все это в компании богатых повес одного с ним пола и, страшно сказать, - самых безнравственных особ нашего пола.
- Ш-ш-ш, леди Уорингтон! - останавливает ее супруг, искоса поглядывая на безупречно добродетельных Дору и Флору, залившихся румянцем и опустивших глазки при упоминании об этих гадких особах.
- Я нисколько не удивляюсь тому, что мои бедные девочки не знают, куда глаза девать, - продолжает маменька. - Ах, мои дорогие, как бы я хотела, чтобы вы даже не подозревали о том, что на свете существуют такие твари!
- Однако же достаточно им побывать в опере или в парке, чтобы эти твари попались им на глаза, - говорит сэр Майлз.
- И подумать только, что мы приняли этого змееныша в лоно нашей семьи! И даже оставляли его в обществе нашего драгоценного невинного агнца! - продолжает маменька, указуя на Майлза-младшего.
- О каком это змееныше вы говорите? - вопрошает сей юнец. - То вы говорили, что кузен Гарри дурной человек: потом он стал хороший. А теперь он опять дурной. Так какой же он, сэр Майлз?
- У него есть недостатки, как у всех нас, Майли, мой мальчик. Твой кузен вел себя беспутно, и это должно послужить тебе уроком.
- А разве мой старший брат, тот, что умер... мой гадкий брат, - разве он не вел себя беспутно? Он не был добр ко мне, когда я был маленьким. Ни разу не дал мне ни единой монетки, ни единой игрушки и не ездил со мной верхом и не... Почему вы плачете, маменька? Я ведь очень хорошо помню, как вы вечно бранились с Хью...
- Замолчите, сэр! - в один голос восклицают папа и дочки. - Разве вы не знаете, что не должны никогда упоминать это имя!
- Я знаю только, что люблю Гарри и никогда не любил Хью, - заявляет упрямый маленький бунтовщик. - И если кузен Гарри в тюрьме, я отдам ему свою монетку в полгинеи, которую подарил мне мой крестный, да я отдам ему все, что у меня есть... да, все, ну разве что... разве что оставлю себе мою маленькую лошадку... и мою шитую серебром жилетку... и моих Снежка и Сластену... и... Ну да, и еще заварной крем, когда он будет на сладкое. - Последнее было добавлено после небольшой подсказки со стороны сестрицы Доры. - Немножко я с ним поделюсь, - помолчав, решает Майлз.
- Перестань болтать, малыш, и займись своим делам, - говорит папа, которого все это забавляет. Сэра Майлза Уорннгтона нельзя упрекнуть в недостатке юмора.
- Кто бы мог подумать, что он станет так повесничать? - продолжает маменька.
- Как сказать. Молодость - это пора увлечений, моя дорогая.
- А мы-то как обманулись в нем! - вздыхают дочки.
- И даже позволяли целовать себя! - подшучивает папенька.
- Сэр Майлз Уорингтон! Я не терплю таких вульгарных шуток! - заявляет величественная матрона.
- За которой из вас он вчера больше волочился, девочки? - не унимается папаша.
- Еще чего выдумаете! Я все время твердила ему, что обручена с моим дорогим Томом... Да, твердила... Дора, будь добра, объясни, почему ты фыркаешь? - вопрошает красивая дочка.
- Ну, Дора, надо отдать ей справедливость, делала то же самое, - говорит папенька.
- Только потому, что Флора временами была рада забыть, что она обручена с ее дорогим Томом, - замечает сестрица.
- Никогда, никогда! И в мыслях у меня не было порывать с Томом! Это гадко так говорить, Дора! Это ты всегда насмехалась над ним и завидовала мне, потому что я... потому что джентльменам кажется, что я недурна собой, и они отдают мне предпочтение перед некоторыми другими особами, невзирая на их ученость и остроумие! - воскликнула Флора, поглядывая через плечо в зеркало.
- Почему ты вечно смотришься в зеркало, сестрица? - вопрошает бесхитростный сэр Майлз-младший. - Что, ты своего лица не знаешь, что ли?
- Некоторые особы смотрятся в зеркало ничуть не реже, дитя мое, хотя и не имеют столь же веских к тому оснований, - галантно замечает папенька.
- Благодарю вас, сэр Майлз, вы, должно быть, намекаете на меня, - восклицает Дора. - Небу было угодно наградить меня таким лицом, какое у меня есть, и получила я его от моих маменьки и папеньки. Не моя вина, если я больше пошла в папенькину родню. Если у меня скромная внешность, то, по крайней мере, в голове есть кое-какие мозги. Подумать только, чтобы я стала завидовать Флоре оттого, что этот бедняга Том Клейпул обратил на нее внимание! Эдак, пожалуй, можно гордиться, поймав в свои сети какого-нибудь деревенского парня!
- Может, ты скажешь, что твой мистер Гарри из Виргинии много умнее Тома Клейпула? А ты бы бросилась ему на шею, помани он тебя пальцем! - восклицает Флора.
- А вы бы не бросились, мисс? И живо выставили бы своего Тома Клейпула за дверь! - восклицает Дора. - Вот уж нет!
- Вот уж да!
- Вот уж нет! - И опять все сначала. Сестры фехтуют, ловко нанося и отбивая яростные удары.
- О дети, как можно! Вы должны жить в мире и согласии! - восклицает добродетельная маменька, откладывая в сторону вышивание. - Какой пример подаете вы этому невинному агнцу.
- А мне нравится, как они сцепились, миледи! - ликует невинный агнец, потирая руки.
- Так ее, Флора! Не давай ей спуску, Дора! А ну, еще, еще, ах вы, плутовки! - подстрекает их шутник-папенька. - Недурная забава, а? Что ты скажешь, Майли?
- О сэр Майлз, о дети! Подобные ссоры вам вовсе не к лицу. Они разрывают мое материнское сердце, - заявляет маменька, величественно указуя на свою истерзанную грудь, однако сохраняя при этом завидное самообладание. - Возблагодарите лучше небо за то, что ваши бдительные родители своевременно воспрепятствовали возникновению каких-либо неуместных уз между вами и вашим беспутным кузеном. Если мы заблуждались в нем, то по милости божьей обнаружили свою ошибку вовремя. Если кто-нибудь из вас испытывал к нему некоторую симпатию, то ваш превосходный здравый смысл, мои дорогие, поможет вам преодолеть и вырвать с корнем это суетное чувство. А то, что мы были добры и заботливы к нему, - это никогда не станет для нас источником сожаления. Это служит лишь доказательством нашей доброты. Вот о чем нам действительно приходится, к несчастью, сожалеть, - так это о том, что ваш кузен оказался недостойным нашей доброты и, вращаясь в обществе игроков, актеров и тому подобных субъектов, посмел внести заразу в нашу чистую семью и, боюсь сказать, чуть не осквернил ее!
- Ну, пошли маменькины проповеди! - заявляет Флора, в то время как миледи продолжает свою речь, вступительную часть которой мы привели здесь. Папенька тем временем, тихонько насвистывая, на цыпочках удаляется из комнаты, а бесхитростный Майлз-младший запускает волчок прямо под юбки своих сестриц. Волчок жужжит, затем начинает пошатываться и, повалившись, точно пьяный, на бок, замирает задолго до того, как проповедь леди Уорингтон приходит к концу.
- Ты внимательно слушал меня, дитя мое? - спрашивает миледи, кладя руку на голову своего драгоценного сыночка.
- Да, маменька, - отвечает тот, держа во рту веревку и снова приводя в действие свою игрушку. - Вы сказали, что Гарри очень беден теперь и мы не должны помогать ему. Так ведь вы сказали, верно, маменька?
- Ты научишься лучше понимать меня, когда подрастешь, сыночек, - говорит маменька, возводя глаза к потолку, где она постоянно черпает опору.
- Убирайся отсюда, паршивец! - восклицает сестрица Дора, ибо простодушный ребенок норовит запустить теперь волчок у нее на ступне и радостно хохочет, видя, как он ей досадил.
Но что случилось? Кто идет сюда? Почему сэр Майлз возвращается в гостиную и почему у Тома Клейпула, который шагает следом за баронетом, такое растерянное выражение лица?
- Ну и дела творятся на свете, миледи, - говорит сэр Майлз. - Вот уж, девочки, поистине чудо из чудес.
- Благоволите сообщить, что произошло, господа? - вопрошает добродетельная матрона.
- Весь город только об этом и говорит, миледи! - заявляет Том Клейпул, с трудом переводя дыхание.
- Том видел его сам, - продолжает сэр Майлз.
- Обоих их видел, миледи. Вчера вечером они были в саду Раниле, и за ними увязалась целая толпа. А уж до чего ж похожи - если бы ленты у них не были разных цветов, нипочем бы не отличить одного от другого. Один был в синем, другой в коричневом. Только сдается мне, что он уже надевал оба кафтана, когда появлялся здесь.
- Какие оба кафтана?
- Кто этот один и кто этот другой? - спрашивают в один голос сестрицы.
- Да этот ваш юный счастливец, кто же больше.
- Наш драгоценный виргинец и наследник всех поместий! - восклицает сэр Майлз.
- Значит, мой племянник уже освобожден из заключения? - спрашивает миледи. - И он уже снова погрузился в водоворот развле...
- А, чтоб ему пусто было! - рычит баронет. Впрочем, боюсь, что он выразился даже крепче. - Что вы скажете, миледи, если этот наш драгоценный племянничек окажется самозванцем, да, черт возьми, самым настоящим авантюристом?
- Внутренний голос все время говорил мне что-то в этом духе! - восклицает миледи. - Но я гнала от себя недостойные подозрения. Говорите же, сэр Майлз, сообщите нам свои новости, мы сгораем от нетерпения.
- Я заговорю, любовь моя, когда замолчите вы, - произносит сэр Майлз. - Так что вы скажете об этом господине, который приходит ко мне в дом, обедает за моим столом, считается как бы членом моей семьи, целует моих... - Что такое? - спрашивает Том Клейпул, мгновенно воспламеняясь, и щеки его пылают ярче его красного жилета.
- ...Хм! Целует ручку моей жене и встречает самый ласковый прием, черт побери! Что вы скажете о таком малом, который толкует о своих владениях и наследстве, будь он проклят, а на поверку оказывается жалким нищим, просто Младшим Сыном. Да, нищим, миледи, чтоб ему...
- Сэр Майлз Уорингтон, воздержитесь от сквернословия в присутствии этих драгоценных созданий! Я совершенно сражена столь непостижимым лицемерием. Подумать только, что я доверяла тебя, мой мальчик, мое сокровище, обманщику, что я разрешала тебе, мое невинное дитя, находиться в обществе этого шарлатана! - выкрикивает матрона, прижимая к себе сыночка.
- Кто же этот шарлатан, миледи? - спрашивает невинный ребенок.
- Да этот распроклятый молодой проходимец Гарри Уорингтон, - рычит папенька, в ответ на что малыш Майлз сначала в недоумении таращит на него глаза, а затем под воздействием каких-то неведомых нам чувств разражается слезами.
Любящая маменька хочет прижать его к сердцу, но он отвергает ее чистую ласку, ревет еще пуще и, отчаянно брыкаясь, старается высвободиться из материнских объятий. И в эту минуту в дверях появляется дворецкий и докладывает:
- Мистер Джордж Уорингтон и мистер Генри Уорингтон!
Майлз выпущен на свободу и валится на пол с материнских колен. Лицо сэра Майлза тоже начинает бросать вызов жилету мистера Клейпула. Молодые люди входят в гостиную, и все три дамы поднимаются и делают три ледяных реверанса.
Малыш Майлз бросается навстречу гостям. Протягивает ручонку.
- О Гарри! Нет! Кто же из вас Гарри? Вы мой Гарри! - И на этот раз он не ошибается. - Мой дорогой Гарри! Я так рад, что ты пришел, а они тебя тут так ругали!
- Я явился сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение дядюшке, - говорит темноволосый мистер Уорингтон, - и поблагодарить за радушный прием, оказанный им моему брату Генри.
- Так это мой племянник Джордж? Да это ж вылитый мой покойный брат, это его глаза! Мальчики, я в восторге, что вижу вас обоих! - восклицает дядюшка, с чувством пожимая руку обоим братьям, и его честное лицо сияет от радости.
- Вот воистину самое таинственное и самое счастливое воскрешение из мертвых! - произносит леди Уорингтон. - Меня удивляет только, почему мой племянник Генри до сих пор скрывал это событие от нас, - добавляет она, бросая искоса взгляд на молодых людей.
- Он знал об этом столько же, сколько вы, ваша милость, - говорит мистер Уорингтон.
Барышни, опустив глаза долу, украдкой косятся друг на друга.
- В самом деле, сэр? Крайне удивительно, - говорит маменька и снова делает реверанс. - Мы уже были оповещены об этом событии, сэр. Мистер Клейпул, наш сосед по имению, только что принес нам эту весть, и она послужила темой моей беседы с дочерьми.
- Да, - прозвучал детский голосок, - и ты знаешь, Гарри, папенька и маменька сказали, что ты обма...
- Замолчи, дитя мое! Скруби, отведите мистера Майлза в его комнату! Мистер Уорингтон... Нет, мне кажется, будет более уместно сказать - племянник Джордж, позвольте представить вам ваших кузин.
Две барышни приседают, две юбки становятся колоколом, две ручки протягиваются вновь прибывшим. Мистер Эсмонд-Уорингтон отвешивает низкий поклон, которым он как бы объемлет (о нет, он не раскрывает им объятий!) всех трех дам. Он прижимает шляпу к груди. И говорит:
- Я почитаю своим долгом засвидетельствовать мое почтение дяде и кузинам и поблагодарить вас, сударыня, за то гостеприимство, которое вы соизволили оказать моему брату.
- Мы сделали не так уж много, племянник, однако все, что было в наших силах, разрази меня гром! - восклицает добросердечный сэр Майлз. - Все, что в наших силах.
- Я должным образом оцениваю это, сэр, - говорит мистер Уорингтон без улыбки, обводя серьезным взглядом все семейство.
- Так дай же мне твою руку. Ни слова больше, - говорит сэр Майлз. - За кого ты нас принимаешь, разве я каннибал какой-нибудь, чтобы не оказать гостеприимства сыну моего дорогого брата? Вот что, друзья, милости прошу отведать у нас молодого барашка сегодня в три часа. Это мой сосед, Том Клейпул, сын сэра Томаса Клейпула, баронета, моего дорогого друга. Что скажешь, Том, - составишь нам компанию? Ты ведь не раз пробовал наше пиво, мой мальчик.
- Да, пробовал, сэр Майлз, - отвечает Том без особого восторга.
- Так ты отведаешь его снова, мой мальчик, отведаешь снова! Что у нас сегодня на обед, леди Уорингтон? Пища у нас простая, но сытная, друзья... простая, но сытная!
- Мы, к сожалению, не можем сегодня воспользоваться вашим приглашением, сэр, мы обедаем с одним другом, который проживает в доме лорда Ротема, вашего соседа. С полковником Ламбертом, вернее - с генерал-майором Ламбертом, ибо он только что был произведен в этот чин.
- И с его дочками, надо полагать, - такие простенькие, сельские барышни, - говорит Флора.
- Да, я как будто видела двух каких-то безвкусных простушек, - говорит Дора.
- Лучше их не сыщется девушек во всей Англии! - неожиданно выпаливает Гарри, хотя никто из присутствующих не удостоил его пока ни единым словом. Он уже, как вы понимаете, низвержен с престола, его уже вроде как бы и нет, он стал невидим для окружающих.
- О, в самом деле, кузен? - говорит Дора, бросая взгляд на молодого человека, который сидит с пылающими щеками, сгорая от столь унизительного обращения и не зная, как на него отвечать и отвечать ли вообще. - О, в самом деле, кузен? Вы чрезвычайно милосердны... Да нет, вы просто счастливец, право! Вы видите ангелов там, где мы видим лишь самых заурядных, самых незначительных особ. Я, конечно, представления не имела о том, кто были эти нелепые создания, восседавшие в карете лорда Ротема, - я узнала только роскошные ливреи его слуг. Но если это были три ангела, я умолкаю.
- Мой брат очень доверчив, - вступает в разговор Джордж. - И часто ошибается в своих суждениях о дамах.
- Ах, вот как, - в некотором замешательстве говорит Дора.
- Боюсь, что моему племяннику Генри приходилось встречаться с некоторыми недостойными представительницами нашего пола, - замечает маменька со скорбным вздохом.
- Нас нетрудно обмануть, сударыня.... мы оба еще очень молоды... С годами мы научимся лучше распознавать людей.
- От всей души надеюсь, мой дорогой племянник, от всей души. Я горячо желаю всяческого благополучия вам и вашему брату и возношу о вас молитвы господу. Мы-то, со своей стороны, прилагали к тому все усилия. В тяжкую минуту, о которой я больше не буду упоминать...
- В ту самую, когда моему дядюшке сэру Майлзу как раз случилось отбыть из города, - подхватывает Джордж, поглядывая на баронета, в ответ на что тот улыбается ему приветливо и одобряюще.
- ...я отправила вашему брату трактат, который, как я полагала, должен был утешить его и, я в этом уверена, - послужит к его исправлению. Нет, не благодарите меня, я не жду похвал, я лишь исполнила свой долг - свой скромный женский долг, ибо что стоят все блага мира, племянник, по сравнению со спасением души? Если я принесла добро, я чувствую себя вознагражденной, если я оказала пользу, сердце мое ликует. Если мои скромные усилия помогли вам, Гарри, осознать...
- О, вы имеете в виду эту вашу проповедь? - перебивает ее простодушный Гарри. - Очень вам признателен, тетушка, но я не имел времени прочесть ни единого слова. Я, понимаете ли, не слишком разбираюсь в таких вещах... Но тем не менее благодарю вас.
- Доброе намерение - вот что главное, - говорит Джордж Уорингтон. - И мы с братом оба приносим свою благодарность. Наш дорогой друг генерал Ламберт намерен был внести выкуп за Гарри, но, по счастью, у меня имелись деньги брата, и я смог расплатиться по его обязательствам. Но это не умаляет доброты друга, и я благодарен ему, ибо он поспешил на выручку Гарри в ту минуту, когда тот особенно нуждался в помощи и когда ближайшим родственникам его... по несчастному стечению обстоятельств... случилось отбыть из города.
- Я бы, конечно, все... все, что в моих силах... Мой дорогой мальчик, разумеется, я бы сделал все... Это же... мой родной племянник... сын моего брата!.. Я... Я бы все, разрази меня гром, все, решительно все... - восклицает сэр Майлз, хватая руку Джорджа и тиская ее от избытка чувств. - Неужто вы так-таки не можете остаться и отобедать с нами? Отложите-ка свой обед с полковником... то есть с генералом... Ну-те, прошу! А нет, так назначьте другой день. Миледи Уорингтон, попросите своего племянника назначить день, когда он будет сидеть под портретом деда и пить его вино!
- Умственными способностями он, как видно, значительно превосходит своего незадачливого младшего брата, - заметила миледи, когда молодые люди покинули гостиную. - Младший - беспечный кутила и мот - и в самом деле, должно быть, не особенно печется о деньгах, ибо вы заметили, сэр Майлз, что переход к брату его виргинского наследства, - величина его, без сомнения, сильно преувеличена, но тем не менее, оно, вероятно, все же значительно, - заметили ли вы, повторяю я, что это крушение всех надежд весьма мало огорчило Гарри?
- Ничуть не удивлюсь, если старший брат окажется таким же нищим, как младший, - заметила Дора, надменно вскинув головку.
- Забавно! Обратили вы внимание, что на кузене Джордже был один из кафтанов кузена Гарри - коричневый с золотом, тот самый, который он надевал, когда водил тебя на концерт, Флора?
- Вот как, он водил Флору на концерт? - Мистер Клейпул разъярен.
- Да, я не могла пойти, мне нездоровилось, и наш кузен сопровождал ее, - сообщила Дора.
- Я бы никак не стала возражать против того или иного невинного развлечения, мой дорогой мистер Клейпул, а уж тем паче против музыки мистера Генделя, - заявила маменька. - Музыка очищает душу, возвышает мысли, мы слышим ее в храме божьем, и, как всем известно, ею занимался царь Давид. От ваших опер я бегу, как от заразы, я запрещаю моим детям распевать ваши романсы, потому что они крайне безнравственны, но музыка, музыка, друзья мои! Будем наслаждаться ею, как всем прочим, в разумных размерах. Будем...
- Я слышу музыку обеденного гонга, - вмешался папенька, потирая руки. - Пошли, дочки. Скруби, ступайте, приведите мистера Майли. Том, предложите руку миледи.
- Нет, дорогой Томас, я пойду одна, не спеша. Ведите к столу нашу дорогую Флору, - сказала великодушная добродетель.
Дора же, самоотверженно решив сделать обед как можно приятнее для всех, без умолку говорила о Генделе и его музыке.


^TГлава LI^U
Conticuere omnes {При всеобщем молчании (лат.).}

Если любезный читатель соблаговолит перейти вместе с нами через улицу и заглянет в дом лорда Ротема, предоставленный им в пользование его другу-генералу, то он найдет обоих молодых людей в тесном семейном кругу, уже знакомом нам по Окхерсту и Танбридж-Уэлзу. Джеймс Вулф тоже обещал прибыть к обеду, однако в настоящую минуту он ухаживает за мисс Лоутер, и за один ее единственный взгляд готов отдать самые изысканные яства, приготовленные поваром лорда Ротема, и даже еще одно угощение, обещанное на десерт. А посему, читатель, можете занять место мистера Вулфа и быть за столом шестым. Не сомневайтесь - Вулф не придет. Что до меня, то я буду стоять возле буфета и записывать застольную беседу.
Но сначала обратите внимание, какие счастливые лица у дам! Я еще намедни все собирался рассказать вам о том, как добрая миссис Ламберт, услыхав о том, что бейлиф взял Гарри Уорингтона под стражу, бросилась к своему супругу и стала просить, молить и требовать, чтобы ее Мартин вызволил мальчика из беды.
- Он надерзил тогда? Пустое! Он был очень взбешен, когда ему возвратили его подарки? Пустое! Конечно, всякий бы на его месте разгневался, а уж тем более такой вспыльчивый юноша, как Гарри! Мы небогаты и должны быть бережливы, чтобы держать мальчиков в колледже? Пустое! Необходимо найти какой-то способ помочь этому юноше. Разве ты не помог Чарльзу Уоткинсу два года назад? И разве он не выплатил тебе весь долг до последнего пенни? Да, выплатил, а ты, милостью божьей, осчастливил всю семью! И миссис Уоткинс молится за тебя и благословляет тебя по сей день, и мне кажется, поэтому у нас с тех пор так хорошо все спорится. И я нисколечко, ну нисколечко, не сомневаюсь, что поэтому тебя и сделали генерал-майором, - говорила любящая супруга.
Ну, а так как убедить Мартина Ламберта сделать доброе дело было не слишком трудно, то он и в этом случае довольно быстро дал себя уговорить и, порешив, что ему надо обратиться к своему другу Джеймсу Вулфу и вместе с ним взять Гарри на поруки, тут же надел шляпу, пожал руку Тео, которая, кажется, уже разгадала его намерения (а быть может, эта дуреха-маменька успела проболтаться), поцеловал румяную щечку малютки Этти и вышел из комнаты, покинув дочек и супругу, которая, впрочем, тут же поспешила за ним следом.
Оставшись с ним наедине, восхищенная матрона не смогла сдержать наплыва чувств. Обвив руками шею муженька, она в одно мгновенье запечатлела на его лице более сотни поцелуев, призвала на его голову благословение божье, обильно оросила слезами его плечо и за этим сентиментальным занятием была застигнута врасплох старой миссис Куиггет, экономкой лорда, которая, спеша куда-то по хозяйству, была, думается мне, немало удивлена, наткнувшись на эту супружескую идиллию.
- Мы немножко повздорили, а теперь вот решили помириться! Пожалуй, не стоит трубить об этом на всех перекрестках, миссис Куиггет, - сказал генерал, направляясь к выходу.
- Кто бы мог подумать! - проговорила похожая на старого какаду миссис Куиггет и издала хрипловатый резкий смешок, что еще больше увеличило ее сходство с этой белой, горбоносой, крайне долгоживущей птицей. - Кто бы мог подумать! - повторила она, продолжая смеяться, и так хлопнула себя по худым бокам, что зазвенели все привязанные к поясу ключи и, как могло показаться, даже ее старые кости.
- О, Куиггет! - всхлипнула миссис Ламберт. - - Какой это человек!
- Вы поссорились, а потом помирились, сударыня? Значит, все в порядке.
- Поссорилась - с ним? Никогда не слыхала, чтобы он так безбожно врал. Мой генерал настоящий ангел, Куиггет. Я готова упасть перед ним на колени и целовать его сапоги. Да, да! Никогда еще на всем белом свете не было такого доброго человека, как мой генерал. И за какие только заслуги достался мне такой хороший муж! И как это судьба послала мне такого прекрасного человека!
- Сдается мне, сударыня, что вы ему под пару, - проскрипел старый какаду. - А что прикажете подать вам сегодня на ужин?

Когда генерал Ламберт с большим опозданием вернулся в этот вечер к ужину и поведал обо всем, что произошло, - и как был освобожден Гарри, и как его воскресший из мертвых брат явился, чтобы прийти к нему на помощь, - весть эта, как вы легко можете себе представить, привела в великое волнение все семейство. Если супруг миссис Ламберт и прежде был сущий ангел, то что же сказать про него теперь? Если утром супруга готова была облобызать его сапоги, то до какого самозабвенного восторга могла она дойти к вечеру?
Малютка Этти подходит, молча прижимается к отцу и отпивает глоточек из его рюмки. Лица супруги и Тео сияют от счастья, как две луны в полнолуние... А по окончании ужина все четверо, как по сигналу, опускаются на колени и возносят благодарственные хвалы, исполнившись той чистой радости, какую, как нам известно из Писания, испытывают ангелы при виде раскаявшихся грешников. И в этот миг раздается громкий стук в дверь. Кто бы это мог быть? Милорд в деревне, за много миль от города. Уже перевалило за полночь, так запоздали они сегодня с ужином, так заболтались, сидя за столом! Но мне кажется, миссис Ламберт уже догадалась, кто там, за дверью.
- Это Джордж, - говорит некий молодой человек, представляя другого, вошедшего с ним. - Мы были у тетушки Бернштейн, а потом решили, что не можем лечь спать, пока не выразим своей благодарности и вам тоже, тетушка Ламберт. Дорогая, дорогая, хорошая... - Дальнейшая речь становится нечленораздельной. Тетушка Ламберт целует Гарри. Тео поддерживает побледневшую как смерть Этти и трясет ее, чтобы привести в чувство. Джордж Уорингтон стоит, сняв шляпу, а затем (после того как Гарри представил его) подходит к миссис Ламберт и целует ей руку. Генерал смахивает слезу. Все счастливы и растроганы, в чем я вас торжественно заверяю. Таков счастливый удел великодушных сердец, когда обида забыта, мир восстановлен и любовь, казалось утраченная навек, торжествует вновь.
- Мы прямо от тетушки Бернштейн, - увидели свет у вас в окнах и были просто не в силах отправиться на покой, не пожелав вам всем доброй ночи, - говорит Гарри. - Верно, Джордж?
- Вот уж поистине замечательный сюрприз препод-несли вы нам перед отходом ко сну, мальчики, - говорит генерал. - А когда вы придете к нам пообедать? Завтра?
Нет, завтра они обедают у госпожи Бернштейн. В таком случае - послезавтра? Да, они дают обещание прийти послезавтра, и это и есть тот самый день, с которого мы начнем нашу главу, и тот самый обед, на который мы уже имели честь пригласить нашего читателя вместо полковника Джеймса Вулфа, отлучившегося по делам сугубо личного свойства.
С какой целью? - спросите вы. О вет, не для того, чтобы просто отобедать, нет, но еще и прослушать Сообщение мистера Джорджа Эсмонда-Уорингтона, которое он, несомненно, собирается сделать. Ну вот все и расселись и, как видите, - не в роскошной столовой милорда, но в маленьком уютном кабинете (а быть может, это гостиная?) окнами на улицу. Уже убрали со стола, генерал уже провозгласил здоровье короля, слуги покинули комнату, гости полны внимания, и мистер Джордж, откашлявшись и зардевшись легким румянцем, приступает к рассказу:
- Мне вспоминается сейчас, как на совете у нашего генерала некий маленький филадельфиец, чей ум и проницательность мы не раз имели возможность отмечать, возражал против проведения той самой военной операции, плачевный исход которой полностью доказал его правоту.
"Разумеется, - говорил он, - когда войска вашего превосходительства достигнут форта Дюкен, эта небольшая слабая крепость никак не сможет оказать сопротивление такому генералу, такой армии и такой артиллерии. Но берете ли вы в расчет, сэр, все трудности похода? Вашему превосходительству придется пробираться через девственные леса, где не ступала нога человека, вам придется самим прокладывать себе дорогу, и ваше войско растянется не меньше чем на четыре мили. Во время продвижения через лес ваши ослабленные этим обстоятельством солдаты будут подвергаться бесчисленным нападениям с тыла, с фронта и с флангов - нападениям неприятеля, который будет для вас невидим и неуловим и чей опыт в ведении такого рода войн сделал его чрезвычайно искусным в устройстве засад".
"Вздор! - сказал генерал. - Эти дикари могут навести страх на вашу необученную милицию ("Чрезвычайно вам признателен, ваше превосходительство, за столь лестный отзыв", - подумал, вероятно, сидевший за столом мистер Вашингтон), но регулярная армия его величества никогда не дрогнет перед индейцами".
"От всего сердца надеюсь, что вы правы, сэр", - отвечал мистер Франклин со вздохом, чем вызвал, конечно, кривые усмешки на лицах всех приближенных генерала, ибо как мог этот почтмейстер, этот нахальный штатский позволить себе высказать суждение о вещах, в которых он ровным счетом ничего не смыслит.
Мы все презирали примкнувших к нам индейцев, и наш командир невысоко ставил их службу. Своим возмутительным обращением с индианками наши офицеры восстановили против себя дружественных нам вождей, и в конце концов их осталось на нашей стороне не больше семи-восьми человек. Имей мы в тот роковой день, девятого июля, впереди сотни две индейцев, исход боя мог бы быть иным. Они отбили бы атаку индейцев, сражавшихся на стороне французов, и не дали бы возникнуть тому паническому бегству, которое вслед за этим нападением последовало. Теперь уже известно, что французы готовились сдать форт, никак не рассчитывая его удержать, и даже сами индейцы, сражавшиеся на их стороне, возражали против столь отчаянного шага, как нападение на такого превосходящего по своим силам противника, как мы.
Я находился там же, где наш генерал, - с главными силами, - когда впереди началась пальба, и адъютанты один за другим поскакали туда. Первая атака неприятеля была успешно отбита нашими передовыми частями, и наши солдаты ликовали и кричали "ура". Но вскоре наш огонь ослабел, а на нас со всех сторон, из-за каждого дерева, из-за каждого куста стали лететь пули, поражая одного за другим. Мы шли правильным строем - застрельщики впереди, знамена и две небольшие пушки в центре, обоз с крепким охранением замыкал тыл; сначала, две-три мили, нам приходилось продвигаться но открытой местности шириной в полмили, по обе стороны которой тянулись густые заросли. Некоторое время нам палили прямо в лоб, но затем, довольно скоро, противник открыл стрельбу и с флангов - из леса. Наши ряды стали быстро редеть, причем офицеров было уложено больше, чем солдат. На первых порах, как я уже сказал, солдаты кричали "ура" и отстреливались, и наши пушки даже открыли огонь по лесу и, казалось, заставили замолчать засевших в засаде французов. Но потом ружейная стрельба из-за укрытия началась снова. Наши ряды дрогнули, солдаты, невзирая на приказы и крики генерала и офицеров, посылавших их вперед, сбились в кучу и принялись беспорядочно палить в чащу, что, конечно, не достигало цели. Авангард повернул и побежал назад, к главным силам. Многие солдаты были ранены, другие просто испуганы; они кричали, что там, впереди, пять тысяч французов и без числа этих дьяволов-индейцев, которые дико вопят, бросаются на наших поверженных на землю солдат и снимают с них скальпы. Из леса к нам доносились крики индейцев, а наши люди продолжали падать, сраженные летящими оттуда пулями. Теперь уже никакая сила не могла заставить их идти вперед. Из всех адъютантов, посланных командиром, ни один не вернулся обратно. Наконец пришел и мой черед: я был послан к капитану Фрезеру, находившемуся в авангарде, с депешей, которую ему не суждено было получить, а мне - доставить.
Я не прошел и тридцати ярдов, как был ранен пулей в ногу и упал на землю. Помню, как навстречу нам хлынула лавина индейцев, а за ними - французы; индейцы издавали свой дьявольский военный клич, а французы казались не менее разъяренными, чем их союзники-дикари. С изумлением и горечью отметил я, как мало белых мундиров было на поле битвы. От силы десятка два французов пробежало мимо меня, да и всего в этом проклятом сражении, где два храбрейших полка англичан были разбиты наголову, французов участвовало не больше пятидесяти человек.
Один из их солдат, не то индеец, не то француз, ибо на нем были мокасины, белый французский мундир и кокарда, увидав меня, простертого на земле, остановился и, подняв ружье над головой, бросился ко мне с явным намерением размозжить мне череп прикладом, а потом очистить мои карманы. При мне был пистолет, которым снабдил меня Гарри, когда я отправлялся в поход. По счастью, он лежал неподалеку, и я смог до него дотянуться. Я успел схватить его, и француз упал, сраженный пулей, ярдах в шести от меня. На этот раз я был спасен, но из раны лилась кровь, и силы мои иссякли. Когда я попытался снова зарядить пистолет, рука моя повисла, как плеть, я выпустил оружие и едва не лишился чувств.
Все мутилось у меня в голове, в ушах глухо отдавались выстрелы и крики индейцев; я лежал, истекая кровью, и вдруг увидел перед собой индейца: он обшаривал тело убитого мною француза и все посматривал на меня. Для начала он занялся мародерством: вывернул у француза карманы, разорвав на нем мундир, а затем снял с него скальп и, держа в зубах окровавленный нож, двинулся ко мне. Словно во сне или как сквозь туман, я увидел, что он приближается, и был не в силах оказать ему сопротивление, не мог даже пошевельнуться.
Он уже придавил коленом мне грудь, окровавленной рукой схватил меня за волосы, оторвав мою голову от земли, и в это мгновение я увидел за его спиной пробегавшего мимо французского офицера.
Милосердный боже, это был молодой Флорак - один из моих секундантов на дуэли в Квебеке!
"A moi {Ко мне! (франц.).}, Флорак! - крикнул я. - C'est Georges! Aide-moi! {Это Джордж! Помоги мне! (франц.).}
Он остановился, услыхав мой крик, и бросился ко мне. Схватив за плечо индейца, он приказал ему отпустить меня. Но индеец не понимал по-французски или делал вид, что не понимает. Он еще крепче ухватил меня за волосы и, размахивая окровавленным ножом, показывал французу, чтобы тот не мешал ему расправляться с его добычей. Я же мог только жалобно воскликнуть снова:
"A moi!"
"Ah, canaille, tu veux du sang? Prends!" {А, каналья, ты хочешь крови? Получай! (франц.).} - с проклятием крикнул Флорак, и индеец, испустив стон, повалился мне на грудь, пронзенный насмерть шпагой Флорака.
Мой друг поглядел по сторонам.
"Eh, la belle affaire {Ого, хорошенькое дельце! (франц.).}, - сказал он. - Куда ты ранен, в ногу?" Он тут же крепко перетянул мне ногу своим шарфом. "Они убьют тебя, если ты попадешься им на глаза. Ah, tiens! {Вот что! (франц.).} Надевай этот мундир и шляпу с белой кокардой. Позови на помощь по-французски, когда будут проходить наши. Они примут тебя за француза. Назовись Брюнэ из Квебекского добровольческого полка. Да хранит тебя бог, Брюнэ. А я должен тебя оставить. Это генеральный debacle {Разгром (франц.).}, и ваши красные мундиры удирают от нас, мой мальчик".
Ах, какое поражение это было! Какой позорный день для Англии!
Грубая повязка, наложенная Флораком, приостановила кровотечение; этот добрый малый помог мне сесть, прислонив меня к дереву, зарядил мой пистолет и положил его рядом со мной, чтобы я мог постоять за себя, если еще какому-нибудь мародеру вздумается на меня напасть. Потом он дал мне напиться из тыквенной фляги, взяв ее у незадачливого французского солдата, вознамерившегося убить меня и поплатившегося за это жизнью, и первый же глоток сразу освежил меня и поднял мой дух. Флорак сделал пометку на дереве, к которому меня прислонил, огляделся по сторонам, стараясь удержать в памяти кое-какие приметы местности, чтобы потом по ним разыскать меня, и бросился догонять свою часть.
"Ты видишь, как я люблю тебя, Джордж, - сказал он мне на прощанье, - в такую минуту я все же задержался здесь ради тебя". Не припомню, говорил ли я тебе, Гарри, что Флорак был мне в какой-то мере обязан. В Квебеке я выиграл у него некоторую сумму в карты (согласившись играть после долгих упрашиваний с его стороны), и он оказался в трудном положении, так как расплатиться ему было нечем; тогда я взял его расписку, раскурил ею трубку и простил ему долг. Как видите, сэр, вы не единственный азартный игрок в нашей семье.
Вечером этого трагического дня, когда преследование нашего отступающего войска закончилось, этот- верный своему слову малый вернулся за мной вместе с двумя индейцами, на поясе у которых болтались еще дымящиеся от крови скальпы, и сказал им, что я - француз, его брат, был ранен днем в сражении, и теперь меня надо отнести в форт. Они уложили меня на одно из своих одеял и потащили куда-то; я стонал, а верный Флорак шел рядом. Оставь он меня с ними одного, они, разумеется, тотчас опустили бы меня на землю, обшарили бы мои карманы и прибавили бы мой скальп к окровавленным трофеям, снятым с каких-то злополучных бедняг. Флорак пообещал индейцам напоить их в форте коньяком, если они благополучно доставят меня туда. Об этом путешествии у меня сохранилось лишь самое смутное воспоминание, - боль от раны в ноге была непереносима, и я несколько раз терял сознание. Наконец наш путь был окончен. Меня доставили в форт, в бревенчатую хижину коменданта, и уложили на койку Флорака.
Мое полубесчувственное состояние было для меня спасением. Меня принесли в форт под видом раненого французского солдата из гарнизона. Впоследствии я узнал, что в то время, когда я лежал в горячке, несколько пленных, захваченных во время ужасного нашего поражения, были доставлены под стены Дюкена, где индейцы подвергли их пыткам, безжалостно убили и сожгли на глазах у гарнизона.
Легко себе представить, в какой страх и трепет повергал рассказ Джорджа внимавших ему с глубоким сочувствием слушателей. Тео, схватив руку Этти, глядела на Джорджа совершенно потрясенная. А Гарри, ударив кулаком по столу, воскликнул:
- Проклятые краснокожие! Негодяи, убийцы! Нам не будет покоя, покуда их всех не переловят!
- В Пенсильвании, когда я оттуда уезжал, была предложена награда в сто тридцать долларов за каждый индейский скальп, - задумчиво проговорил Джордж. - И пятьдесят - за женский.
- Пятьдесят за женский, душа моя? Вы слышите, миссис Ламберт? - сказал полковник, приподнимая пальцами локоны жены.
- Негодяи, убийцы! - повторил Гарри. - Надо с ними покончить, сэр! Раз и навсегда!
- Не знаю, как долго провалялся я в лихорадке, - продолжал Джордж. - Когда сознание возвратилось ко мне, моего дорогого Флорака уже не было со мной. Его рота была направлена против одного английского форта на территории Пенсильвании, который французы хотели захватить. К тому времени, когда я настолько оправился, что уже мог задавать вопросы и понимать, что мне отвечают, в Дюкене оставалось не больше тридцати европейцев. Этот форт легко можно было бы отбить обратно, если бы у нас хватило духу возвратиться туда после такого поражения.
Там, на берегу реки, мой старинный враг - малярия - снова ополчился на меня. Я выжил просто чудом. Если бы не доброта одной метиски, которая, сжалившись надо мной, принялась меня выхаживать, мне бы никогда не встать с одра болезни и бедняга Гарри в самом деле стал бы тем, кем он себя считал еще вчера - единственным оставшимся в живых сыном нашей матушки и единственным наследником деда.
Я помнил, что Флорак, укладывая меня на свою постель, сунул мне под подушку мои часы, деньги и кой-какие бывшие при мне безделицы. Когда сознание возвратилось ко мне, я обнаружил, что все это исчезло. Угрюмый старик-сержант - единственный остававшийся в хижине французский офицер - с проклятием заявил мне, что я должен еще благодарить бога, раз мне удалось уцелеть. Если бы не мой белый мундир и кокарда, сказал он, я бы разделил судьбу других каналий из страны ростбифов, вполне ими заслуженную.
Когда я начал выздоравливать, в форте уже почти не оставалось гарнизона. Индейцы, обогатившись взятой у англичан добычей, покинули форт, а большая часть французских солдат была направлена на север. Мой добрый Флорак вынужден был по долгу службы покинуть меня, препоручив заботам сержанта-инвалида. Мосье де Контркер тоже ушел на север с одной из экспедиций, сдав командование фортом Дюкен старому поручику по имени Мюзо.
Этот Мюзо очень давно покинул Францию и служил в колониях. Он, по-видимому, пользовался не слишком хорошей репутацией у себя на родине и знал, что при существующей там системе во всем отдавать предпочтение людям благородного происхождения ему не приходится рассчитывать на продвижение по службе и повышение в чине. Думаю, что это он распорядился моими гинеями, точно так же, как и моими часами, которые я увидел однажды у него на комоде, зайдя к нему в комнату.
Мы с мосье Мюзо в общем неплохо поладили. Я сказал ему, что моя мать даст за меня щедрый выкуп, если он сумеет отправить меня домой или обменять, и эта мысль, как видно, разожгла его алчность, ибо, когда я еще лежал в лихорадке, он, зная, что зимой сюда приедет охотник за мехами, согласился, чтобы я отправил матери письмо и сообщил, что нахожусь в плену у индейцев и меня можно выкупить, но никак не меньше, чем за десять тысяч ливров, при этом он потребовал, чтобы письмо было написано по-французски, дабы он мог его прочесть.
Тщетно твердил я ему, что являюсь пленным Его Величества, христианнейшего короля Франции и со мной должны обращаться как с джентльменом и офицером. Мюзо бранился и клялся, что письмо должно быть написано именно так и никак иначе, или он его не отправит, а меня, если я буду раздумывать, выкинет из форта или поручит нежным заботам своих жестоких союзников - индейцев. И разговаривать с охотником он разрешил мне не иначе, как в его присутствии. Жизнь манит, и свобода сладостна. Некоторое время я пытался противиться ему, но меня все еще трепала лихорадка, я был ослаблен болезнью и в конце концов согласился написать такое письмо, какого этот негодяй от меня требовал, и охотник отбыл с моим посланием, пообещав за три недели доставить его моей матери в Виргинию.
Прошло три, шесть, двенадцать недель. Посланец не возвращался. Зима пришла и ушла, и все наши маленькие садики вокруг форта, где французские солдаты, перекопав маисовые поля, посадили яблони, персиковые и другие фруктовые деревья, стояли в полном цвету. Одному небу известно, как тягостно влачились мои дни!
Когда здоровье мое пошло на поправку, я принялся рисовать портреты: наших гарнизонных солдат, метиски и ее ребенка (прижитого с Мюзо) и самого Мюзо, которому - со стыдом должен вам признаться - я польстил самым непозволительным образом. В форте нашлась старая гитара; подыгрывая себе на ней, я пел кое-какие запомнившиеся мне французские песенки и всеми способами старался снискать расположение моих тюремщиков. В этих занятиях месяц проходил за месяцем, а охотник все не возвращался.
Наконец до пас долетела весть, что он был застрелен в Мэриленде какими-то индейцами, союзниками англичан. Все мои надежды на выкуп приходилось отложить еще на много месяцев. Мюзо помрачнел и стал обращаться со мной очень грубо, особенно после того, как сержант подлил масла в огонь, сказав ему, что его метиска слишком ко мне расположена... Боюсь, что эта бедняжка и в самом деле была ко мне неравнодушна. Испытывая к ней признательность, я неизменно обращался с ней очень ласково, и мои скромные достоинства казались чем-то необычайным в ее глазах; к тому же я был болен и несчастен, а это всегда пробуждает в сердцах женщин сочувствие.
Пленник, прикованный к постели болезнью, его свирепый тюремщик и молодая женщина, тронутая несчастной участью пленника, - не правда ли, при наличии трех таких персонажей вы вправе ждать развития душераздирающей трагедии. Вы, мисс Этти, по-моему, уже готовы высказать догадку, что эта женщина спасла мне жизнь.
- Ну, разумеется, это она вас спасла! - восклицает мать семейства.
- А какой иначе мог быть от нее толк! - говорит Этти.
- А вы, мисс Тео, уже, конечно, нарисовали себе мысленно портрет этакой темноволосой красавицы, не так ли? Этакой быстроногой охотницы...
- Дианы с младенцем, - замечает полковник.
- ...которая рыщет по лесам и лугам с целой свитой своих нимф, - этакой королевы лесов, чья меткая стрела без промаха разит свою жертву! И вы, конечно, уже решили, - вижу по вашим глазам, - что я без памяти влюблен в нее.
- Что ж, вероятно, это была очень интересная особа, мистер Джордж, - отвечает Тео, заливаясь краской.
- Ну, а что вы скажете о темноволосой красавице с кожей цвета красного дерева, с длинными прямыми волосами, чаще всего напомаженными каким-то пахучим жиром, чрезвычайно неприятным на близком расстоянии, с маленькими глазками, широкими скулами, плоским носом, нередко украшенным продетым в него кольцом, с многочисленными нитками стеклянных бус вокруг коричневой шеи, с изящной татуировкой на щеках и на лбу, с великой любовью к нарядам и неумеренным пристрастием к... уж не знаю, признаваться ли вам в этом?
- К кокетству? Я так и знала, что вы это скажете! - заявила мисс Этти.
- К виски, моя дорогая мисс Эстер! И это ее пристрастие разделял и мой тюремщик. Когда я был в фаворе у мосье Мюзо, не одну ночь довелось мне провести с этой парой, и частенько видел я, как они напивались вместе - да так, что роняли кружки, из которых пили. Во время этих ночных развлечений они принимались то петь, то танцевать, то миловаться, то ссориться и тогда все переворачивали вверх дном, и снова кружки летели на пол. Когда Мюзо ко мне благоволил, он приглашал меня разделить с ним компанию, потому что, радея о своем достоинстве и не желая, чтобы кто-нибудь из солдат явился свидетелем этих сцен, он всех их держал от себя на расстоянии.
До тех пор, пока еще ничего не было известно о судьбе охотника и моего послания на родину и мы с Мюзо оба ждали выкупа, он обращался со мной довольно сносно, - позволял мне разгуливать по форту и даже выходить за его стены в поле или в садик, впрочем, всякий раз беря с меня слово возвратиться до отбоя. А я позволил себе прибегнуть к маленькой хитрости, за которую, надеюсь, вы не будете судить меня слишком строго: зимой после болезненного воспаления пуля у меня вышла и рана тут же затянулась, однако я продолжал ходить, прихрамывая, как калека. Я ковылял, опираясь на две палки, и беспрестанно ахал и охал, в ожидании того дня, когда смогу порадовать свои ноги хорошей пробежкой.
Но Мюзо, мало-помалу теряя надежду, что наш гонец возвратится, стал обращаться со мной крайне свирепо. Он воображал, что охотник сам получил выкуп и сбежал с ним. Разумеется, он приготовился решительно отрицать свою причастность к этой сделке, в случае если мое послание будет перехвачено. Его обращение со мной менялось в зависимости от того, что брало в нем верх - надежда или страх, а иной раз просто от дурного или хорошего настроения. Временами он держал меня взаперти по нескольку дней кряду, затем приглашал выпить с ним за ужином, а там начинал поносить мою нацию и вызывать меня на ссору или же впадал в плаксивую сентиментальность и принимался вспоминать свою родную Нормандию, где мечтал приобрести клочок земли и провести остаток дней в счастье и благоденствии.
"Эх, мосье Мюзо! - сказал я ему. - За десять тысяч ливров вы, верно, могли бы купить себе недурной участок у себя на родине? И вы их получите в виде выкупа, если дадите мне уйти. А ведь через месяц-другой вас могут перевести отсюда, и тогда прости-прощай денежки и ваш клочок земли в Нормандии! Вам бы следовало положиться на честное слово джентльмена и порядочного человека. Дайте мне возможность вернуться на родину, и я обещаю вам, что десять тысяч ливров будут вручены любому указанному вами доверенному лицу в Квебеке или во Франции".
"Ах ты, мошенник! - зарычал он. - Ты хочешь испытать мою честность? Ты думаешь, что французский офицер позволит подкупить себя? Вот запру тебя в каземат, а утром велю расстрелять!"
"Но за мой бедный труп вам никак не выручить десяти тысяч ливров и доброго клочка земли с маленьким домиком в Нормандии..."
"И с вишневым садиком, - sacrebleu! {Приблизительно: "Будь я проклят!" (франц.).} - и даже хорошей порции рубцов a la mode du pays! {Здесь: по-нормандски (франц.).} - воскликнул Мюзо и всхлипнул.
Такие диалоги повторялись у нас снова и снова, и Мюзо то сажал меня под домашний арест, то приглашал на следующую ночь к себе ужинать и возвращался к разговору о Нормандии, сидру и рубцам a la mode de Caen {Как их готовят в Кане (франц.).}. Теперь, когда мой друг уже мертв...
- Его повесили, я надеюсь? - не выдержал полковник Ламберт.
- У меня нет надобности держать это дело в секрете. Я был бы счастлив предложить дамам трагическую повесть об исполненном опасностей побеге, о том, как я перерезал всех часовых в форте, перепилил тюремную решетку в окне, уничтожил десятка полтора бдительных стражей, избежал тысячи опасных ловушек и наконец обрел свободу. Но на этот раз за мной не числится никаких подвигов, и должен признаться, что только благодаря подкупу, и ничему другому, я нахожусь сейчас здесь, с вами.
- Но ведь ты же стал бы сражаться, Джорджи, если бы привелось! - воскликнул Гарри. - И в конце-то концов, не мог же ты одолеть целый гарнизон! - Но, говоря так, мистер Гарри залился жарким румянцем.
- Нет, вы только поглядите на дам, как они разочарованы! - сказал полковник Ламберт. - Миссис Ламберт, кровожадная вы женщина, признайтесь, что вы разочарованы, - вам не преподнесли рассказа о хорошей схватке, А посмотрите на Этти - она, по-моему, крайне рассержена тем, что мистер Джордж не пристрелил коменданта.
- Но вы же сами хотели, чтобы его повесили, папенька! - вскричала мисс Этти. - А я, разумеется, всегда хочу того же, чего и вы.
- Позвольте, милостивые государыни! - сказал Джордж, тоже слегка покраснев. - Посмотреть сквозь пальцы на побег пленного - это не такое уж страшное преступление. Ну, а деньги... не одни только французы, но и представители других наций позволяли себя подкупать. Что касается меня, то я склонен простить мосье Мюзо за то, что он дал мне свободу. Угодно ли вам узнать, как все это произошло? Вы видите, мисс Этти, не останься я тогда в живых, как бы я мог поведать теперь обо всем этом вам?
- О, Джордж!.. Прошу прощенья, я хотела сказать, мистер Уорингтон! Право же... я совсем не то имела в виду! - воскликнула Эстер.
- Не надо просить у меня прощения, дорогая мисс Этти. Меня никогда не удивляло и не огорчало, если кому-нибудь Гарри был больше по сердцу, нежели я. Он заслуживает самой нежной привязанности со стороны любого мужчины и любой женщины. Смотрите, теперь пришла его очередь покраснеть, - сказал Джордж.
- Продолжай, Джорджи, расскажи им о том, как ты спасся из Дюкена! - воскликнул Гарри.
Позже, оставшись с миссис Ламберт наедине, он признался ей по секрету:
- Вы понимаете, он теперь все время твердит, что ему не следовало воскресать из мертвых, и утверждает, что я лучше его. Подумать только, миссис Ламберт, я - пустой, жалкий повеса - лучше его! Какой вздор!


^TГлава LII,^U
intentique ora tenebant {В которой внимают, затаив дыхание (лат.).}

- Месяц за месяцем тянулась наша тоскливая жизнь в форте; у меня с комендантом по-прежнему происходили стычки и примирения, по-прежнему мы коротали вечера с помощью засаленной колоды карт и разыгрывали унылые дуэты - он на своей астматической лютне, я на своей надтреснутой гитаре. Бедняжка краснокожая по прозвищу Лань получала свои колотушки и свои порции спиртного, в зависимости от того, чем благоволил наградить ее господин и повелитель, нянчила своего младенца, пестовала супруга с его подагрой и пленника с его малярией, и так оно шло день за днем до начала прошлой осени, когда к нам наведался еще один охотник и сообщил коменданту столь важную новость, что она привела в волнение весь наш небольшой гарнизон: маркиз де Монкальм выслал довольно крупный отряд для несения гарнизонной службы в фортах, уже находящихся в руках французов, и для захвата тех, коими еще владел неприятель - то бишь англичане. Войска покинули Квебек и Монреаль и с артиллерией и большими запасами провианта и амуниции двигались на судах по реке Святого Лаврентия и по озерам.
Мюзо предстояло передать комендантский пост офицеру более высокого ранга, и я мог ожидать, что тот либо обменяет меня на какого-нибудь пленного француза, либо выдаст индейцам в отместку за многочисленные примеры жестокого обращения наших войск с офицерами и солдатами неприятеля. В гарнизоне с нетерпением ждали прибытия этого подкрепления: вот когда они двинутся на Пенсильванию и на Нью-Йорк, захватят Олбани и Филадельфию и загонят английских ублюдков в море, после чего вся Америка, от Миссисипи до Ньюфаундленда, будет принадлежать им!
Все это звучало крайне победоносно, однако грядущие триумфы французского оружия почему-то мало вдохновляли мосье Мюзо.
"Эх, комендант, - сказал я, - все это fort bien {Прекрасно (франц.).}, что же в таком случае станется с вашей фермой в Нормандии, вашей кружкой доброго сидра и рубцами a mode de Caen?"
"Да, так-то оно так, мой garcon {Мальчик (франц.).}, - отвечал он. - Ну что станется с тобой, когда на смену бедному старому Мюзо придет другой? Не все офицеры такие добрые товарищи, как я. Таких добросердечных людей, как Мюзо, не так-то много на свете. Когда здесь разместят большой гарнизон, ты думаешь, тебе будут давать такие же поблажки, какие ты получал от честною Мюзо? Да тебя запрут в хлеву, как свинью, оставленную на убой. Ручаюсь, что ты поплатишься своей шкурой за то, что ваши разбойники-колонисты сделают с каким-нибудь из наших офицеров, когда он попадет к ним в руки. Тебя выдадут нашим краснокожим союзникам - братьям вот этой краснокожей Лани. Разве ты не видел, что сделали с твоими соотечественниками, которых взяли в плен в битве с Брэддоком? Из всех кар, какие выпали им на долю, костер был самой легкой, ma foi {Честное слово (франц.).}, верно я говорю, Лань?"
И он, посмеиваясь, принялся расписывать всевозможные пытки, которым подвергали пленных: им выжигали глаза, вырывали ногти и зубы, отрубали ноги и руки, рассекали туловище... Вы как будто побледнели, мисс Тео? Что ж, я готов пощадить вас и воздержаться от подробного описания уготованных мне пыток, которые столь любезно живописал честный Мюзо.
Однако описание всех этих ужасов волновало Лань далеко не так сильно, как вас, сударыни. Лань уже насмотрелась на все это в свое время. Она была из племени сенеков, чьи селенья расположены вблизи большого водопада, между Онтарио и Эри; это племя сражалось и на стороне англичан, и против них, и одновременно воевало и с другими племенами, и едва ли можно было установить, кто проявлял большую кровожадность - белые или краснокожие.
"Вы правы, комендант, они, бесспорно, могут сварить меня живьем или нарубить из меня котлет, - холодно отвечал я. - Но, повторяю, вы при этом уже никогда не получите своей фермы в Нормандии".
"Ступай принеси бутылку виски, Лань!" - приказал Мюзо.
"Однако сейчас ведь еще не поздно. Я щедро вознагражу того, кто возьмется сопровождать меня до дома. И повторяю: честью своей ручаюсь вам, что вручу десять тысяч ливров1 тому... ну, кому бы? Да любому, кто предъявит мне какой-нибудь опознавательный знак... Хотя бы, скажем, мои часы и печатку с гербом моего деда... которые я видел где-то здесь в форте у кого-то в сундучке".
"Ah scelerat! {Ах ты, злодей! (франц.).} - зарычал комендант и хрипло расхохотался. - А ты глазаст! Только на войне всякая добыча законна!"
"Подумайте о доме у себя на родине в деревне и о хорошем выпасе с полудюжиной коров неподалеку от дома... О хорошем фруктовом садике, полном спелых плодов".
"Жавот сидит на крылечке со своею прялкой, и тут же двое-трое пострелят с щечками, красными, как яблоки! О, моя родная деревня! О, моя матушка! - захныкал комендант. - Лань, живей, давай сюда виски!"
Весь вечер комендант пребывал в глубоком раздумье, и Лань тоже была грустна и молчалива. Она сидела в стороне с младенцем на руках, и, поглядывая на нее, я всякий раз замечал, что ее взгляд прикован ко мне. Потом несчастный малыш расплакался, и Мюзо, как всегда, бранясь и сквернословя, прогнал Лань в ее каморку, где она ютилась вместе со своим дитятей. Когда Лань ушла, мы с ним поговорили откровенно, и я представил этому господину такие доводы, против которых его алчность никак не могла устоять.
"А почем ты знаешь, что охотник станет тебе помогать?" - спросил Мюзо.
"Это уж моя тайна", - сказал я. Но теперь-то я больше не связан словом и могу, если пожелаете, открыть эту тайну вам. Когда охотники приходят в поселение для заключения торговых сделок, они частенько остаются тут на два-три дня, чтобы отдохнуть, выпить и повеселиться, и нашему новому знакомцу этот обычай тоже пришелся по нраву. Он играл в карты с солдатами, обменивал у них свои меха на спиртное, пел, плясал, - словом, развлекался в форте как мог. Я как будто уже говорил вам, что солдатам нравилось слушать мои песни, а так как делать мне все равно было нечего, то я часто пел им и бренчал на гитаре; иной раз мы задавали целые концерты: солдаты принимались петь хором или танцевать под мою немудреную музыку, пока дробь барабана, возвещавшая отбой, не клала конец нашему веселью.
Наш гость-охотник присутствовал как-то на одном из таких концертов, и я решил прощупать его - не понимает ли он, случаем, по-английски. Когда мы истощили наш небольшой запас французских песен, я сказал:
"А теперь, ребята, я спою вам английскую песню". И на мотив старинной песенки "Там вдали за холмом", популярной в войсках Мальборо, которую так любил напевать мой добрый дед, я спел сочиненные мною скверные вирши: "Давно, давно я томлюсь в плену, и мне опостылел плен. Сто гиней я отдам, сто гиней, тому, кто даст мне свободу взамен".
"Что это ты поешь? - спросил охотник. - Я что-то не понял".
"Это любовная песенка - девушка обращается в ней к своему возлюбленному", - отвечал я. Но по озорному огоньку в его глазах я догадался, что он отлично все понял.
На следующий день, когда вокруг никого не было, охотник подтвердил мне, что я не ошибся в своей догадке: проходя мимо меня, он начал напевать - чуть слышно, но на вполне сносном английском языке: "Сто гиней тому, кто даст мне свободу взамен", - припев сочиненной мной накануне песенки.
"Если ты решился, - сказал он, - то и я готов. Я знаю, из каких ты мест и как туда добраться. Потолкуй с Ланью, она скажет тебе, что нужно сделать. Как? Ты не хочешь сыграть со мной? - И, вытащив колоду карт, он перешел на французский язык, - к нам приближались двое солдат. - Милорд est trop grand seigneur? Bonjour {Слишком важная птица? До свиданья (франц.).}.
И, отвесив мне насмешливый поклон, он пожал плечами и пошел дальше подыскивать себе партнеров и собутыльников.
Теперь я понял, что и Лань должна была служить посредником в предприятии, которое я затеял, и что Мюзо принял мое предложение. Бедняжка выполнила свою роль искусно и точно. С Мюзо мне даже не пришлось больше об этом говорить, - мы поняли друг друга. Индианка же давно получила возможность свободно сноситься со мной. Она выходила меня, когда я лежал раненый, ухаживала за мной во время моей болезни, убирала мою каморку и стряпала для меня. Ей разрешалось выходить за пределы форта - и к реке, и в поле, и на огороды, откуда она приносила овощи и зелень для нашего маленького гарнизона.
Проиграв в карты больше половины всех денег, вырученных за меха, охотник забрал свои запасы кремней, пороха и одеял и ушел. А через три дня после его ухода Лань дала мне понять, что для меня настало время cделать попытку вырваться на свободу.
Когда мой добрый Флорак доставил меня, раненого, в форт, он поместил меня в своей офицерской комнате и уступил мне свою постель. Когда все офицеры, за исключением старого поручика, покинули форт, мне было разрешено остаться в том же помещении, и временами я пользовался довольно большой свободой и даже получал приглашение разделить трапезу с своим захмелевшим тюремщиком, а иной раз меня держали под замком и на голодном пайке пленного. Жил я в маленьком бревенчатом домишке, совершенно таком же, как полдюжины других домишек форта. В форте имелось всего четыре легких пушки, и одна из них стояла на бастионе, как раз позади моего домишка. С этого бастиона к западу открывался вид на маленький островок у слияния двух рек - Огайо и Мононгахилы. На берегу, где был расположен форт Дюкен, как раз напротив острова росло несколько деревьев.
"Тебе видеть там деревья? - спросила меня Лань на своем ломаном французском языке накануне дня, назначенного для побега. - Он ждать тебя там, за деревья".
Днем двери моего домика не запирались, и Лань свободно могла приходить и уходить. Накануне побега она пришла с поля с мотыгой в руке и целой корзиной зелени и овощей для супа. Присев на скамейку возле моего крыльца, она поставила сбоку свою корзину и прислонила мотыгу к двери. Я стоял и разговаривал с ней, но был настолько несообразителен, что мне и в голову не пришло воспользоваться этой мотыгой, пока Лань попросту не зашвырнула ее через открытую дверь ко мне в комнату.
"Спрячь! - сказала она. - Скоро тебе нужна будет". И в этот же день к вечеру она указала мне на деревья. А на другой день она пришла ко мне и с чрезвычайно рассерженным видом принялась громко кричать:
"Милорд, милорд, почему не идешь комендант обедать? Он плохой, сердитый, Entendez-vous?" {Понимаете? - (франц.).} И, выкрикивая это, она просунула голову ко мне в комнату и бросила мне толстую веревку.
"Иду, Лань", - сказал я и заковылял следом за ней на своем костыле. Возле двери коменданта она шепнула мне: "Pour ce soir {Сегодня вечером (франц.).}", - и я понял, что час пробил. А Мюзо вроде как ничего и знать не знал. Откуда ему знать! Он хмуро взглянул на меня и сказал, что суп совсем простыл. Пристально на меня поглядывая, он болтал о разных пустяках, - и не только в присутствии слуги, но и потом, когда мы, оставшись одни, закурили трубки и принялись играть в пикет. А Лань, по своему обыкновению, забилась в угол.
Опорожнив бутылку виски, он сказал, - как мне показалось, довольно многозначительно, - что должен выпить еще стаканчик: оба мы, сказал он, должны выпить сегодня еще по стаканчику. И, встав из-за стола, он направился в соседнюю комнату, где держал свою огненную воду под замком - подальше от бедной Лани, ибо она никогда не могла устоять против искушения.
Как только он отвернулся, Лань приподнялась, а едва он скрылся за дверью, кинулась к моим ногам, покрыла поцелуями мою руку, прижала ее к своему сердцу и, обняв мои колени, оросила их слезами. Признаться, я был так потрясен этим немым проявлением нежной привязанности ко мне несчастного, одинокого создания, привязанности, о глубине и силе которой я даже не подозревал, что, когда возвратился Мюзо, я еще не сразу пришел в себя, хотя бедняжка Лань снова сидела в своем углу, завернувшись в одеяло.
Мюзо же, по-видимому, не заметил ничего странного ни в моем, ни в ее поведении. Мы снова сели за карты, но мысли мои были так далеко, что я едва отличал одну масть от другой.
"Я сегодня обыгрываю вас в пух и прах, милорд, - угрюмо сказал Мюзо. - Мы играем на честное слово".
"И на мое слово вы можете положиться", - отвечал я.
"Еще бы! Это единственное, что у вас есть!" - отвечал он.
"Мосье, - сказал я, - мое слово стоит десять тысяч ливров". И мы продолжали играть.
Наконец он заявил, что у него разболелась голова и он намерен лечь спать, и я понял это как приказ отправляться восвояси.
"Желаю вам хорошенько выспаться, mon petit milor {Мой маленький милорд (франц.).}, - сказал он... - Постойте, вы же упадете без костыля!" Он язвительно улыбнулся, и во взгляде его, устремленном на меня, блеснула насмешка. От волнения я совсем позабыл про свою хромоту и направился к двери таким упругим шагом, что ему мог бы позавидовать любой гренадер.
"Какая мерзкая ночь! - сказал он, выглянув наружу. И верно, собиралась гроза: выл ветер и гремел гром. - Принести фонарь, Лань, проводи милорда и запри его покрепче на замок!" Он постоял еще немного на пороге двери, глядя на меня, а из-за его плеча выглядывала бедняжка Лань.
В эту ночь лил такой дождь, что часовые попрятались по будкам, и никто не мешал мне заниматься своим делом. Моя хижина была сложена из глубоко врытых в землю столбов, соединенных между собой горизонтально положенными бревнами. Я должен был вырыть под бревнами подкоп, достаточно широкий, чтобы протиснуться в него. Я начал рыть, как только стемнело, и пробили вечернюю зорю, и было уже за полночь, когда моя работа стала подходить к концу: я просунул руку под бревна и почувствовал на ней капли дождя. После этого я работал еще часа два с особой осторожностью и наконец выбрался наружу, подполз к парапету и бесшумно накинул веревку на пушку. Сердце у меня, признаться, замирало, каждую секунду я ждал, что часовой заприметит меня и всадит добрую порцию свинца мне в спину.
Стена была всего двенадцати футов в высоту, и спуститься в ров не представляло особого труда. Некоторое время я еще выжидал, лежа во рву и вглядываясь во мрак: я старался различить реку и остров. Я слышал, как наверху прошел часовой, что-то мурлыча себе под нос. Скоро глаза мои привыкли к темноте, а затем взошла луна, передо мной засверкала река, и я увидел темные скалы и деревья возвышающегося над водой острова.
Со всей быстротой, на какую я только был способен, устремился я к указанной мне цели, стараясь поскорей достичь купы деревьев. О, какое облегчение испытал я, когда донесся до меня тихий голос, напевавший: "Кто даст мне свободу взамен".
В этом месте повествование мистера Джорджа было прервано. Мисс Тео, сидевшая за клавесином, повернулась к инструменту, и звуки старинной песенки огласили комнату, а все собравшиеся в этом тесном кругу весело подхватили припев.
- Наш путь, - продолжал рассказчик, - пролегал по ровной лесистой местности на правом берегу Мононгахилы и был хорошо знаком моему проводнику. Когда рассвело, мы выбрались из леса, и охотник, - он был известен под прозвищем "Серебряные Каблуки", - спросил меня, узнаю ли я это место. Перед нами расстилалось поле роковой битвы, где пал Брэддок и где летом прошлого года я чудом спасся от смерти. Телерь листва деревьев уже начинала окрашиваться роскошным багрянцем нашей прекрасной осени.
- Ах, братец! - вскричал Гарри, сжимая руку Джорджа. - Я играл в карты и глупо прожигал жизнь на Танбриджских водах и в Лондоне, в то время как мой Джордж пробирался сквозь нехоженые леса, спасая свою жизнь! Ну, какое же я ничтожество!
- Тем не менее я вовсе не считаю вас недостойным сыном вашей матушки, - мягко произнесла миссис Ламберт, и глаза ее увлажнились слезой.
Да и в самом деле, ведь если Гарри заблуждался, то его раскаяние, его любовь к брату, его бескорыстная радость и великодушие заставляли думать, что для бесхитростного и добросердечного молодого грешника еще не утрачена надежда на спасение.
- Здесь мы переправились на другой берег, - возвратился к своему повествованию Джордж, - и продолжали продвигаться дальше, вдоль западного склона Аллеганских гор. Это край величественных лесов, где растут дубы, и клены, и высокие тополя с кронами, начинающимися в сотне футов от земли. Нам приходилось прятаться не только от французских дозоров, но и от индейцев. Их преданность нам и прежде была сомнительной, а теперь они и вовсе были восстановлены против нас - отчасти из-за нашего с ними жестокого обращения, отчасти же потому, что французы разбили нас здесь наголову два года назад.
Я все еще был очень слаб, и мы пробирались сквозь эти девственные леса свыше двух недель, и день ото дня листва пламенела все больше. По ночам остро пощипывал мороз. Мы разводили костер, ложились к нему ногами и спали, закутавшись покрепче в одеяла. В это время года охотники, живущие в горах, начинают добывать сахар из кленов. Мы наблюдали не одну такую семью охотников, расположившуюся в кленовом лесу возле какого-нибудь горного потока. Они гостеприимно подзывали нас к своему костру и потчевали олениной. Так мы перевалили через два хребта - через Лорел-Хиллс и через Аллеганские горы. Последний день нашего путешествия привел меня и моего верного проводника в величественное и дикое ущелье Уиллс-Крик, зажатое между высоких, совершенно лишенных растительности отвесных скал, зубчатых, словно крепостные стены, с острыми, как шпили, вершинами, вокруг которых кружили орлы, охраняя свои гнезда в расщелинах.
И наконец мы спустились к Камберленду, откуда больше года назад начался наш поход и где теперь мы держали довольно большой гарнизон. О, поверьте, это был радостный день, когда я снова увидел английские знамена на берегах нашего родного Потомака!

^TГлава LIII,^U
в которой мы продолжаем пребывать в придворных кварталам города

Накануне вечером Джордж Уорингтон поведал госпоже де Бернштейн только что услышанную нами историю своих злоключений, вернее - некоторую ее часть, ибо старая дама на протяжении всего повествования не раз начинала клевать носом; но стоило только Джорджу умолкнуть, как она тотчас пробуждалась, заявляла, что все это необычайно интересно, и требовала, чтобы он продолжал. Молодой человек покашливал и запинался, что-то невнятно бормотал, краснел и без всякой охоты принимался рассказывать дальше, и, конечно, рассказ его и наполовину не был так хорош, как тот, что он преподнес в тесном дружеском кругу на Хилл-стрит, где изумленный взгляд Этти, исполненный сочувствия взгляд Тео, излучающее доброту лицо маменьки и растроганное выражение лица папеньки могли послужить достаточным признанием для любого скромного юноши, чье красноречие нуждается в некотором поощрении. При этом, по словам генерала, маменька вела себя совершенно как пресловутый сапожник мистера Аддисона, и любая трагедия могла бы сделать на театре полный сбор, если бы маменьке предоставили место в передней ложе, где бы она просто сидела и плакала. Вот почему мы избрали дом лорда Ротема в качестве тех подмостков, где читателю предстояло впервые ознакомиться с историей Джорджа, - нам казалось, что Джордж должен поведать ее в благоприятной обстановке, а не перед сонной, циничной старой дамой.
- Право же, мой дорогой, все это прекрасно и крайне интересно, - молвила госпожа де Бернштейн, поднося к лицу три очаровательных пальчика в кружевной митенке, дабы прикрыть конвульсивные движения рта. - Ваша матушка была, должно быть, в восторге, когда вы перед ней предстали.
Джордж едва заметно пожал плечами и отвесил низкий поклон; острый взгляд тетушки несколько секунд оставался прикованным к его лицу.
- Разумеется, она была вне себя от восторга, - сухо продолжала старая дама, - и небось приказала зарезать откормленного тельца и... Ну и все прочее, что полагается. Впрочем, почему я сказала "тельца". Сама не знаю, ведь вы, племянник Джордж, никогда не были блудным сыном. Скорее это могло бы относиться к тебе, мой бедный Гарри. Тебе так часто приходилось бывать в обществе свиней. Бессовестные твои приятели попросту очистили твои карманы.
- Он прибыл в Англию к своим родственникам, сударыня, - с горячностью произнес Джордж, - и его приятели были друзьями и вашей милости.
- Он не мог бы найти себе худших советчиков, племянник, и я бы давно сообщила об этом сестре, если бы она соблаговолила прислать мне с ним письмо, как прислала с вами, - заявила старая дама, надменно вздернув голову.
- Ну и ну! - сказала она в тот же вечер своей камеристке, одеваясь, чтобы отправиться на раут. - По лицу этого молодого человека я поняла, что маменька была скорее огорчена, нежели обрадована его воскресением из мертвых. Подумать только - огорчена! Меня это просто взбесило! Ему бы, видно, лежать себе и лежать тихонько, где свалился, возле дерева, и надо же было этому Флораку потащить его в форт! Я знавала этих Флораков, когда бывала в Париже во времена Регентства. Они из иврийских Флораков. До Генриха Четвертого это был совсем незнатный дом. Один из предков был фаворитом короля. Фавориткой, хотела я сказать, ха, ха! Брет, entendez-vous? {Вы понимаете? (франц.).} Подайте мне мою сумочку с картами. Мне не нравится надутый вид этого мосье Джорджа, однако он похож, очень похож на своего деда: тот же взгляд, а порой и в голосе что-то... Вы, верно, слышали о полковнике Эсмонде в те годы, когда я еще была молода? У этого мальчика его глаза. Вероятно, мне так нравились глаза полковника, потому что он любил меня.
Собираясь на карточный вечер, - излюбленное развлечение, которое она никогда не пропускала, будь то в будни, будь то в праздники, и предавалась ему до тех пор, пока у нее хватало сил сидеть на стуле и держать карты в руках, - баронесса тут же, как только Джордж закончил свой рассказ, отпустила обоих племянников: старшему - подала два пальца и наградила его величественным реверансом, Гарри же протянула обе руки и ласково потрепала его по щеке.
- Бедное мое дитя! Теперь, лишившись наследства, ты сразу почувствуешь, как общество изменит свое отношение к тебе! - сказала она. - Во всем Лондоне только одна злая, бессердечная старая женщина будет любить тебя по-прежнему. Возьми этот кошелек, дитя мое! И постарайся не спустить всего сегодня же за один вечер в Раниле. Твой костюм совсем не так ловко сидит на твоем брате, как он сидел на тебе! Тебе придется представлять всем твоего брата, дитя мое, и часа два, никак не меньше, прогуливаться с ним по зале. После чего я бы на твоем месте отправилась в шоколадную и, как ни в чем не бывало, села бы за карты. А пока ты будешь там, Джордж может вернуться сюда и съесть вместе со мной цыпленка. Ужины у леди Скунс из рук вон плохи, и мне хотелось бы поговорить с твоим братом о письме вашей матушки. Au revoir {До свидания (франц.).}, господа! - И баронесса удалилась совершать свой туалет. Ее портшез и лакеи с горящими факелами уже ждали у подъезда.
Молодые люди поехали в Раниле, но встретили там мало кого из знакомых Гарри. Они немножко прошлись по залам, увидели мистера Тома Клейпула с его друзьями; потом послушали музыку и выпили чаю в ложе. Для Гарри все это было уже не в диковинку, и он с удовольствием знакомил брата со всеми особенностями этого дворца развлечений, и на Джорджа он произвел даже более сильное впечатление, чем когда-то на самого Гарри. Джордж куда больше любил музыку, чем Гарри, и ему впервые привелось слушать такой большой оркестр и пьесы мистера Генделя в довольно хорошем исполнении, а Гарри дал приятный пример скромности и почитания старшего брата, проявив уважительное отношение к увлечению Джорджа музыкой, невзирая на то, что в те дни "пиликанье смычком" было объявлено в Англии низменным занятием, недостойным мужчины, и патриотическая печать ежедневно призывала сынов Альбиона презреть фривольные утехи разных там Скваллини, мосье и им подобных. Теперь уже ни один британец не станет похваляться своим невежеством. Теперь мы больше не страдаем глупым самомнением. Мы излечились от тупости. Высокомерие нам совершенно чуждо... Ну, словом, так или иначе, искусство получило у нас наконец права гражданства и стало почти полноправным членом общества. Если нынче миссис Трейл задумает выйти замуж за учителя музыки, я не думаю, что ее друзья будут падать в обморок при одном упоминании ее имени. А если к тому же у нее имеется недурное состояние и недурной повар, к ней даже будут приезжать пообедать, невзирая на совершенный ею мезальянс, и почтят господина Пиоцци своим любезным вниманием.
Следуя совету госпожи Бернштейн, Джордж возвратился из Раниле в дом ее милости, а Гарри отправился в клуб, куда обычно съезжались, чтобы поужинать, а затем засесть за карты. Никто, разумеется, и словом не обмолвился по поводу кратковременного исчезновения мистера Уорингтона, и мистер Рафф, его бывший домохозяин, прислуживал ему столь почтительно и любезно, словно между ними никогда не происходило никаких недоразумений. Мистер Уорингтон еще утром приказал перевезти свои сундуки и все свое имущество с Бонд-стрит на другую квартиру, куда он и водворился вместе с братом.
Однако после того как с ужином было покончено и господа, как обычно, собрались подняться наверх и сесть за макао, Гарри заявил, что он больше не намерен играть. Он уже крепко обжегся и не может позволить себе новых безрассудств.
- Почему же, - сказал мистер Моррис довольно дерзким тоном, - ведь в конечном счете, вы, должно быть, выиграли больше, чем проиграли, мистер Уорингтон.
- А вы, должно быть, лучше разбираетесь в моих делах, чем я сам, мистер Моррис, - резко сказал Гарри, ибо он не забыл, как вел себя мистер Моррис, узнав об его аресте. - Но я руководствуюсь другими соображениями. Несколько месяцев и даже несколько дней назад я был наследником большого поместья и мог позволить себе проиграть немного денег. Но теперь, благодарение небу, я больше не наследник. - И, сильно покраснев, он обвел глазами кучку господ, его партнеров по картам, - кое-кто из них уже успел усесться за стол, кое-кто расположился у камина.
- Что вы хотите этим сказать, мистер Уорингтон? - воскликнул милорд Марч. - Вы просадили и свое виргинское поместье тоже? Кто же его выиграл? А я сам мечтал сразиться с вами, если вы поставите его на карту.
- И вывести там улучшенное племя колониальных рабов, - заметил кто-то.
- Поместье выиграл его настоящий владелец. Вы слышали от меня о моем старшем брате-близнеце?
- О том, который участвовал в походе Брэддока и был убит в сражении два года назад? Как же. С нами крестная сила, надеюсь, дорогой мой, он не воскрес из мертвых?
- Он прибыл в Лондон два дня назад. Полтора года он находился в плену у французов, но ему удалось бежать, и вскоре после своего освобождения он покинул наш родной дом в Виргинии, чтобы отправиться сюда.
- Вы, вероятно, даже не успели заказать себе траур, мистер Уорингтон? - с добродушной улыбкой спросил мистер Селвин, и простосердечный Гарри даже не понял его шутки, пока брат не растолковал ему скрытый в ней смысл.
- Пусть меня повесят, но этот малый прямо-таки в восторге от того, что его чертов братец воскрес из мертвых! - воскликнул лорд Марч, когда молодой виргинец покинул общество, продолжавшее обсуждать новость.
- У этих дикарей все еще в ходу примитивные добродетели, вроде нежной привязанности друг к другу, они там, в Америке, почти не тронуты цивилизацией, - промолвил Селвин, зевая.
- Они любят свою родню и снимают скальпы со своих врагов, - жеманно улыбнулся мистер Уолпол. - Это не по-христиански, но это естественно. А ты не хотел бы побывать на состязании по снятию скальпа, Джордж, и поглядеть, как с человека заживо сдирают кожу?
- Старший брат человека - его исконный враг, - невозмутимо проговорил мистер Селвин, раскладывая перед собой на столе монеты и фишки.
- Пытки - это как крепкий бульон с перцем. После этого обыкновенное повешение покажется тебе недостаточно лакомым, Джордж, - продолжает Уолпол.
- Пусть меня повесят, если есть в Англии хоть один человек, который желает долгой жизни своему старшему брату, - сказал милорд.
- Или отцу, не так ли, милорд? - воскликнул Джек Моррис.
- Впервые слышу, что у вас тоже был отец, Джек. Дайте мне фишек на пять сотен.
- Внезапное воскресение из мертвых убитого брата - это, конечно, прекрасно, - продолжал Джек, - но только я вот что скажу: кто мне поручится, что все это не было уговорено между ними наперед? Сначала появляется один молодчик и объявляет себя Юным Счастливчиком, виргинским принцем и дьявол его знает еще чем, втирается в наше общество...
Слова "наше общество" вызывают дружный хохот.
- Да откуда мы можем знать, что все это не подстроено? - продолжает Джек. - Младший должен явиться первым. Жениться на богатой наследнице, а после того как он ее заполучит - бац, хлоп, появляется старший братец! А когда этот старший братец появился? Да вот как раз, когда планы младшего сорвались и у него все полетело вверх тормашками! Кто мне поручится, что этот второй не жил все время у Севн Дайелс или в каком-нибудь погребе, питаясь рубцами и студнем из копыт, покуда у младшего все не сорвалось? Черт побери, мы, джентльмены, должны, я считаю, намотать себе это на ус, а также не забывать и о том, что этот мистер Уорингтон слишком много позволял себе здесь, в нашем клубе.
- А кто ввел его сюда? По-моему, это Марч рекомендовал мистера Гарри в члены клуба, - сказал кто-то.
- Правильно. Но милорд считал, что он представляет нам совершенно другую особу, не правда ли, Марч?
- Придержи свой грязный язык, не лезь не в свое дело, - произнес сей аристократ. Однако предположение, высказанное Джеком Моррисом, нашло немало сторонников в свете. Многие почли крайне неприличным то, что мистер Гарри Уорингтон мог хоть на миг поверить в смерть своего брата. И вообще, в появлении этого молодого человека и в его последующем поведении было, по их мнению, много подозрительного, а посему следовало проявить особенную осторожность по отношению ко всем этим иностранцам, авантюристам и тому подобным личностям.
Гарри же, невзирая на то, что он был теперь на свободе и его денежные затруднения кончились; невзирая на щедрое даяние тетушки; невзирая на воскрешение из мертвых любимого брата, сожалеть о чем у него и в мыслях не было, хотя все его приятели из кофейни Уайта были уверены в обратном; невзирая на то, что Мария проявила большое благородство, когда с ним приключилось несчастье, - невзирая на все это, он, оставаясь один, был далеко не весел и покуривал свою виргинскую трубку в довольно смятенном состоянии духа. И не потому, что он лишился родового имения, - эта потеря нимало его не тревожила, он знал, что его брат выделит ему его долю, как выделил бы он сам брату, - но после всех сомнений и споров с самим собой оказаться бедняком и в то же время быть связанным неразрывными узами с немолодой кузиной! Да, она была немолода, это он знал твердо. Да что там, когда она пришла к нему в эту отвратительную каморку на Кэрситор-стрит и обильно лившиеся из глаз слезы смыли румяна с ее щек, она показалась ему не моложе его матери! Кожа на лице у нее была желтая, сморщенная, и при воспоминании об этом он и сейчас чувствовал такую же растерянность, как в тот день, когда ей стало дурно в карете по дороге в Танбридж. Что скажет его мать, когда он приведет такую супругу в дом? И, боже милостивый, какие баталии начнутся между ними! Ему придется уехать, поселиться на одной из плантаций - чем дальше от дома, тем лучше - и взять с собой нескольких негров; он постарается стать хорошим хозяином и будет много времени проводить на охоте; но будь то в Каслвуде или в собственном доме, - что за жизнь готовит он для бедной Марии, которая привыкла бывать при дворе и на раутах, танцевать на балах и все ночи напролет играть в карты! Если бы он мог хотя бы заняться управлением имения... О, он бы честно вел дело и постарался бы восполнить все, что потерял за свою бесполезно прожитую жизнь и сумасбродства последних месяцев! В полгода промотать пять тысяч фунтов - все наследство и все сбережения, сделанные за долгий период его несовершеннолетия! Он нищий, - если бы не доброта его дорогого Джорджа, у него не было бы никаких средств к существованию, ничего, кроме старой жены. Да, он нищий, нарядный нищий, разодетый в бархат с серебряными галунами (бедняга, как на грех, был в самом лучшем своем костюме)! Каким фертом явился он в Европу и вот к какому концу пришел! И среди всех этих сумасбродств в компании своих светских друзей - на скачках в Ньюмаркете или в кофейне Уайта - был ли он счастлив хоть единый миг здесь, в Европе? Да, было три-четыре счастливых дня, да еще вчерашний вечер в доме дорогой, дорогой миссис Ламберт, и доброго бравого полковника, и этих славных приветливых девушек. И прав был полковник, укоряя его за безрассудство и мотовство. А он показал себя грубой скотиной, когда сердился на него, и да благословит их всех бог за то, что они так великодушно старались ему помочь! Такие мысли поведал Гарри своей трубке, утопая в клубах дыма и поджидая возвращения брата от тетушки Бернштейн,


^TГлава LIV,^U
на протяжении которой Гарри сидит дома, покуривая трубку

Дед наших виргинцев с материнской стороны, полковник Эсмонд, о котором упоминалось уже не раз, покинул Англию, чтобы обосноваться в Новом Свете, и некоторую часть долгого американского досуга посвятил писанию мемуаров о днях своей юности. В этих записках немалая роль была отведена госпоже Бернштейн (в девичестве Беатрисе Эсмонд), и так как Джордж не раз читал и перечитывал писания своего деда, он познакомился с этой своей родственницей - молодой, красивой, своевольной девицей, какой была баронесса полстолетия тому назлд, задолго до того, как он ее увидел; а теперь ему довелось снова свести с ней знакомство, уже на склоне ее дней. Когда поблекли щеки и потускнел взгляд, радостно или печально женщине, утратившей свою красоту, вспоминать о тех днях, когда эта красота была в расцвете? Когда сердце одряхлело, приятно ли вспоминать о том, как горячо оно билось, согретое чувством? Когда наш дух стал томен и вял, хотим ли мы помнить, как свеж и бодр он был когда-то, как радужны были надежды, как живо участие, как пылко и жадно радовались мы жизни? Увы, они увяли теперь: и первые весенние бутоны, и пышные розы - зрелая красота лета - и сочные плоды осени... увяли, осыпались, и голые ветви дрожат от зимней стужи.
"А ведь она когда-то была красавицей!" - проносится в голове у Джорджа Уорингтона, когда его тетушка - нарумяненная, вся в бриллиантах, входит в комнату, возвратившись с раута. И эти руины были блистательным дворцом! Толпы поклонников вздыхали у этих дряхлых ног, и блеск этих глаз смущал их покой. Джорджу припомнилось, как у них дома в Уильямсберге жгли фейерверк в честь дня рождения короля и он смотрел потом на обгорелый скелет огненного колеса и пустые патрончики от римских свечей. Когда он раздумывал над мемуарами своего деда, ослепительно яркая жизнь его тетки Беатрисы прошла перед его глазами. Наш простодушный Гарри тоже видел эти мемуары, но он не был книгочием и перелистал их с пятого на десятое; да если бы даже он их и прочел от корки до корки, они бы, вероятно, не заставили его погрузиться в такие глубокие размышления, как его старшего брата, ибо Гарри никогда не был в такой мере, как Джордж, склонен к философствованию.
Мистер Уорингтон полагал, что у него нет оснований сообщать тетушке о том, сколь основательно знаком он с ее прошлым, и потому хранил на сей предмет молчание. Когда они поужинали, тетушка, указав тростью на секретер, попросила служанку подать ей лежавшее там под чернильницей письмо, и Джордж, узнав надпись на конверте, понял, что это то самое послание, которое он привез из дома.
- Судя по этому письму, - сказала старая дама, пристально глядя на племянника, - после вашего возвращения домой у вас с моей сестрой далеко не все шло гладко?
- Вот как? Не думал я, что госпожа Эсмонд станет писать вам об этом, - сказал Джордж.
Баронесса достала огромные очки, и глаза, метавшие когда-то огненные взгляды и воспламенившие немало сердец, на минуту приковались к письму; затем она протянула его Джорджу, и он прочел следующее:
"Ричмонд, Виргиния,

26 декабря 1766 года

Милостивая государыня и сестра! Спешу с благодарностью уведомить Вас, что письмо Вашей милости от 23 октября сего года доставлено мне нынче с пакетботом "Роза", и я незамедлительно отвечаю Вам в эти праздничные дни, кои должны были быть исполнены мира и благоволения для всех, однако мы, по воле неба, и в эти дни несем наше бремя земных печалей и тревог. Мое ответное послание доставит Вам мой старший сын - мистер Джордж Эсмонд-Уорингтон, самым чудесным образом возвратившийся к нам из Долины Теней (о чем уже был уведомлен в предыдущих письмах мой бедный Генри) и пожелавший, не без моего на то согласия, посетить Европу, хотя он и пробыл с нами весьма недолго. Я очень опечалена тем, что судьбе было угодно, чтобы мой дражайший Гарри появился на родине, - я имею в виду в Англии, - так сказать, под чужой личиной и был представлен его величеству, всей моей родне и родне его отца в качестве наследника отцовского состояния, в то время как мой дорогой сын Джордж был жив, хотя мы и считали его умершим. Ах, сударыня! Какие муки разрывали сердце матери и брата в течение этих полутора лет его плена! Мой Гарри - нежнейшее существо из всех живущих на земле. Радость при виде мистера Эсмонда-Уорингтона, возвращенного к жизни, заставит его забыть о суетной мирской утрате постигшей его самого. Он не будет слишком страдать, оказавшись, - весьма относительно, конечно, - в положении бедняка. Самый великодушный из людей и самый покорный из сыновей, он охотно отдаст своему старшему брату наследство, которое досталось бы ему, если бы не случайность рождения и не чудесное спасение моего сына Джорджа, возвратившегося к нам по воле провидения.
Ваше благорасположение к моему дражайшему Гарри особенно дорого нам сейчас, когда его доля наследства, как младшего сына, становится ничтожной! Много лет назад нам представлялась весьма заманчивая возможность прочно укрепить его положение в наших краях; сейчас он был бы уже хозяином крупного поместья со значительным количеством негров-рабов и влиятельной фигурой в наших кругах, если бы в свое время посчитались с желанием матери и небольшое состояние, оставленное ему отцом и помещенное под скромные проценты в английские бумаги, было бы использовано для этого необычайно выгодного приобретения. Но юридические формальности и, как ни грустно мне в этом признаваться, сомнения, выраженные моим старшим сыном, одержали верх, и великолепный случай был упущен! Гарри убедится в том, что его личный доход тщательно сберегался и накапливался, - да будет его жизнь долгой, долгой и да принесут эти сбережения ему радость! И да благословит небо Вас, дорогая сестрица, за все то, что Ваша милость соблаговолит добавить к его небольшому капиталу! Как я заключила из Вашего письма, назначенное Гарри содержание не могло покрыть его расходов в том избранном обществе, в котором он вращался (а внук маркиза Эсмонда, уже почти ставший его наследником, само собой разумеется, имеет право быть принят как равный в любом кругу английской знати), и посему, располагая некоторой суммой, давно предназначенной мной для моего дорогого дитяти, я доверила часть ее моему старшему сыну, искренне, надо отдать ему справедливость, привязанному к своему брату, и поручила ему распорядиться этими деньгами с наибольшей выгодой для Гарри".

- Эту сумму я употребил вчера на то, чтобы вызволить его из-под ареста, сударыня. Полагаю, что лучшее применение этим деньгам трудно было бы найти, - сказал Джордж, прервав чтение письма,
- Нет, сударь, я никак с этим не согласна! Почему было не купить ему офицерский чин или какое-нибудь поместье с неграми, если ему хочется пожить своим домом! - воскликнула старая дама. - Тем паче, что я имела намерение сама покрыть его долг.
- Вы позволите, надеюсь, сделать это за вас его брату. Я хочу, чтобы мне предоставлена была возможность быть в этом случае его банкиром и, рассматривая эту сумму как взятую в долг у матушки, выплатить ее моему дорогому Гарри.
- Вот как, сударь? Налейте-ка мне вина! Вы сумасбродный юноша! Читайте дальше и увидите, что именно так думает ваша маменька. Пью за ваше здоровье, племянник Джордж. Это неплохое бургундское. Ваш дед не любил бургундского. Он признавал только кларет, да и вообще пил мало.
Джордж снова взялся за письмо.

"Посланная мною сумма должна, мне кажется, с лихвой покрыть все расходы, которые мой бесценный Гарри мог себе позволить, находясь в заблуждении относительно своего истинного положения. Я была бы счастлива, если бы могла с такой же уверенностью положиться на благоразумие его старшего брата, как на моего Гарри! Но боюсь, что, даже побывав в плену, мистер Эсмонд-У. не научился истинно христианскому смирению, кое я всегда пыталась воспитать в своих детях. Если вам угодно будет дать ему прочесть эти строки, когда величественный океан разделит нас, - да хранит господь тех, кто пускается в открытое море на корабле! - он увидит, что благословение и молитвы любящей матери всегда и везде пребудут с обоими ее детьми и что любой мой поступок, любое мое желание, сколько бы мало ни был он склонен ему последовать, всегда продиктованы только одним - горячей заботой о благополучии моих дражайших сыновей".

Здесь большая клякса, словно на бумагу упала капля влаги, и какое-то слово как будто соскребли перочинным ножом.
- Ваша маменька хорошо умеет писать, Джордж. Должно быть, у вас с ней были кое-какие размолвки? - вкрадчиво спросила тетушка.
- Да, сударыня, и немало, - с грустью отвечал молодой человек. - Последняя размолвка произошла у нас из-за денег - из-за выкупа, который я обещал старому поручику, помогавшему мне бежать. Я уже говорил вам, что он имел сожительницу - индианку, и она тоже помогла мне и была очень ко мне добра. Месяца через полтора после моего возвращения домой эта бедняжка появилась в Ричмонде; она проделала такой же путь через леса, как и я, и принесла мне один предмет, который Мюзо должен был мне прислать, ибо таков был наш с ним уговор, когда он согласился на мой побег. В Дюкен, как я узнал, назначили нового коменданта, вместе со значительным подкреплением для гарнизона, а против Мюзо было, по-видимому, выдвинуто обвинение в казнокрадстве, но его посланница не могла ничего объяснить толком. Так или иначе, его арестовали, он пытался бежать, но оказался не столь удачливым, как я, был ранен при попытке перебраться через крепостную стену и уже в тюрьме, лежа на смертном одре, нацарапал мне записку, в коей просил меня переслать ce que je savais {Здесь: то, о чем уговорились (франц.).} некоему нотариусу в Гавре для передачи родственникам в Нормандии; эту записку вместе с часами моего деда и доставила мне его индианка. Бедняжку наверняка скальпировали бы где-нибудь по дороге, если бы мой приятель охотник по прозвищу Серебряные Каблуки не помог ей добраться до меня. Но в нашем доме бедную женщину приняли крайне сурово. Ее еле пустили на порог. Я не стану распространяться о том, какие подозрения зародились на наш с ней счет. Несчастная стала напиваться, как только ей удавалось раздобыть хоть грош. Я распорядился, чтобы ей были предоставлены кров и пища, и она сделалась мишенью насмешек всех наших негров и предметом скандальных сплетен всех выживших из ума болтунов нашего городка. По счастью, губернатор оказался человеком здравомыслящим; я сумел с ним договориться и раздобыл для нее пропуск, дабы она могла вернуться к своим. Она очень горевала, расставаясь со мной, и это, разумеется, только укрепило злопыхателей в их подозрениях. Какой-то проповедник, говорят, обличал меня с кафедры. Еще одного молодчика мне пришлось отделать тростью. Кроме того, я выдержал жестокую ссору с госпожой Эсмонд из-за того, что настаивал на выплате наследникам Мюзо денег, которые обещал ему за мое освобождение из плена, и эта ссора не забылась и по сей день. Как видите, сплетни цветут пышным цветом и в самых отдаленных уголках земли, и в Новом Свете так же, как и в Старом.
- Я сама немало пострадала от них, мой милый, - скромно потупившись, произнесла госпожа де Бернштейн. - Наполни твою рюмку, дитя мое! Глоточек вишневой наливки никак тебе не повредит,

"Что же касается женитьбы моего дорогого Гарри, - писала дальше госпожа Эсмонд, - то хотя мне, по собственному печальному опыту, слишком хорошо известно, какие опасности подстерегают нас в юности, и хотя я готова любой ценой оградить от них моего мальчика и, разумеется, не могу не желать, чтобы он нашел себе супругу не менее знатного рода, чем наш, однако о браке с леди Марией Эсмонд не может быть и речи. Она почти одного возраста со мной, и, кроме того, мне известно, что мой брат Каслвуд очень мало оставил после себя своим дочерям. Мой Гарри - самый послушный сын, и я не сомневаюсь, что моего слова будет вполне достаточно, чтобы отклонить его от такого опрометчивого союза. Какие-то глупцы утверждали некогда, что я сама подумываю о втором браке и к тому же с человеком более низкого, нежели я, происхождения. О нет! Я знаю свой долг перед детьми. Судьба мистера Эсмонда-Уорингтона, наследующего после меня это поместье, полностью обеспечена. Теперь мой долг позаботиться о его менее удачливом младшем брате, и так как я плохо переношу одиночество, пусть он не слишком медлит и поскорее возвращается к нежно любящей его матери.
Мое сердце преисполнено самой горячей признательности за те слова, которые Вы, Ваша милость, почли возможным сказать о моем Гарри. И в самом деле, он такой сын, какого только может пожелать себе любая мать, А год, проведенный в Европе, придал ему ту утонченность и лоск, которых он не мог бы приобрести в нашей скромной Виргинии. Мистер Стэк - один из наших бесценных духовных пастырей в Ричмонде - получил письмо от мистера Уорда, который был воспитателем моего дорогого мальчика в детстве. Мистер Уорд знаком с леди Уорингтон и ее превосходным семейством, и он сообщает, что мой Гарри в последнее время часто бывал в доме у этих своих родственников. Мне очень отрадно знать, что мой мальчик имеет счастье находиться в обществе своей доброй тетушки. Пусть же он следует ее советам и прислушивается к голосу тех, кто истинно желает ему добра! Прощайте, высокочтимая сударыня и сестра! От всей глубины материнского сердца приношу Вам благодарность за Вашу доброту к моему мальчику. Мы долгое время были отторгнуты друг от друга, так пусть эти узы добра сближают нас все больше и больше. Благодарю Вас также и за Ваши слова о моем дорогом отце. Да, без сомнения, он был один из лучших людей на свете! Я знаю, что и он тоже благодарен Вам за любовь к одному из его внуков, а дочь его остается всегда покорной слугой Вашей милости и исполненной признательности сестрой,
Рэйчел Эсмонд-Уорингтон,
P. S.

Я посылаю письмо также и леди Марии, но не вижу необходимости ставить в известность ее или моего дорогого Гарри о том, что его мать, а быть может, и Ваша милость рассчитывают несколько увеличить его небольшое состояние. Этот брак невозможен со всех точек зрения".

- Письмо моей матери не содержит ничего для меня нового, сударыня, - сказал Джордж, откладывая письмо в сторону. - Я всегда знал, что Гарри - любимый сын госпожи Эсмонд, как он того и заслуживает. У него множество достоинств, которыми я, к несчастью, не обладаю. У него более красивая внешность...
- Ну, нет, в этом вы ему не уступите, - сказала старая дама, бросив на него лукавый взгляд. - И если б не ваши каштановые, а его белокурые волосы, вас бы и не отличить друг от друга.
Мистер Джордж поклонился, и легкий румянец окрасил его бледные щеки.
- У него нрав легкий, а у меня угрюмый, - продолжал он. - Гарри всегда весел, а я скорей наоборот. Он знает секрет привлекать к себе все сердца, а мой удел иметь очень немногих друзей.
- У вас с моей сестрицей было несколько маленьких стычек, - сказала баронесса. - Такие стычки, помнится, постоянно происходили прежде и в нашей семье, и если моя сестрица пошла в нашу матушку...
- Моя мать никогда не называла ее иначе, как сущим ангелом, - поспешно возразил Джордж.
- Ах, так всегда говорят о тех, кого уже нет в живых! - воскликнула баронесса. - Да, Рэйчел Каслвуд, если хотите, была ангелом... во всяком случае, так считал ваш дед. Но позвольте мне сказать вам, сударь, что ангелы порой не слишком commodes a vivre {Удобны для совместной жизни (франц.).}. Возможно, им трудно жить среди нас, грешных, и дышать одним с нами воздухом. Моя дорогая маменька была столь совершенна, что никак не могла простить мне моих несовершенств. О, боже, как она угнетала меня этим своим ангельским видом!
Джордж опустил глаза и невольно вспомнил свою невеселую юность. Ему совсем не хотелось открывать семейные тайны этой любопытной и циничной светской старухе, которая, однако, невзирая на его молчаливую сдержанность, словно бы читала его мысли.
- Я вполне понимаю вас, сударь, хотя вы и держите язык за зубами, - сказала баронесса. - Проповедь с утра, проповедь на сон грядущий и две-три проповеди в воскресный день - вот и все, что требуется, чтобы прослыть высоконравственным человеком в глазах людей; всякое развлечение греховно; все мы, светские люди, подлежим отлучению от церкви; танцы - мерзкая разнузданность; посещать театры - как можно! Игра в карты - прямой путь к погибели. Да разве это жизнь? Бог мой, разве это жизнь?
- Мы могли играть в карты в любой вечер, стоило нам только захотеть, - улыбаясь, сказал Джордж. - А мой дед так любил Шекспира, что и матушка ни слова не смела сказать в его осуждение.
- Да, помню. Он знал целые страницы наизусть, хотя, на мой взгляд, мистер Конгрив писал куда лучше. И потом, еще этот ужасный скучнейший Мильтон, - ваш дед и мистер Аддисон всегда зачем-то делали вид, будто они его обожают! - вскричала старая дама, постукивая веером.
- Если ваша милость не жалует Шекспира, то вы сойдетесь с моей матушкой, ибо она тоже совершенно к нему равнодушна, - сказал Джордж. - И, право, мне кажется, что вы не совсем к ней справедливы. Любому бедняку она готова помочь; любому больному она...
- Ну еще бы! Она, конечно, тут как тут со своими ужасными слабительными и пилюлями! - прервала его баронесса. - В точности как моя маменька!
- Но она по мере сил старается вылечить их! Она исполняет свой долг так, как понимает его, и хочет только добра.
- Я не порицаю вас, сударь, за то, что вы исполняете ваш долг и остаетесь при своем мнении относительно госпожи Эсмонд, - сказала старая дама. - Но, во всяком случае, в одном вопросе мы все трое, безусловно, сходимся: этому нелепому браку необходимо помешать. Вам известен возраст Марии? Я могу сообщить вам это, хотя она и вырвала титульный лист из нашей фамильной библии в Каслвуде.
- Моя матушка хорошо помнит возраст своей кузины, и разница в летах между нею и моим бедным братом приводит ее в отчаяние. И в самом деле, женщине ее возраста, выросшей в городе, привыкшей к лондонским развлечениям, к роскоши, жизнь в нашем виргинском поместье покажется крайне унылой. К тому же и дом там, в сущности, Гарри не принадлежит. Видит бог, он там всегда желанный гость, более желанный, быть может, чем я, законный наследник поместья, однако, как я уже ему говорил, весьма сомнительно, чтобы его жене... чтобы ей понравилось у нас в колонии, - слегка покраснев, с запинкой произнес Джордж.
Старая дама резко рассмеялась.
- Ах, племянник Уорингтон, - сказала она, - вы можете говорить со мной без стеснения. Я не стану передавать наш разговор вашей маменьке. Будто я не знаю, что у нее нрав крутой и она любит поставить на своем. Гарри тоже держал язык за зубами, однако, даже не будучи особым прозорливцем, можно догадаться, кто у вас там верховодит в доме и какую жизнь устроила вам моя сестрица. Я так люблю мою племянницу, нашу дорогую леди Молли, что была бы очень рада, если бы она годика два-три пожила в Виргинии под властью вашей маменьки. Вы, кажется, смущены, сударь? Да, Гарри сказал мне все же вполне достаточно, чтобы я поняла, кто заправляет всем в вашей семье.
- Сударыня, - улыбаясь, сказал Джордж, - я могу добавить только одно: не позавидуешь той женщине, которая войдет в наш дом против воли моей матушки, и моему бедному брату это слишком хорошо известно.
- Как? Вы уже обсуждали это с ним? Вижу, что обсуждали! И это глупое дитя считает, что долг чести обязывает его... Ну, разумеется, он так считает, бедный ребенок!
- Он говорит, что леди Мария вела себя необычайно благородно по отношению к нему. Когда он был в заключении, она отнесла ему все свои драгоценности и безделушки и все деньги, до последней гинеи. Этот поступок так его растрогал, что теперь он считает себя связанным с ней еще более крепкими узами. Но должен признаться, что брат, по-видимому, сильнее ощущает узы долга, чем узы любви... Сейчас, по крайней мере, его чувства таковы.
- Мой дорогой, - вскричала госпожа Бернштейн, - разве вы не понимаете, что Мария принесла грошовые безделушки и полдюжины гиней мистеру Эсмонду, наследнику обширного поместья в Виргинии, а не младшему сыну, который, в сущности, нищ и только что промотал все свое состояние до последнего шиллинга? Клянусь честью дворянки, что я, зная упрямство Гарри и понимая размеры несчастья, которое он готов на себя навлечь, пыталась путем подкупа заставить Марию порвать с ним и потерпела фиаско только потому, что не могла предложить достаточно крупную сумму! Когда он находился в заключении, я послала к нему моего стряпчего с приказом немедленно покрыть его долги, если он согласится расстаться с Марией, но Мария опередила меня, и после этого Гарри решил, что он не может отступиться от своего нелепого обещания. А теперь позвольте мне рассказать вам, что тут произошло за этот месяц!
И старая дама со всеми подробностями изложила уже известную нам историю, не скупясь на циничные выражения, что было довольно обычно в те времена, когда в высшем свете даже самые утонченные дамы позволяли себе называть вещи теми именами, которые никто из нас не рискнет ныне произнести в обществе. И должен сказать, что это к лучшему. Возможно, что мы не более добродетельны, но как-то больше уважаем приличия; быть может, мы не стали чище, но, несомненно, стали чистоплотнее.
Госпожа Бернштейн говорила так долго, так много и так умно, что осталась очень довольна собой и своим слушателем, и, отдавая себя в руки камеристки, перед тем как отойти ко сну, сообщила ей, что изменила свое мнение о старшем племяннике: мистер Джордж весьма недурен собой, явно умнее бедняжки Гарри (которого, что греха таить, господь не наделил большим разумом) и у него чрезвычайно bel air {Здесь: интересная внешность (франц.).}, этакая меланхоличность... и какое-то особенное благородство и достоинство, je ne sais quoi {Не знаю, как это выразить (франц.).}, и все это так живо напомнило ей полковника... Бретт слышала от нее когда-нибудь о полковнике? Десятки раз, конечно. И баронесса тут же рассказала Бретт о полковнике еще раз.
Тем временем ее новый фаворит был, по-видимому, далеко не в таком восторге от своей тетушки, как она от него. Какую странную картину жизни и нравов нарисовала старая дама своему изумленному племяннику! Как высмеивала она все и вся! В каком беспощадном свете показала свое семейство и заодно, невольно, самое себя! Какими себялюбцами, погрязшими - от колыбели до заката дней - в унылом беспутстве и приевшихся удовольствиях, изобразила всех до единого! Какие низменные открылись цели! Какая бешеная алчность в борьбе за самую ничтожную добычу! Какое убогое честолюбие!
"И это наследники благородного рода? - думал Джордж, за полночь возвращаясь от тетушки и проходя мимо домов, где у подъездов при свете догорающих факелов зевали носильщики портшезов, поджидая светских гуляк - своих хозяев-полуночников. - И это носители доблестных имен, гордые хранители чести своих предков? Или те при жизни были не лучше этих? Все ветви нашего родословного древа украшены благородными гербами, и титулы наши мы получили задолго до Вильгельма Завоевателя и крестовых походов. Как же поступал рыцарь в старину, узрев друга в беде? Разве он поворачивался к нему спиной? Бросал ли он на произвол судьбы соблазненную им беззащитную девушку? Принимая у себя в доме юного родственника, старался ли вельможа в те давно прошедшие времена обыграть его в кости и сбывали ли в старину рыцари негодных лошадей обманом? Возможно ли, что эта коварная светская женщина, какой описывает ее моя тетушка, заманила бедного Гарри в ловушку, что слезы ее притворны и она откажется от него, лишь только обнаружит, что он беден? Не лучше ли нам поскорее упаковать наши сундуки и занять каюту на первом же корабле, отплывающем в Америку?" Вот какие мысли бродили в голове у Джорджа, когда Гамбо, зевая, со свечой в руке отворил ему дверь и он увидел Гарри, дремлющего у угасающего камина, а на столе возле него - кучку пепла, выбитого из трубки.
Гарри приподнялся, открыл затуманенные дремотой глаза, и они сразу засветились радостью при виде его дорогого Джорджа. Рассмеявшись весело, как мальчишка, он обнял брата.
- Ну, вот, слава тебе господи, ты здесь, цел и невредим! - сказал он. - А я сейчас видел тебя во сне, Джордж, - мне снилось, будто мы отвечаем урок Уорду! Ты еще не забыл линейку, Джордж? Ого, да, никак, уже три часа, будь я проклят! Где это вы изволили шататься, мистер Джордж? Ты ужинал? Я ужинал в кофейне Уайта, но теперь уже проголодался снова. Я не играл в карты, сударь, - нет, нет; это развлечение не для младших братьев! И милорд Марч уплатил мне свой долг - пятьдесят фунтов. Я ставил на лошадь герцога Гамильтона против его лошади! Сегодня утром они оба участвовали в скачках в Ньюмаркете, и милорд проиграл, потому что ему не хватило веса, и уплатил мне проигрыш, хотя и рычал при этом, как медведь. Давай выкурим трубочку, Джордж! Ну хоть одну!
И, покурив, молодые люди отправились на покой, а я, со своей стороны, желаю им приятного сна, ибо, право же, это очень приятно и радостно - видеть братьев, которые любят друг друга.


^TГлава LV^U
Братья беседуют

Само собой разумеется, что наши молодые люди потолковали между собой о доме, и обо всех домочадцах, и о том, как там идут дела, и каждый поведал другому во всех подробностях, что с ним произошло за время их разлуки. А как собаки, а как поживает мистер Демпстер, и старый Натан, и все прочие? В добром ли здравии Маунтин? А Фанни уже, верно, совсем взрослая девушка, и притом хорошенькая? Так, значит, дочка пастора Бродбента обручилась с Томом Бейкером из Саванны и они собираются поселиться в Джорджии! Гарри признался, что было время, когда он сам вздыхал по дочке пастора Бродбента, и посему распил немало крепких напитков с ее отцом и проиграл ему довольно много денег в карты, дабы иметь предлог находиться в обществе этой девушки. Однако госпожа Эсмонд никогда бы не потерпела, чтобы, упаси господи, он снизошел до Полли Бродбент. Итак, значит, жена полковника Джорджа Вашингтона оказалась очень приятной, добродушной и привлекательной женщиной, да к тому же состоятельной? Полковник привез ее в Ричмонд и нанес официальный визит госпоже Эсмонд? Джордж с большим юмором описал необычайно церемонную встречу этих двух дам и убийственную вежливость, с которой его мать принимала жену мистера Вашингтона. "Пустое, мой дорогой Джордж, - сказала миссис Маунтин. - Хотя полковник и женился на другой, а все-таки я помню, как двум хорошо мне знакомым молодым людям грозила участь приобрести отчима ростом в шесть футов два дюйма".
Но ведь это Маунтин, - у нее всегда на уме свадьбы! Стоит только молодому человеку и девушке сесть вдвоем за карты или за чайный столик, как ей уже мнится, что они связаны нерасторжимыми узами. И, конечно, это она - глупая болтушка - распустила слухи насчет несчастной индианки. Однако госпожа Эсмонд беспощадно высмеяла его преподобие Стэка, когда он заявился к ней с этими сплетнями, и сказала: "С таким же успехом я могу поверить, что мистер Эсмонд украл серебряные ложечки или надумал жениться на негритянке-судомойке". Но хотя госпожа Эсмонд с презрением отвергла выдвинутое против бедняжки Лани обвинение, и даже благодарила ее за проявленную ею заботу о Джордже во время его болезни, тем не менее она столь высокомерно держала себя с этой несчастной, что та затаилась в людской и пыталась утопить свою тоску в вине. Словом, два месяца, проведенных Джорджем дома, выглядели в его описании довольно безрадостно.
- Право первородства принадлежит мне, Гарри, - сказал он, - но любимчиком остаешься ты, и да поможет мне бог! И наша матушка, сдается мне, даже имеет на меня зуб за это. Как посмел я совершить этот pas {Шаг (франц.).} - опередить вашу милость при появлении на свет! Будь ты старшим сыном, к твоим услугам был бы лучший винный погреб и лучшая кобыла и ты, несомненно, сделался бы самым популярным человеком во всей округе, в то время как я совершенно не умею располагать к себе людей и даже отпугиваю их своим угрюмым видом; я должен был бы родиться вторым и стать стряпчим или отправиться в Англию, завершить там свое образование, возвратиться на родину пастором и читать благодарственные молитвы за столом вашей милости. Распалась связь времен. Почто же я скрепить ее рожден!
- Да ты, никак, говоришь стихами, Джордж! Ей-же-ей, ты говоришь стихами! - воскликнул Гарри.
- Боюсь, мой милый, что эти стихи уже произнес до меня кто-то другой, - с улыбкой отвечал Джордж.
- Ну да, это из какой-нибудь твоей книжки. Честное слово, мне кажется, ты прочел все книги на свете до единой! - заявил Гарри и тут же рассказал брату, как ему довелось увидеть двух писателей в Танбридже и как он снял перед ними шляпу. - Не потому, что я так уж люблю их книги, - для этого я, пожалуй, недостаточно умен. Но я вдруг вспомнил, как мой дорогой старина Джордж не раз говорил мне про них, - сказал Гарри дрогнувшим голосом, - вот почему мне было так приятно увидеть этих господ. Ах, братец, это прямо как в сказке - вот гляжу на тебя, и не верится, что это ты. Как подумаю, что нож кровожадного индейца был занесен над головой моего Джорджа! Хотелось бы мне отблагодарить чем-нибудь мосье де Флорака, который спас тебе жизнь... да только нет у меня ничего, кроме моих золотых пряжек для панталон, а они стоят не больше двух гиней.
- Ты имеешь ровно половину того, что имею я, друг мой, и мы разделим все поровну, как только я расплачусь с французом, - сказал Джордж.
Тут Гарри, не зная, как выразить свою пылкую радость и любовь к брату, разразился не только словами благодарности, но начал клясться, что нет и не было на земле второго такого брата, как его Джордж. Все эти дни после возвращения брата он не сводил со своего Джорджа глаз; когда они сидели вместе за столом, он вдруг откладывал в сторону нож, или вилку, или газету и заливался беспричинным смехом от переполнявшей его радости. Прогуливаясь с Джорджем в Хайд-парке или по Пэл-Мэл, он поглядывал вокруг, как бы говоря: "Взгляните, господа! Это он. Это мой брат, который был мертв, а теперь воскрес! Может ли хоть один человек во всем христианском мире похвалиться таким братом, как мой?"
И, конечно, Гарри тоже считал, что Джордж должен выплатить наследникам Мюзо обещанный выкуп. Это обещание было причиной многих неприятностей, которые Джорджу пришлось претерпеть в отчем доме. Мюзо умер, - с большой горячностью и немалым раздражением твердила госпожа Эсмонд, - и, следовательно, сделка сама собой распалась, и сын ее свободен от данного им слова. К тому же человек этот, если на то пошло, был мошенник. Она не желает вознаграждать беззаконие. Мистер Эсмонд получил небольшое независимое состояние после смерти своего отца и может промотать его, если ему угодно. Он ужа совершеннолетний, и деньги находятся в его распоряжении, но она не желает потакать подобной расточительности. Подумать только: подарить двенадцать тысяч ливров кучке каких-то крестьян в Нормандии (которые, кстати сказать, находятся с нами в состоянии войны), чтобы все эти деньги перешли, в чем можно не сомневаться, в карманы католических попов и папы Римского. Нет, она не может поощрять столь богопротивных поступков, и если Джордж хочет бросить на ветер отцовские деньги (кстати, надо заметить, что прежде он никогда не проявлял такого безрассудства и решительно отказывался истратить хоть пенни, когда этого требовали интересы Гарри!), повторяю, если он хочет бросить их на ветер, почему бы не отдать их тому, кто одной с ним плоти и крови, почему бы не отдать их бедному Гарри, столь внезапно лишившемуся наследства, вместо того чтобы оделять ими кучку французских крестьян, околпаченных попами-католиками?
Этот спор между матерью и сыном бушевал в течение всех последних дней, проведенных Джорджем дома. Он так и остался неразрешенным. В день отъезда Джорджа госпожа Эсмонд после бессонной ночи подошла утром к постели сына и спросила, по-прежнему ли упорствует он в своем намерении пустить по ветру доставшиеся ему от отца деньги. Растерянный, огорченный до глубины души, Джордж отвечал, что он дал слово и должен поступить так, как повелевает ему честь. Мать сказала, что будет молить господа, дабы он смягчил его черствое сердце, а ей дал силы нести свой тяжкий крест. Она так и осталась в памяти Джорджа: бледное лицо, сухие воспаленные глаза. Помедлив еще секунду у его постели, она повернулась и вышла из комнаты.
- Где обучился ты искусству привлекать к себе все сердца, Гарри? - продолжал Джордж. - И как это у тебя получается, что все сразу становятся твоими друзьями? Преподай мне хотя бы несколько уроков, как завоевывать популярность. Впрочем, нет, едва ли я ими воспользуюсь. Когда мне становится известно, что я кое-кому не по душе, меня это не гневит, а скорее доставляет удовольствие. Поначалу мистер Эсмонд-Уорингтон - единственный спасшийся из плена после разгрома армии Брэддока, тяжело раненный, претерпевший уйму злоключений и невзгод, стал на какой-то срок всеобщим любимцем в своем родном городке Ричмонде и был обласкан и на официальных приемах, и в частных домах. Священник посвятил моему чудесному избавлению проповедь, соседи приезжали засвидетельствовать свое почтение спасенному из плена; закладывался семейный экипаж, и мы с госпожой Эсмонд отправлялись отдавать визиты. Мне кажется, какие-то славные малютки были даже не прочь поймать меня в сети. Однако матушка сразу это пресекла, отпугнув всех своим необычайным высокомерием, и моя популярность уже начала идти не убыль еще до того, как произошло некое событие, нанесшее ей роковой удар. Для общества наших офицеров мне не хватало веселости и легкомыслия, к тому же я не испытывал пристрастия к их пирушкам, игре в кости и сквернословию. Саркастический склад моего ума не нравился дамам. На меня же их чаепития со злословием действовали не менее отупляюще, чем похвальба мужчин и вечные их разговоры о лошадях. Не могу тебе передать, Гарри, как одиноко было мне там среди всех этих сплетен и вздорных перебранок, и я не раз с сожалением вспоминал свой плен, где так свободно текли мои думы в одиночестве и тишине. Должно быть, я слишком замкнут. Я могу делиться своими мыслями лишь с очень немногими людьми. С другими же я молчу. Когда мы с тобой оба жили дома, ты один болтал за столом и время от времени вызывал улыбку на устах матушки. Когда же мы с ней оставались наедине, нам не о чем было говорить, разве что между нами возникал спор по правовым или богословским вопросам.
Словом, мужчины решили, что я чересчур чванлив и собеседник скучный (и были, мне кажется, правы), а дамы нашли, что я слишком холоден и насмешлив; они никак не могли решить, когда я шучу, а когда говорю всерьез, и, по-видимому, единодушно пришли к заключению, что я малоприятный господин; с появлением же бедняжки Лани моя репутация погибла окончательно. Ну и аттестовали же они меня тут, друг мой! - разгорячась, воскликнул Джордж. - И хорошенькую устроили мне жизнь, после того как злополучная посланница Мюзо появилась в нашем городе! Мальчишки принимались улюлюкать, стоило этой бедняжке показаться на улице; дамы при встрече со мной, небрежно присев, спешили перейти на другую сторону улицы. Наш дражайший духовный пастырь путешествовал от одного чайного стола к другому и громил соблазн и чудовищную распущенность, в которую впадают молодые люди в католических странах, откуда они потом привозят эту заразу на родину. Появление бедной индианки в нашем доме через несколько недель после моего возвращения объясняли тем, что между нами существовал сговор, а наиболее осведомленные утверждали даже, что она ждала на другом берегу реки, пока я не подам ей сигнала присоединиться ко мне в Ричмонде. В кофейнях офицеры поддразнивали меня и отпускали неуклюжие шутки по адресу моей избранницы. О да, наше общество отличается высоким христианским милосердием! Я был взбешен и уже подумывал отправиться в Каслвуд и поселиться там в полном одиночестве - ибо наша матушка находит пребывание там крайне скучным и черпает отраду только в проповедях милейшего мистера Слэка, - но тут до нас долетела весть о том, что и тебе не повезло с одной дамой, и, к обоюдному, как мне кажется, удовольствию, возник предлог для моей поездки в Европу.
- Попадись мне только кто-нибудь из этих мерзавцев, которые осмелились сказать о тебе дурное слово, я им все их поганые кости переломаю! - загремел Гарри, стремительно расхаживая из угла в угол.
- Мне пришлось примерно таким же способом вправить мозги Бобу Клабберу.
- Как? Этому подлому, трусливому, угодливому сплетнику, который вечно обивает пороги милорда в Гринуэй-Корт и живет за счет всех джентльменов в округе? Если ты задал ему жару, Джордж, то, надеюсь, сделал это по всем правилам?
- Нас заставили дать обещание не нарушать спокойствия и порядка, и тогда я предложил ему отправиться в Мэриленд и там решить наш спор, после чего добрые соотечественники немедленно заявили, что, поскольку я проявил неуважение к седьмой заповеди, мне ничего не стоит нарушить и шестую. В общем, мой милый Гарри, я' будучи не более повинен во всех этих грехах, чем, скажем, ты, оставил после себя такую худую славу, что хуже некуда.
Ах, какой великолепный случай извлечь мораль! О, если бы только уважаемый читатель и его покорный слуга могли знать всю ту ложь и клевету, которая была сказана о каждом из нас с той минуты, как мы достигли совершеннолетия, изложить это все на бумаге и составить книгу и опубликовать ее, снабдив иллюстрациями, какое страшное и увлекательное чтение явил бы собой такой роман! Ведь миру известно о нас не только решительно все, но и куда, куда больше. Еще не так давно добрый почтальон доставил мне газету, содержащую ценнейший критический материал, где говорилось: "Автор утверждает, что он родился в таком-то году. Это ложь. Год его рождения такой-то". Критику это известно лучше. Ну, само собой разумеется, как же ему не знать лучше! Другой критик (оба они происходят из страны, давшей жизнь Маллигану) следующим образом предостерегает одного из своих друзей: "Только не говори с ним о Новом Южном Уэльсе. У него там брат, чье имя никогда не упоминается в его семье". Впрочем, тема эта слишком высока и обширна, чтобы обсудить ее в одном абзаце. Я напишу статью, или давайте привлечем к этому une societe de gens de lettres {Общество литераторов (франц.).} и создадим серию биографий: "История жизни различных джентльменов, рассказанная их ближайшими друзьями, с которыми они не имели чести быть знакомыми".
После того как Джордж поведал о своих подвигах и испытаниях, Гарри, естественно, не мог не открыть душу старшему брату и дал ему полный отчет о состоянии своих личных дел. Он вывел на чистую воду всех членов семейства Каслвуд, начав с милорда, - и не за то, что тот обыграл его в карты, ибо Гарри, сам игрок, готов был платить, проиграв, и брать деньги, выиграв, - а за то, что он бессердечно отказался помочь капеллану в тяжелую минуту и под лживым предлогом отослал его пи с чем; мнение о мистере Уилле сложилось у Гарри в результате известной истории с лошадью, после чего он без стеснения оставил наглядную оценку поведения этого джентльмена на его носу и под глазами; о графине и леди Фанни Гарри отозвался в более сдержанных, по также не слишком хвалебных выражениях. Об этих дамах ходят самые различные слухи. Графиня - старая кошка - не выпускает из рук карт. Леди Фанни - отчаянная кокетка.
Откуда это ему известно? О, он слышал много кое-чего от одной особы, чрезвычайно близко с ними знакомой. Короче говоря, в дни, когда он пользовался доверием леди Марии, она, не чинясь, сообщала кузену немало забавных историй о своей мачехе и о своей сводной сестре - историй, далеко не лестных для этих дам.
Что же касается самой леди Марии, тут наш герой проявил самую горячую и стойкую преданность.
- Возможно, что я поступаю неблагоразумно. Я не стану этого отрицать, Джордж. Возможно, что я дурак. Я сам так думаю. Я знаю, что матушка и Мария никогда не сойдутся характерами, и дома начнется что-то ужасное. Ну что ж! Мы можем жить отдельно. Наше поместье достаточно обширно, чтобы мы могли избежать ссор, и я логу поселиться где угодно - не обязательно в Ричмонде или Каслвуде. А ты, вступив во владение, уделишь мне какую-нибудь малость... И, во всяком случае, матушка сдаст мне в аренду кусок земли и не потребует высокой платы... А может быть, из меня получится образцовый фермер или управляющий? Я не могу, да и не желаю разлучаться с Марией. Она проявила столько благородства по отношению ко мне, что я буду последним негодяем, если откажусь от нее. Подумать только - принесла мне все, до самой последней безделушки, - милое, великодушное создание! Все, все, до последней монетки высыпала мне на колени и... и... Да хранит ее бог! - Тут Гарри смахнул рукавом слезу, топнул ногой и добавил: - Нет, братец, я не расстанусь с ней, даже если бы меня за это сделали завтра губернатором Виргинии, и мой дорогой Джордж никогда, я уверен, не посоветует мне поступить так.
- Меня прислали сюда, чтобы дать тебе именно такой совет, - отвечал Джордж. - Меня прислали сюда, чтобы я разрушил этот союз, если только смогу, и, признаться, более неудачного брака я себе даже вообразить не могу. И все же я не стану советовать тебе нарушить данное тобою слово, мой мальчик.
- Я знал, что ты так скажешь! Что сделано, то сделано, Джордж. Что посеешь, то и пожнешь, - уныло сказал мистер Гарри.
К такому решению пришли эти двое достойных молодых людей, обсудив любовные дела мистера Гарри. Однако, потолковав с тетушкой и получив более полное представление о своих родственниках из сообщений, сделанных ему этой проницательной старой светской дамой, Джордж, отличавшийся скептическим складом ума, проникся недоверием не только к братьям и сестре леди Марии, но и к ней самой, и теперь помолвка Гарри внушала ему все больше сомнений и тревог. Что привлекло Марию к Гарри - его богатство или его молодость и красота? Насколько близки к истине истории, которые рассказывала про нее тетушка Бернштейн? Конечно, он не может посоветовать Гарри нарушить слово, однако надо постараться и придумать какой-то способ подвергнуть испытанию привязанность Марии к брату. Этим решением Джорджа и следует объяснить его не слишком благожелательное на первый взгляд поведение в последующие дни.


^TГлава LVI^U
Ариадна

Милорду Каслвуду принадлежал дом на Кенсингтон-сквер, достаточно вместительный, чтобы в нем могли расположиться все члены его благородного семейства, и находящийся притом в удобной близости от дворца, где они несли службу во время пребывания там его величества. Миледи устраивала приемы и карточные вечера для тех, кто готов был на них прибыть, однако сто лет тому назад путь от Лондона до Кенсингтона был совсем не близким, и Джордж Селвин, например, заявил, что он боится подвергнуться ночному ограблению; имел ли он в виду разбойников в масках или нарумяненных дам за карточным столом - сие нам неведомо.
На другой день после того, как Гарри снова появился в кофейне Уайта, все его почтенные родственники собрались в полдень за завтраком в столовой, и даже мистер Уилл восседал на своем месте, ибо ему предстояло нести дежурство во дворце лишь после обеда.
Первыми к своим чашкам шоколада явились дамы; к ним присоединился мистер Уилл в придворном мундире; последним неспешно спустился к столу сам милорд в шлафроке и ночном колпаке, еще без парика. И тут за столом мистер Уилл преподнес им новость: накануне вечером он ужинал в "Звезде и Подвязке" в компании молодых людей, которые слышали все это собственными ушами в кофейне Уайта и видели все это собственными глазами в Раниле.
- Все это видели и все это слышали? А что же именно? - спросил глава семейства, берясь за "Дейли адвертайзер".
- Спросите Марию! - промолвила леди Фанни.
Милорд повернулся к своей сестре, которая сидела за столом бледная как мел, с торжественным и скорбным выражением лица.
- Очередная милая и любезная выдумка нашего Уилла, - отвечала Мария.
- Нет! - вскричал Уилл, подкрепив это градом своих излюбленных крепких словечек. - Никакая не выдумка! Том Клейпул из Норфолка видел их обоих в Раниле, а Джек Моррис пришел от Уайта, где он слышал всю эту историю от самого Гарри Уорингтона. И, черт побери, я очень рад! - загремел Уилл, хлопнув ладонью по столу. - Вот вам ваш Юный Счастливец, вот вам ваш Виргинский Принц, с которым вы, ваше сиятельство, столько носились! А он-то, оказывается, всего-навсего младший сын! Ну, что вы на это скажете?
- Старший брат, следовательно, не умер? - спросил милорд.
- Не больше умер, чем вы сами. Никогда и не умирал. Ручаюсь, что у них был просто сговор.
- Мистер Уорингтон не способен на такое двуличие! - воскликнула Мария.
- Надеюсь, вы согласитесь с тем, что я никогда не поощряла этого молодого человека, - заявила миледи. - Да и Фанни тоже. Нет, только не мы!
- Этот малый - просто нищий, - продолжал Уилл. - Он, верно, не в состоянии даже уплатить за кафтан, который у него на плечах. И я очень этому рад, потому что терпеть его не могу, будь он проклят!
- Ну, ты смотришь на него слишком косо, особенно после того, как он слегка подпортил тебе глаз, Уилл, - усмехнулся милорд. - Так, значит, бедный малый обрел брата и потерял имение! - Тут милорд обернулся к своей сестрице Марии, чей трагический вид, по-видимому, породил какие-то веселые воспоминания в юмористически настроенном братце, ибо, пристально поглядев на нее с минуту, он пронзительно расхохотался, отчего щеки бедняжки запылали, а из глаз брызнули слезы.
- Это бессовестно! Бессовестно! - всхлипнула она и уткнула лицо в носовой платок. Ее сводные брат и сестра переглянулись.
- Мы совершенно не в состоянии уяснить себе, что вы находите смешного в некоторых вещах, - с укором заметила графиня.
- А этого от вас и не требуется, - холодно ответствовал милорд. - Мария, дорогая, приношу свои извинения, если я позволил себе сказать... если я позволил себе чем-то оскорбить твои чувства.
- Чем-то оскорбить! Вы ограбили этого бедного юношу, когда он был богат, и потешаетесь над ним теперь, когда он разорен! - сказала Мария, поднимаясь из-за стола и горящим взором окидывая своих родственников.
- Извини меня, дорогая сестрица, я потешался вовсе не над ним, - кротко возразил милорд.
- О, это не имеет ни малейшего значения, над кем или над чем вы потешаетесь, милорд! Вы отобрали у него все, что он мог отдать. Весь свет говорит, что вы обираете своих родственников. А после того как вы все у него отняли, вы еще смеетесь над его несчастьем! - И Мария прошелестела вон из комнаты, с вызовом поглядев на всех оставшихся.
- Теперь, когда горе моей сестры не будет служить нам помехой, расскажи-ка, Уилл, что же все-таки произошло или что тебе довелось слышать?
И Уилл с нескрываемым ликованием, с бесчисленными подробностями поведал о постигшей Гарри беде, изложив облетевшую весь Лондон историю о внезапном воскресении из мертвых Джорджа Уорингтона. Сообщение это огорчило лорда Каслвуда: Гарри - славный малый и пришелся ему по душе, разумеется, в той мере, в какой светские люди такого сорта способны испытывать симпатию друг к другу. Да, конечно, он играл с Гарри в карты и воспользовался своим преимуществом перед ним, а почему бы и нет? Почему бы ему не полакомиться этим сочным плодом, который, несомненно, сорвал бы кто-нибудь другой. "Если бы это было единственным пятном на моей совести, я мог бы чувствовать себя вполне спокойно!" - подумал милорд.
- Где же проживает этот мистер Джордж Уорингтон?
Уилл изъявил готовность провалиться в преисподнюю, если местопребывание этого господина ему известно или хоть в малейшей мере его интересует.
- Его следует пригласить к нам и принять с самым большим почетом, - заявил милорд.
- Включая партию в пикет, надо полагать! - проворчал Уилл.
- А может, ты пригласишь его в свои конюшни и уговоришь купить одну из твоих чистокровных кляч, Уилл? - осведомился лорд Каслвуд. - Ты бы крепко обработал Гарри Уорингтона, но жульничал столь неуклюже, что он расквитался с тобой кулаками. А я настаиваю на том, чтобы моему кузену Уоринттону было оказано самое большое внимание.
- И чтобы вас, конечно, никто не беспокоил, когда вы с ним засядете за карты, милорд! - воскликнула леди Каслвуд.
- Я, сударыня, желаю только одного: чтобы с мистером Уорингтоном, так же как и со мной или любым членом нашего дражайшего семейства, соблюдались правила приличия, - в крайнем раздражения возразил лорд Каслвуд,
- Да поможет небо бедному юноше, если ваше сиятельство намерены оказать ему покровительство, - промолвила графиня, делая реверанс, и одному богу известно, как долго мог бы еще продлиться этот семейный диспут, если бы в эту минуту к дому не подкатил фаэтон, в котором восседали оба молодых виргинца.
Это был тот самый экипаж, который наш блудный сын приобрел в дни своего благоденствия. Он правил сам, рядом с ним сидел Джордж, а слуги-негры помещались сзади. Впрочем, Гарри готов был безропотно уступить брату вожжи и кнут, а заодно и весь экипаж.
- На что такому бедняге, как я, собственный выезд, Джордж? - смиренно сказал Гарри. - Кроме этого кафтана и кошелька, подаренного тетушкой, у меня ровным счетом ничего нет. Садясь и правь лошадьми, братец; мне тогда как-то легче будет на душе.
Джордж отвечал со смехом, что он не знает дороги, а Гарри она известна; что же касается экипажа, то он может принять только половину его, как уже принял половину братнина гардероба.
- Но уж если пополам, так все пополам; если ты делишься со мной своими кафтанами, так я должен разделить с тобой содержимое моих карманов, Гарри, иначе это будет нечестно!
И Гарри снова и снова клялся, что нет и не будет на всей земле второго такого брата, как его Джордж. И с каким же грохотом летел он по дороге, погоняя лошадей! И как он был доволен и горд, что везет такого брата! Они прибыли в Кенсингтон в отличнейшем расположении духа, и Гамбо обрушил такой град ударов на парадную дверь лорда Каслвуда, что самый дюжий ливрейный лакей Сент-Джеймского дворца был бы им посрамлен.
В комнате, куда были проведены молодые люди, находилась только леди Каслвуд и ее дочь леди Фанни. Уилл не выказал особого желания повстречаться с Гарри лицом к лицу, милорд был еще введет, и у Марии тоже имелись свои причины отсутствовать - до тех пор, по крайней мере, пока не высохнут слезы на глазах. Когда мы теперь, в наши дни, подкатываем в карете шестеркой к дому кого-либо из друзей, когда Джон докладывает о нас хозяевам, когда наконец мы вступаем в гостиную, с нашими лучшими шляпами в руках и с нашими лучшими воскресными улыбками на устах, приходит ли нам в голову, что наше вторжение прерывает семейную ссору? Что мы с притворными и жеманными улыбками ступаем по не остывшему еще пеплу семейного пожара? Что в то время, пока мы шествовали от парадной двери до гостиной, мистер Джонс, миссис Джонс и барышни Джонс успели перегруппироваться в небольшую семейную живую картину: одна из девиц с невинным видом переставляет цветы в вазе; другая склонилась над молитвенником; маменька с модной вышивкой в руках возлежит на софе, успев спрятать счета мясника и бакалейщика под подушку и высунуть из-под края платья кончик маленькой ножки, а честный Джонс, вместо того чтобы произнести: "Черт бы побрал этого Брауна, опять его принесла нелегкая", - дружелюбно простирает вам руку и, изобразив на лице радость, восклицает: "Браун, друг мой, рад вас видеть! Надеюсь, вы останетесь позавтракать с нами?" Итак, повторяю: разве не случалось нам становиться жертвами маленьких домашних хитростей и зрителями семейных комедий, разыгрываемых специально для нас? Так будем же благодарны не только лицам, но и маскам! Не только искреннему радушию, но и лицемерию, которое скрывает от нас неприятные нам истины! И пока я, к примеру сказать, эдак непринужденно болтаю с вами, какое, собственно, имеете вы, сударь мой, право знать, что на самом-то деле творится у меня в душе? Быть может, меня терзает подагра, или мой старший сын только что прислал мне из колледжа на тысячу фунтов неоплаченных счетов, или я еще не оправился от нападок "Неподкупного стража", доставленного мне по почте, или я из рук вон плохо пообедал остатками вчерашнего ужина, на который вас не пригласил, и тем не менее скрываю свои муки, натягиваю на лицо веселую улыбку и говорю: "Пришли пообедать с нами, чем бог послал, Браун, друг мой? Бетси! Прибор для мистера Брауна! Кушайте! Будьте как дома! Не обессудьте, чем богаты..." Я утверждаю, что этот обман - не что иное, как прекрасное самопожертвование, и что лицемерие - это истинная добродетель. Поверьте, если бы каждый из нас напрямик высказывал то, что у него на душе, жизнь в нашем обществе стала бы невыносима!
Как только слуга доложил о молодых виргинцах, леди Каслвуд поднялась им навстречу с самым непринужденным и приветливым видом.
- До нас уже дошли слухи, Гарри, об этих совершенно поразительных событиях, - сказала она, с подчеркнутым дружелюбием глядя на младшего брата. - Милорд Каслвуд только что во время завтрака сказал нам, что намерен сегодня же побывать у вас, мистер Уорингтон, а вы, кузен Гарри, поверьте, что наша любовь к вам никак не уменьшится оттого, что вы обеднели.
- Теперь мы получили возможность доказать вам, что любим вас не за ваши земли, Гарри, - подхватила вслед за маменькой леди Фанни.
- А будете ли вы любить меня, которому теперь достались эти земли? - с улыбкой спросил мистер Джордж, отвешивая поклон.
- О, кузен, мы будем любить вас за то, что вы так похожи на Гарри! - отвечала находчивая леди Фанни.
Ах, кого, знающего свет, не приводила в восхищение та изумительная легкость, с какой знатные дамы то дают вам отставку, то дарят вас своим расположением? Обе дамы адресовались теперь почти исключительно к младшему брату. О, они были вполне учтивы и с мистером Джорджем, но уж к мистеру Гарри исполнены самой горячей любви; они были с ним непринужденно дружелюбны, ласковы и добры и нежно его журили: как мог он столько, столько, столько дней не посещать их!
- Лучше бы Гарри удовольствовался чашкой чая и партией в пикет с нами, чем проводить время кое с кем другим, - заметила леди Каслвуд. - Мы получаем удовольствие, выигрывая у вас на пакетик булавок, и большего нам не надобно. Но, к сожалению, молодые люди не понимают собственного блага.
- Теперь, когда у вас нет больше денег на настоящую игру, вы можете приходить и играть с нами, кузен! - воскликнула добросердечная леди Фанни, подняв кверху пальчик, - и ваше несчастье обернется счастьем для нас.
Джордж был озадачен. Прием, оказанный его брату, был совсем непохож на то, чего он ожидал. Каким вниманием окружили они младшего брата, какие комплименты ему расточают, невзирая на то, что у него нет ни гроша за душой! Быть может, люди все же не столь плохи, как их изображают? Говорят же, что даже самый черный из Сонма Черных Сил не столь страшен, как рисуют его иные.
Эта задушевная беседа велась минут двадцать, а затем появился милорд Каслвуд - уже в парике и при шпаге. Он очень любезно приветствовал обоих молодых людей, не отдавая предпочтения ни тому, ни другому.
- Раз судьбе было угодно, чтобы вы появились в нашем доме, - а я от всего сердца этому рад, - то можно только сожалеть, что это не произошло несколькими месяцами раньше! Тогда некая партия в пикет вероятнее всего не состоялась бы. Младший брат проявил бы тогда, вероятно, большее благоразумие.
- О да, разумеется, - сказал Гарри.
- Или некий его родственник - большую участливость. Однако боюсь, что страсть к игре у каждого из нас в крови. Я унаследовал ее от отца, и она сделала меня самым нищим из всех пэров Англии. Эти прелестные дамы, которых вы видите перед собой, тоже не являются исключением. Мой бедный брат Уилл - несчастная жертва этой страсти, а я... что ж, то, что я выигрываю сегодня, то проигрываю завтра. Это просто ужасно, как свирепствует страсть к карточной игре у нас в Англии. Все банкноты, выигранные мною у нашего бедного кузена, тут же за одни сутки улетучились из моего кармана.
- Мне тоже, как и прочим людям нашего сословия, приходилось играть в карты, но чересчур много я еще никогда не проигрывал, да и, по правде говоря, так никогда к этому виду развлечений и не пристрастился, - промолвил мистер Уорингтон.
- Когда мы услышали, что милорд играл с Гарри, мы ужасно его бранили, - воскликнули дамы.
- Но не будь меня, так кто-нибудь другой заполучил бы твои денежки, и ты сам это отлично понимаешь, кузен Гарри. Конечно, это утешение слабое, но все же ты должен им воспользоваться и быть рад, что эти деньги достались твоим друзьям, которые желают тебе добра, а не чужим людям, которым на все наплевать, лишь бы обобрать тебя как липку.
- Ну, если вам вырвали зуб, милорд, так его уже нет на месте, даже если вырвал ваш родной брат! - со смехом заметил Джордж. - А Гарри должен нести наказание за грехи и расплачиваться, как положено.
- А у меня и в мыслях ничего другого не было. Настоящий англичанин, проиграв, никогда не выдаст свою досаду, - сказал Гарри.
- Твою руку, кузен! Вот речь, достойная мужчины! - восхищенно вскричал милорд, а дамы обменялись улыбками.
- Я вижу, что моя сестра в Виргинии сумела воспитать своих сыновей истинными джентльменами! - восторженно подхватила леди Каслвуд.
- Право же, теперь, когда вы обеднели, вам не требуется быть еще любезнее, кузен Гарри, - сказала кузина Фанни. - Ах, маменька, когда он был Юным Счастливцем и Виргинским Принцем, мы не знали и половины его истинных достоинств. Вы как две капли воды похожи на него, кузен Джордж, но все же, право, не можете быть столь же милы, как ваш брат!
- Если я и Виргинский Принц, то, боюсь, Юным Счастливцем меня никак не назовешь, - без улыбки отвечал Джордж.
Тут Гарри начал было:
- Клянусь богом, он же самый лучший... - Но в эту минуту из верхних комнат долетели звуки клавикордов. Юноша смешался и покраснел, дамы улыбнулись.
- Это Мария играет, - сказала леди Каслвуд. - Давайте, кто пожелает, поднимемся к ней.
Дамы встали и направились к двери; Гарри, еще гуще покраснев, последовал за ними. Джордж хотел было тоже присоединиться к ним, но его остановил лорд Каслвуд.
- Нет, нет, если уж все дамы окружают вашего брата, - сказал милорд, - то позвольте хотя бы мне воспользоваться приятной возможностью насладиться вашим обществом и побеседовать с вами. Я жажду услышать от вас рассказ о вашем пленении и избавлении из плена, кузен Джордж.
- О, нам бы тоже хотелось послушать! - вскричала одна из дам, приостановившись в нерешительности на пороге.
- Я человек жадный и не хочу делить это удовольствие ни с кем, - сказал лорд Каслвуд, бросив на нее суровый взгляд. И, проводив дам, он с учтивым поклоном затворил за ними дверь.
- Ваш брат, надо полагать, ознакомил вас с теми событиями, которые произошли с ним в этом доме, кузен Джордж? - спросил он.
- Да, включая и его ссору с мистером Уиллом и помолвку с леди Марией, - с легким поклоном отвечал Джордж. - Не прогневайтесь на меня, милорд, если я скажу, что пребывание в вашем доме не принесло ему счастья.
- И никто не сожалеет об этом более горячо, чем я. Мой брат водит компанию с жокеями, конюхами и с самыми бесшабашными кутилами в городе, и мы с ним не слишком симпатизируем друг другу. Не будь мы так бедны, нам не следовало бы жить совместно. Этот дом принадлежал нашей бабке, которая затем уехала в Америку и вышла замуж за полковника Эсмонда. Многое из этой старинной мебели досталось нам от нее. - Джордж не без любопытства окинул взглядом гостиную с обшитыми панелью стенами. - Дом пришел в некоторый упадок за последние двадцать лет, хотя мы и были приближены ко двору и пожалованы титулом. Но несчастная страсть к игре всех нас доводит до разорения. В моем лице вы тоже видите злополучную жертву этого порока, и только гордость мешает мне продать себя и свой титул какой-нибудь roturiere {Мещаночке (франц.).}, как делают многие, менее щепетильные, представители нашей знати. Гордость - вот мой грех, дорогой кузен. Я всегда помню о своей родословной! - И милорд прижал руку к жабо, закинул ногу за ногу и устремил на своего кузена открытый, исполненный благородства взгляд.
Джордж Уорингтон по натуре своей был склонен верить всему, что ему говорят. Но, будучи хоть раз обманут или же обманувшись сам в своей оценке человека, он уже становился крайне недоверчив, и потому благородная речь милорда породила в его душе язвительную улыбку, хотя наружно он оставался вполне серьезен и не позволил ни единой иронической лотке прозвучать в его словах.
- У каждого из нас свои недостатки, милорд, а страсть к игре во все времена считалась простительной в нашем кругу. От всего сердца простив ее моему брату, я, разумеется, никак не могу взять на себя право стать судьей вашему сиятельству и могу только искренне пожелать, чтобы оба вы, играя, не проигрывали, а выигрывали!
- И я тоже желаю этого от всей души! - со вздохом сказал милорд. - Я заключаю из ваших слов, как велика ваша доброта, так же как и вага житейский опыт и знание света, которые, на мой взгляд, далеко не обычны в человеке вашего возраста. У вашего славного брата Гарри золотое сердце, но я не уверен, что у него такая уж светлая голова.
- Да, не слишком, вы правы. Но он обладает даром легко заводить друзей, и, невзирая на его безрассудства, почти все любят его.
- Так же, как и я... так же, как и все мы, разумеется. Мы любим его, как родного брата! - воскликнул лорд Каслвуд.
- В своих письмах он не раз описывал нам, какой радушный прием был оказан ему в вашем доме, милорд. Наша матушка свято хранит все его письма, вы можете в этом не сомневаться. Стиль их, быть может, не слишком учен, но сердце у Гарри такое доброе, что читать эти письма приятнее, чем самые остроумные послания.
- Я могу, конечно, заблуждаться, но мне кажется, что его брат наряду с добрым сердцем обладает также и острым умом! - упрямо оставаясь изысканно-любезным, заметил милорд.
- Я таков, каким меня создал бог, кузен; быть может только, на мою долю выпало несколько больше огорчений и испытаний, чем обычно бывает в моем возрасте.
- А в результате этого несчастья, постигшего вашего брата... я хотел сказать, в результате вашего столь неожиданного и счастливого возвращения к жизни... Гарри, вероятно, не остался совсем без всяких средств к существованию? - весьма деликатно осведомился лорд Каслвуд.
- Без единого гроша, если не считать того, что может достаться ему после смерти матушки, или того, что смогу уделить ему я. А у вас какова обычно доля наследства младшего брата, милорд?
- Хм! Младший брат у нас... ну, вы сами знаете... Словом, что такое младший брат, это каждому известно, сударь, - сказал милорд, пожав плечами, и пристально поглядел на своего собеседника.
Джордж продолжал:
- Мы с братом, конечно, большие друзья, но ведь каждый из нас человек из плоти и крови, и я не намерен делать вид, что моя помощь ему будет превышать ту, что обычно оказывают младшим братьям. К чему давать ему деньги? Чтобы он промотал их на скачках или за карточным столом? Карты и скачки есть и у пас в Виргинии, милорд, и мой бедный Гарри уже отличался на этом поприще у себя на родине, до того как прибыть сюда. Он унаследовал нашу семейную слабость к разгульной жизни.
- Ах, бедняга, бедняга; как мне его жаль!
- Наше поместье обширно, но доходы у нас, как изволите видеть, невелики. То, что мы получаем от продажи табака в Англии, - вот, в сущности, почти и все наши доходы, да и от этого остается немного, так как наш табак возвращается к нам в виде одежды, кожи, бакалейных товаров, скобяных изделий и даже в виде вина и пива для нас и для нашей челяди. Гарри может вернуться домой и пользоваться вместе с нами тем, что мы имеем! В конюшне для него найдется лошадь, на столе - кусок дичины, в кармане у него будут позвякивать монеты на мелкие расходы, и каждый год он получит один-два новых кафтана. Все это он будет иметь, пока моя мать жива, если, конечно, он не поссорится с госпожой Эсмонд, что весьма вероятно. И, разумеется, пока я жив, он может находиться под моим кровом и пользоваться всем, что есть у меня. Однако, если я умру не бездетным, его присутствие в доме будет становиться все менее желанным. Его будущее, милорд, представляется мне весьма печальным, если, разумеется, не произойдет какого-либо неожиданного поворота в его судьбе, рассчитывать на который было бы просто глупо. Пока что он обречен на зависимое положение, а я не знаю участи плачевней, чем находиться в зависимости от женщины столь своенравной, как наша матушка. Он пустил здесь на ветер деньги, которые должны были обеспечить ему положение на родине. Он растранжирил свое родовое наследство, и теперь его удел - бедность и зависимость.
Мистер Уорингтон произнес эту речь очень гладко и с большим жаром, и кузен выслушал его с уважением.
- Вы хороший оратор, мистер Уорингтон, - сказал он. - У вас не появлялось намерения испробовать свои силы на общественном поприще?
- Разумеется, я подумывал об общественной деятельности, как и всякий человек моего ранга, - я хочу сказать, всякий, чьи интересы не ограничены конюшней и игрой в кости, - отвечал Джордж. - Я рассчитываю, милорд, занять подобающее мне положение, а моему незадачливому братцу придется удовольствоваться тем, какое ему досталось. Я не случайно упомянул об этом, ибо он поставил меня в известность о некоторых взятых им на себя обязательствах, кои, вздумай он их сейчас выполнить, могут принести лишь несчастье обеим заинтересованным сторонам.
- Логика ваших рассуждений очень сильна, - заметил милорд. - А не подняться ли нам наверх, к дамам? На площадке лестницы у нас висит картина, которая, как говорят, написана вашим дедом. Но прежде, чем вы нас покинете, дорогой кузен, я просил бы вас назначить день, когда мое семейство будет иметь честь принять вас у себя. Наш Каслвуд должен стать для вас родным домом, кузен. Судя по вашему описанию, он похож на ваш виргинский Каслвуд. Вы найдете у нас в изобилии и говядину, и баранину, и пиво, и дрова, а вот денег у нас прискорбно мало.
Они поднялись в гостиную, где, однако, обнаружили лишь одну из дам. Это была леди Мария, которая выступила им навстречу из оконной ниши, где она вела беседу с Гарри Уорингтоном.
Джордж приветствовал ее самым изысканным поклоном, она его самым глубоким реверансом.
- Вы и в самом деле поразительно похожи на своего брата, кузен Джордж, - сказала Мария, протягивая ему руку. - И, судя по его словам, такой же хороший человек, как и он.
При виде ее заплаканного лица и покрасневших глаз Джордж почувствовал легкий укол совести. "Бедняжка, - подумал он. - Гарри тут распинался, превознося мое благородство и великодушие, а я тем временем разыгрывал из себя своекорыстного старшего брата! Но она же очень немолода! И как только он мог влюбиться в эту женщину?"
Как? Да потому что он смотрел на нее не вашими глазами, мистер Джордж. Возможно, что теперь и он уже прозрел. Однако я не знаю, следует ли поздравлять человека или сочувствовать ему, когда он начинает рассуждать здраво.
Некоторое время леди Марии удавалось поддерживать непринужденную беседу, однако несмотря на то, что женщины, по моему наблюдению, более искушены по части светского притворства, нежели мужчины, бедняжка после двух-трех фраз потеряла самообладание, разрыдалась и выбежала из гостиной, жестом остановив Гарри, который хотел за ней последовать.
Гарри, бросившийся было за ней, остановился. Милорд заметил, что его бедная сестрица вообще подвержена этим нервным припадкам, а сегодня к тому же чувствовала себя плохо с самого утра. После этого молодые люди почли неуместным продолжать свой визит. Лорд Каслвуд проводил их вниз по лестнице до парадной двери, похвалил их лошадок и фаэтон и дружелюбно помахал им на прощанье рукой.
- Итак, мы любезничали и нежничали у окошка и расстались добрыми друзьями, верно, Гарри? Так или не так? - спросил Джордж брата.
- О, право же, она превосходная женщина! - воскликнул Гарри, нахлестывая лошадей. - Я уверен, что, узнав ее поближе, ты сам в этом убедишься.
- Когда? После того как ты привезешь ее домой, в Виргинию? Хороший прием окажет ей там наша матушка! Она никогда не простит мне, если я не помешаю этому браку, и никогда не простит тебе, если ты его заключишь.
- Я не могу иначе, Джордж!.. Что ты все бубнишь мне в ухо, убери свою безобразную башку, Гамбо!.. После того, что между нами было, я честью обязан сдержать данное ей слово. Если она не видит препятствий для нашего союза, я не должен их искать. Я сказал ей все. Я предупредил ее, что госпожа Эсмонд будет на первых порах ворчать и брюзжать, но так как она очень меня любит, то в конце концов смягчится. А когда мой дорогой Джордж вступит в права наследства, он, конечно, поделится со мной. В этом я уверен, ибо слишком хорошо его знаю, сказал я.
- Ах, ты уверен, черт побери? Так позволь сказать тебе, мой дорогой, что я сообщил нечто совсем противоположное милорду Каслвуду. Я, видишь ли, сказал, что как старший брат намерен сохранить за собой все свои права... Эй, да но стегай ты так эту кобылу... И что тебя в будущем не ждет ничего, кроме стесненного и зависимого положения.
- Как? Ты не собираешься мне помочь? - вскричал Гарри, побелев как полотно. - Я не могу этому поверить, Джордж, хотя и слышу это из твоих уст!
Вслед за этим исполненным отчаяния возгласом наступило минутное молчание. Гарри сидел в позе угрюмой скорби, уставив взор прямо перед собой и не решаясь взглянуть на брата. Он направил экипаж так близко к тумбе, что коляска неминуемо опрокинулась бы, не схвати Джордж вовремя вожжи.
- Лучше бы уж вы сами правили лошадьми, - сказал Гарри. - Я же говорил, что лучше править вам.
- Я когда-нибудь покидал тебя в беде, Гарри? - спросил Джордж.
- Нет, прежде этого не бывало никогда, - отвечал Гарри, и по щекам его покатились слезы.
- Друг мой, придет время, и ты, думается мне, сам скажешь, что я только исполнил свой долг.
- Как же ты это сделал? - спросил бедняга Гарри.
- А вот как: я сказал, что ты, будучи младшим братом, пустил на ветер свою долю отцовского наследства, а твоя доля в родовом имении совершенно ничтожна. Разве это не так?
- Это так, но я бы никогда не поверил, что ты можешь такое сказать, даже если бы тысяча людей присягнула в том. Я был твердо уверен в одном: что бы со мной ни случилось, на тебя-то я всегда могу рассчитывать, Джордж Уорингтон. - Гарри умолк и до конца поездки пребывал в крайне угнетенном состоянии духа.
Вскоре после их возвращения домой им был подан обед, но Гарри почти не притронулся к еде, зато отдал щедрую дань возлияниям.
- Вино - плохой утешитель в беде, Гарри, - заметил старший брат.
- Другого у меня нет, сэр, - угрюмо ответствовал Гарри и, в полном молчании осушив один за другим еще несколько бокалов, схватил шляпу и покинул столовую.
Возвратился он только через три часа. Джордж, снедаемый тревогой, не выходил из дома и, запасшись терпением, коротал время за чтением и трубкой.
"Низко я поступил, сказав, что он не может рассчитывать на мою помощь, и, видит бог, это неправда. Я же не оставлю его без поддержки, даже если он возьмет в жены арапку, - размышлял Джордж. - Я и так уж нанес ему немалый ущерб своим возвращением к жизни. И куда он теперь отправился? Может, засел за карты?"
- Боже милостивый, что еще с тобой стряслось? - воскликнул Джордж Уорингтон, когда его брат, бледный как мертвец, возник на пороге.
Гарри подошел к брату и взял его за руку.
- Теперь я могу пожать твою руку, Джордж, - сказал он. - Быть может, ты поступил правильно, хотя я все равно никогда не поверю, что ты способен покинуть брата в беде. Слушай, что я тебе скажу: я сидел, обедал и вдруг подумал: "Пойду-ка я снова к Марии и поговорю с ней. Я скажу ей: "Мария, пусть я беден, но вы вели себя по отношению ко мне столь благородно, что, бог свидетель, я - ваш и в вашей власти принять меня или отвергнуть. Если вы принимаете меня - вот я перед вами. Я завербуюсь в армию, буду трудиться, постараюсь так ли, сяк "и заработать на пропитание, и мой брат... и мои родственники, верно, смягчатся тогда и дадут нам средства к существованию". Вот что я решил сказать ей, и я это выполнил, Джордж. Я бежал всю дорогу до Кенсингтона под дождем, - видишь, я промок до нитки, - и застал их всех за обедом, всех, впрочем, кроме Уилла. Они сидели за столом, попивая вино, и я тут же выложил им все. "Мария, - сказал я, - один бедняк хочет сдержать свое слово, данное им, когда он воображал себя богачом. Согласны ли вы принять его теперь?" Тут я почувствовал, что мне не нужно лезть за словом в карман, я совсем не запинался, как сейчас, и говорил довольно долго, а кончил тем, что пообещал всеми силами постараться выполнить свой долг по отношению к ней.
Когда я умолк, она, вся исполненная доброты, подошла ко мне, взяла мою руку и при всех поцеловала ее. "Мой бесценный Гарри, вы лучший из людей, - сказала она (это были ее подлинные слова, иначе я бы нипочем не стал так расхваливать себя). - У вас благородное сердце, и я от всей души вас благодарю. Но я уже давно поняла, дорогой мой, что вами руководит чувство долга и только оно заставляет вас выполнить необдуманное обещание, данное молодым человеком пожилой женщине. Позволить вам сдержать его - значило бы сделать вас несчастным. Я до глубины души благодарна вам за вашу верность и преданность, мой дорогой кузен, но освобождаю вас от вашего слова и даю вам свое благословение, а моя любовь пребудет с вами вечно". И, приблизившись ко мне, она поцеловала меня у всех на глазах и горделиво, не проронив ни единой слезы, покинула комнату. Все плакали, особенно обливался слезами милорд - он прямо рыдал навзрыд. Никогда бы не подумал, что он такой чувствительный. А она-то, Джордж? Ну скажи, не благородное ли это создание?
- Так выпьем же за ее здоровье! - воскликнул Джордж, наполняя бокал.
- Гип, гип, ура! - подхватил Гарри. Он был вне себя от радости, что обрел свободу.


^TГлава LVII,^U
в которой положение мистера Гарри по-прежнему остается плачевным

Госпоже де Бернштейн результат последнего свидания Гарри с леди Марией доставил не меньше удовольствия, чей ее виргинским племянникам. Джордж в тот же вечер известил ее о случившемся запиской, а вскоре и ее племянник Каслвуд, не слишком часто обременявший тетушку своими визитами, пожаловал к ней, дабы засвидетельствовать свое почтение, и без обиняков доложил о том, что произошло, ибо милорд Каслвуд умел, как никто, быть, когда нужно, откровенным, а после того как помолвка Гарри и леди Марии была расторгнута, скрытничать и лицемерить не имело уже никакого смысла. Ставка была сделана, карта бита, и теперь милорд мог без стеснения говорить о своих стратагемах, маневрах, уловках.
- Она как-никак мне сестра, - с чувством произнес милорд, - а много ли еще будет у нее возможностей, - во всяком случае, таких возможностей, - выйти замуж и устроить свою судьбу? По многим причинам я не мог, конечно, полностью одобрить этот брак и даже испытывал известное сочувствие к этому виргинскому юнцу - любимчику вашей милости, но тем не менее упустить такой случай было бы неразумно, и я должен был соблюдать интересы родной сестры.
- Ваша откровенность делает вам честь, ваше сиятельство, - сказала госпожа де Бернштейн, - а ваша любовь к сестре поистине должна служить примером!
- Куда там, мы же проиграли, - и я говорю это sans rancune {Без всякой злобы (франц.).}. А вам, сударыня, поскольку вы оказались в выигрыше, злопамятность не к лицу, - с поклоном произнес милорд.
Госпожа де Бернштейн заверила его, что он ошибается, - она никогда еще не была в столь превосходном расположении духа.
- Признайся же теперь, Юджин: это ведь все ты придумал - по твоему наущению Мария отправилась к Гарри, когда он сидел под арестом, и разыграла эту трогательную сцену с возвращением подарков?
- Разве сострадание к молодому человеку и сознание своего долга по отношению к жениху, попавшему в беду, не могли побудить Марию поступить так? - скромно потупившись, произнес лорд Каслвуд.
- И все же она действовала по твоей указке, мой дорогой племянничек?
Пожав плечами, лорд Каслвуд признался, что он действительно посоветовал своей сестрице повидаться с мистером Гарри Уорингтоном.
- Но мы бы все равно выиграли, невзирая на все старания вашей милости, - добавил он, - не появись тут на сцене его старший брат. Тогда я постарался, по мере сил, утешить мою бедную Марию, доказав ей, как нам в конечном счете крупно повезло, что мы не сорвали этот банк.
- А что, если бы она вышла замуж за Гарри, а после этого объявился бы кузен Джордж?
- Effectivement! {Вот именно! (франц.).} - воскликнул Юджин и сунул в нос понюшку табака. - Раз уж могиле угодно было вернуть мертвеца на землю, возблагодарим могилу за то, что она сделала это вовремя! Должен признаться, что мистер Джордж Уорингтон показался мне человеком вполне здравомыслящим и не более эгоистичным, чем другие старшие братья и светские люди. Моя бедная Молли вообразила было, что он окажется таким же... ну, как бы это сказать... желторотым, что ли, как его братец. Она трогательно надеялась, что он возымеет желание поделить все поровну со своим младшим братом-близнецом, и в этом случае она готова была взять этого юнца себе в мужья, до такой степени он пленил ее сердце. "Гарри Уорингтон и половина каравая - это еще куда ни шло, - сказал я ей, - но Гарри Уорингтон и никакого каравая... опомнитесь, моя милая!"
- Как так - почему же без каравая? - спросила баронесса.
- А так. Если, конечно, не считать тех крох, что могут перепасть ему со стола его старшего брата. Тот сам это сказал.
- Вот жестокосердый негодяй! - вскричала госпожа де Бернштейн.
- А, полноте! Я с вами в открытую играю, тетушка - cartes sur table! {Карты на стол! (франц.).} Мистер Джордж поступил так, как на его месте поступил бы каждый, и мы не вправе возмущаться. Молли сама согласилась с этим, когда первый взрыв горя миновал, и я заставил ее внять голосу рассудка. Вот старая дуреха! В ее-то возрасте и так потерять голову из-за мальчишки!
- Я почти готова поверить, что это была подлинная страсть, - сказала госпожа де Бернштейн.
- А вы бы послушали, как она с ним прощалась! C'etait touchant, nia parole d'honneur! {Это было трогательно, честное слово! (франц.).} Я плакал. Как перед богом, я не мог удержаться от слез. Мы сидим себе, обедаем, и вдруг этот малый, взъерошенный, в заляпанных грязью чулках, вламывается к нам и клянется Марии в верности, и, надо сказать, довольно хорошим слогом, а наша Молли ему отвечает. Клянусь честью, мне даже вспомнилась миссис Уоффингтон в новой шотландской пьесе, той, что написал мистер Дуглас, один из фаворитов лорда Бьюта... как бишь она называется-то? Так вот, Молли повисает на шее у этого малого и прямо-таки душераздирающим голосом произносит слова прощания. А затем в горделивом отчаянии покидает столовую!.. Нет, благодарю вас, я не хочу больше шоколада. Если она совершила mauvais pas {Ложный шаг (франц.).}, то никто не сумел бы с большим достоинством выйти из положения. Это было великолепное, по всем правилам отступление после поражения на поле боя. Нас взяли измором и заставили сдать позиции, но свою честь мы не уронили.
- Ну, Молли от этого разочарования не умрет! - заметила баронесса, поднося чашку к губам.
Милорд ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.
- Хе, хе, - произнес он. - Ей уже случалось переболеть этой болезнью, и в весьма тяжелой форме, однако всякий раз она отлично восстанавливала силы. В возрасте Молли эта болезнь не смертельна, как, без сомнения, известно и вашей милости.
Каким образом это может быть известно ее милости? Она была уже не девочкой, когда вышла замуж за доктора Тэшера. А баронессой де Бернштейн сделалась еще много позже. Однако, как говорит поэт, старую Дидону горе не миновало, и поэтому она умела проявлять сочувствие к страдальцам.
В низших слоях общества люди, как я слышал, побранившись, подравшись, облив друг друга грязью, пребывают затем долго в непримиримой вражде. Но в высшем свете в наш век ведут себя куда мудрее. Когда между людьми возникают размолвки, они перестают встречаться друг с Другом. Потом наступает примирение, встречи возобновляются и о прошлом никто не поминает. Сбившемуся с пути сыну, как заблудшей овце, милостиво даруется отпущение грехов, хотя всем известно, что он проводил свои дни в дурной компании. На протяжении полугода две ветви эсмондовского рода - Каслвуды и госпожа де Бернштейн - были отчуждены друг от друга, находясь в состоянии войны за обладание бедным Гарри Уорингтоном. После того как вопрос этот решился сам собою, ничто не препятствовало больше их встречам, и они могли делать вид, будто никаких размолвок никогда и не возникало, и госпожа де Бернштейн отправилась в парадной карете на званый вечер к леди Каслвуд, а дамы Эсмонд прибыли, сияя улыбками, на призывный звук барабана под знамена госпожи де Бернштейн, и все, как прежде, были исполнены взаимной любви друг к другу.
- Слышала я, сударь, что вы проявили себя жестокосердым чудовищем по отношению к вашему бедному брату Гарри! - с удовлетворением произносит баронесса и шутливо грозит Джорджу тростью.
- Я действовал в согласии с полученным от вашей милости намеком и стремился установить, сам ли по себе Гарри или только его предполагаемое богатство расположило к нему его родственников, - густо покраснев, отвечает Джордж.
- Ну, разумеется, Мария не может выйти замуж за этого бедняка, раз у него самого нет ничего за душой, а старший брат заявил, что не даст ему ни полпенни!
- Я сделал это из самых лучших побуждений, сударыня, - возражает Джордж и краснеет еще пуще.
- Ну, а то как же! Ах ты, лицемер! - восклицает старая дама.
- Лицемер! Почему же, сударыня? - вопрошает мистер Джордж Уорингтон и с достоинством распрямляет плечи.
- Мне все известно, дитя мое! - говорит баронесса по-французски. - Ах, ты вылитый дед! Подойди, я хочу тебя обнять! Гарри все мне рассказал, и я знаю, что ты поделил с ним поровну свое маленькое наследство!
- Иначе и быть не могло, сударыня. Кошельки наши, как и наши сердца, принадлежат друг другу с колыбели. Я нарочно притворялся бездушным, чтобы испытать этих людей, - говорит Джордж, и слезы увлажняют его взор.
- И виргинское поместье ты поделишь с ним тоже? - спрашивает баронесса.
- Этого я не сказал. Это было бы несправедливо, - отвечает мистер Уорингтон. - Землю должен наследовать
старший в роде, и только таким путем она могла бы отойти к Гарри: может ведь статься, что я умру или матушка переживет нас обоих, Но половина того, чем я владею, принадлежит Гарри. Нельзя забывать, что он был расточителен только потому, что заблуждался относительно своего истинного положения.
- Да это же рыцарь добрых старых времен, это Баярд, это дед Джорджа, вставший из могилы! - воскликнула баронесса, укладываясь с помощью камеристки в постель. Вечером, когда братья подошли к ней, чтобы попрощаться, бедному Гарри были протянуты два пальца, а Джорджу подставлена для поцелуя ярко нарумяненная щека, что заставило его, принимая от своей почтенной родственницы этот знак расположения, залиться ответным румянцем.
И хотя зависть была Гарри Уорингтону чужда и он отдавал должное брату как своему руководителю и наставнику, во всех отношениях его превосходящему, все же не приходится удивляться, если он испытал некоторое разочарование и почувствовал себя слегка уязвленным, когда развеялся окружавший его ореол Юного Счастливца и наследника необъятных виргинских поместий. Его кенсингтонские друзья могли сколько угодно клясться, что любят его ничуть не меньше, а даже больше после его свержения с престола, в ответ на что Гарри отвешивал поклоны и благодарил, однако не мог же он при этом не приметить, что на пышном приеме, которым милорд Каслвуд почтил своего новообретенного родственника, все внимание сиятельного кузена было сосредоточено на одном только Джордже, что только о нем и было разговору, что все petits soins {Знаки внимания (франц.).} и комплименты расточались только ему, в то время как на него, на Гарри, никто уже не обращал внимания, кроме бедняжки Марии, не сводившей с него задумчивого взора, в котором читался скорбный укор и, как и следовало ожидать, осуждение за то, что она его покинула. "Ах, Гарри! - казалось, говорил ему этот взор. - Вы приняли из моих рук свободу, которую я вам даровала, но могла ли я ожидать, что вы будете так счастливы ее обрести". Она отвергла его, но никак не могла ему простить, что он поймал ее на слове. Она не хотела принадлежать ему, но она хотела им обладать.
О, мои юные друзья! Как восхитительна бывает весна любви и сколь недостойный ждет ее порой конец! Нет сомнения, что именно так чувствовал себя Гарри Уорингтон, когда, прибыв в Кенсингтон, он встретил печальный, полный укора взгляд кузины. Что говорить, положение его довольно глупо, но вместе с тем разве не пробуждается в вашем сердце грусть, когда, заглянув в дом, служивший вам прежде кровом, вы видите лишь темные проемы окон и запустение и вспоминаете, как приветно мерцал здесь когда-то огонь очага? Грусть? О да! Но, увы, еще горше, еще печальнее и еще смешнее будет ваше положение, если в плену сентиментальных воспоминаний вы вздумаете пройти мимо дома номер тринадцать и увидите в окне ухмыляющуюся физиономию того, кто, по-видимому, неплохо поладил с хозяйкой! Я, по крайней мере, всегда испытываю обиду при виде чужих пожитков и сапог перед знакомой мне дверью, даже если это всего лишь дверь гостиничного номера, в котором мне не раз доводилось останавливаться. Неужели эти сапоги возлежали на кушетке, на которой когда-то покоился я сам? И я отшвыриваю ногой эти грязные вульгарные предметы.
И потому Гарри, понимая, что для него срок аренды истек, и если Мария еще не впустила в свое сердце нового постояльца, то готова это сделать, чувствовал себя с ней не в своей тарелке, так же, как, вероятно, и она в его обществе. Он обнаружил при этом, что ему нечего ей сказать, а то, что она сообщает ему, и скучно и банально, и красный мундштук его белой виргинской трубки сейчас влечет его к себе куда сильнее, чем самые нежные модуляции голоса и меланхоличные moues {Гримасы (франц.).} Марии. Вот почему, когда Джордж снова собрался в Кенсингтон, Гарри не проявил особого желания сопровождать его и сослался на дела.
Однако и в доме дядюшки на Хилл-стрит бедного Гарри не ожидало ничего приятного - его почтенные родственники попросту не пожелали его видеть. Когда он прибыл туда, дамы без стеснения приказали слугам объявить ему, что их нет дома. Гарри не верил своим ушам: и это после такого радушного приема, какой ему здесь оказывали, после того как он был так обласкан, после всех заверений в любви! Однако, когда он вслед за своим неудачным визитом к тетке заглянул к Ламбертам, ему примерно через час пришлось быть свидетелем того, как перед домом ее милости появился пустой портшез и эта дама собственной персоной вышла из подъезда, села в портшез и даже не покраснела, когда ее племянник, стоя у окна в доме напротив, отвесил ей поклон. Вот как! Значит, родственники не хотят его принимать! Эта дверь, которая так гостеприимно распахивалась перед ним, теперь захлопывается перед его носом! "Просто никогда бы этому не поверил", - твердил себе бедный простодушный Гарри. Право, кажется, дверной молоток, хотя он и отлит из меди, и тот был бы мягкосердечней, чем леди Уорингтон, - ведь лицо этой добродетельной дамы, когда она проплыла мимо стоявшего у окна племянника, оставалось столь же каменно-неподвижным, как сей неодушевленный предмет!
- И это жена родного брата моего отца! Чем мог я ее обидеть? О, тетушка Ламберт, тетушка Ламберт, видели вы когда-нибудь подобное жестокосердие? - с обычной для него горячностью вскричал Гарри.
- Но разве наше отношение к вам хоть сколько-нибудь изменилось? - спросила тетушка Ламберт, украдкой бросив взгляд на младшую из своих дочерей. - Светское общество, может быть, и охладело к вам, но мы не причисляем себя к нему, и вы можете без опаски наведываться в наш дом.
- Да, здесь, у вас, все совсем по-другому, - ответил Гарри. - Не знаю уж почему, но я чувствую себя как-то на редкость спокойно и приятно в вашем доме.

Quis me uno vivit felicior? aut magis hae est
Optandum vita dicere quis potuit? -
{* Кто жил счастливее меня? И кто может сказать,
Что есть что-то желаннее этой жизни? (лат.).}

продекламировал генерал Ламберт и, обратись к своему сыну, приехавшему из колледжа домой на пасхальные каникулы, спросил:
- А вам, господин студент, известно, чьи это стихи?
- Вы читали стихи Катулла, сэр, - отвечал этот грамотей.
- Ничего похожего, сэр. Это стихи моего любимого Демокрита Младшего - старика Бэртона, у которого многие нерадивые студенты набирались учености.
Произведения этого автора, наряду с книгами Монтеня, были любимым чтением доброго генерала.


^TГлава LVIII,^U
в которой мы действуем по пословице: "Даже кошке не возбраняется взглянуть на короля"

Как мы уже сообщали, наши виргинцы, проявив здравый смысл, не столь уж редкий в юном возрасте, заявили себя решительными сторонниками якобитов и открыто исповедовали несокрушимую преданность пребывавшей в изгнании королевской семье. Поскольку принц-изгнанник закрепил за отцом госпожи Эсмонд титул маркиза, она не видела причин особенно сильно гневаться на сей незадачливый королевский род, который как-никак с готовностью признал заслуги ее семьи. Что же касается небольшого скандальчика, связанного с ее сестрой госпожой де Бернштейн и Старым Шевалье, то она считала ниже своего достоинства даже вспоминать об этом нелепом эпизоде, утверждая, и притом с полным основанием, что в вопросах семейной морали оба первых монарха Ганноверской династии были ничуть не добродетельнее Стюартов.
Но король de facto {Фактически (лат.).} был такой же король, как его величество de jure {Юридически (лат.).}. Де-факто был торжественно коронован, получил церковное помазание на трон и, мало того, - полностью посрамил Де-Юре, когда они сошлись в битве за корону. Все это привело госпожу Эсмонд к твердому убеждению; что долг перед монархом, так же как и личные интересы, требует, чтобы ее сыновья представились ко двору.
При этом она нисколько бы не удивилась, если бы Его Величество почел нужным пожаловать кого-либо из них голубой или красной лентой или доходным местечком. Она ни секунды не сомневалась, что король помнил виргинских Эсмондов ничуть не хуже, чем любого из своих вельмож. А посему молодым людям было строго-настрого наказано явиться ко двору, и я думаю, что их матушка была бы весьма разгневана, узнай она, что Джордж, отправляясь в Кенсингтон представляться королю, надел шитый галуном кафтан Гарри.
Сто лет назад приемные покои короля были почти каждодневно открыты как для родовитой знати, так и для мелкопоместного дворянства, и верноподданные - особенно после того как началась война - по многу раз в месяц могли наслаждаться лицезрением своего монарха. Благоразумно избегая встреч с боевыми кораблями противника и милостиво согласившись с тем, что Британские острова понесут невозвратимую утрату, ежели августейшая особа Его Величества окажется плененной противником во время морского переезда, король был вынужден отказаться от посещений родного и столь близкого его сердцу Ганновера, и - против своей воли, конечно, - оставался среди преданных ему британцев. Впрочем, эту вынужденную разлуку с отечеством ему, по мере сил, старалась скрасить некая ганноверская дама, чьи добродетели расположили к ней принца. И уста графини де Вальмоден (той, что удостоилась монаршей милости получить еще более высокий титул) услаждали слух достославного Защитника Веры звуками родной речи.
И вот мистер Уорингтон, пожелав быть представленным возлюбленному монарху, обратился к посредничеству своего дядюшки, неутомимого царедворца, а поскольку мистер Ламберт тоже должен был явиться ко двору, дабы выразить свою благодарность за повышение в чине, то оба джентльмена отправились в Кенсингтон вместе, наняв для этой цели карету, ибо экипаж милорда Ротема находился в это время в распоряжении его законного владельца, возвратившегося в свой городской дом. Друзья вышли из наемного экипажа у ворот Кенсингтонского дворца, где часовой, узнав генерала, отдал ему честь, и скромно проследовали пешком в летнюю резиденцию своего монарха. Пройдя дворцовый портик, они вступили в галерею, ведущую к широкой лестнице из черного мрамора (где стены богато разукрашены и расписаны мистером Кентом), и, миновав анфиладу покоев, убранных гобеленами, бюстами и картинами, вступили, наконец, в большую приемную короля, где среди прочих сокровищ находилась знаменитая "Венера" Тициана и полотно сэра Петера Пауля Рубенса "Святой Франциск поклоняется младенцу Иисусу". Здесь вместе с другими джентльменами они стали ожидать, когда Его Величество появится из своих личных покоев, где он в эту минуту совещался с теми из своих приближенных, кои в газетах того времени именовались: "м-стры Его В-ства".
Джордж Уорингтон, никогда еще не бывавший во дворце, имел достаточно времени, чтобы отдать дань восхищения королевским покоям и присмотреться к окружавшим его господам. Прекрасные творения живописцев он также видел впервые и, несомненно, был восхищен прелестным групповым портретом королевской семьи - Карла I, королевы и детей - работы сэра Антони Ван-Дейка, а также исполненной благородства картиной Тинторетто "Есфирь перед Артаксерксом", на которой все изображенные художником персонажи облачены в пышные венецианские одежды. Он был так поглощен созерцанием этих полотен, что едва внимал своему доброму другу-генералу, сообщавшему ему на ухо имена некоторых из присутствующих.
- Вон те двое, - шептал мистер Ламберт, - это из Адмиралтейства - мистер Гилберт Эллиот и адмирал Боскоэн - тот самый ваш Боскоэн, чья эскадра два года назад первой открыла огонь в ваших водах. Вот этот корпулентный, с головы до пят расшитый золотом господин - это мистер Фокс - бывший министр; теперь он всего лишь главный казначей с высоким окладом жалованья.
- Весь его вид прямо-таки кричит об auri fames {Жажде золота (лат.).}, а камзол у него от самого дорогого портного! - воскликнул Джордж.
- Alieni appetens... {Жадный до чужого (лат.).} Как там дальше? Он любит получать деньги и быстро их спускать, - продолжал генерал Ламберт. - А вон милорд Уиллес - главный судья, он беседует с доктором Ходли, епископом Солсберийским (если этот последний так же верно служит богу, как королю, ему уготован самый высокий пост на небесах). Он одного поколения с вашим дедом, и его очень любил Дик Стиль и ненавидел Свифт. Рядом с ними я вижу ученого мужа - доктора Шерлока, епископа Лондонского. Их преосвященства лишились теперь половины своих привилегий. Помнится, когда я был еще мальчишкой и матушка водила меня за ручку, она заставила меня преклонить колена перед епископом Рочестерским - перед тем самым, что отправился за море и стал министром при некой особе, имени которой упоминать не следует. А вон тот красивый белокурый господин - это адмирал Смит. Он был председателем военного трибунала, судившего несчастного Бинга, и приложил немало безуспешных усилий к его спасению. Во флоте за ним утвердилось прозвище "Том Десять Тысяч". Еще в бытность его лейтенантом французский посол потребовал его разжалованья за то, что он заставил французское военное судно спустить в знак приветствия марсель. На следующий же день король пожаловал ему чин капитана. Этот высокий надменный мужчина - лорд Джордж Сэквилл. Теперь, когда мне присвоен чин генерал-майора, я еще, пожалуй, могу рассчитывать, что он будет обходиться со мной немного уважительней, чем с лакеем. Жаль, что нет здесь моего старого доброго Блэкни, отрады моего солдатского сердца; он так же храбр и добр, как вон тот долговязый вельможа Хратри... Ваш покорный слуга, милорд, позвольте представить вам этого молодого человека, который только что прибыл из Америки и два года назад был участником злополучного похода Брэддока.
- О, вот как! - восклицает долговязый вельможа. - Я имею честь разговаривать с мистером...
- С генерал-майором Ламбертом, вашим покорным слугой, состоявшим на службе Его Величества задолго до вашего на нее поступления. Мистер Уорингтон, позвольте представить вам председателя палаты общин, мистера Онслоу. Но где же ваш дядюшка? Если сэр Майлз еще долго будет где-то прохлаждаться, я вынужден буду сам представить вас Его Величеству. - Говоря так, достопочтенный генерал адресовался исключительно к своему молодому другу, словно бы не замечая присутствия собрата, и тот с испуганным видом отошел от него, пораженный, как видно, этой неслыханной дерзостью. Сто лет тому назад вельможа еще был вельможей и мог ждать, что ему будут воздавать должное.
Но вот мелькнул красный камзол сэра Майлза, и произошел сердечный обмен приветствиями между ним, его племянником и генералом Ламбертом, ибо мы уже докладывали вам, что сэр Майлз был человеком на редкость добросердечным. Как? Генерал покинул дом лорда Ротема? Подошло время, ибо его светлость пожелал водвориться в него сам? Превосходно, однако подумайте, какая потеря для соседей!
- Нам будет не хватать, решительно не хватать вас, мой дорогой генерал, - восклицает сэр Майлз. - Мои дочери были положительно влюблены в своих очаровательных молодых соседок! Клянусь честью, и у моих девочек, и у леди Уорингтон только и разговору было, как им, дескать, хочется иметь случай познакомиться с вашим прелестным семейством. Я беру на себя смелость заверить вас, дорогой генерал, что мы чувствуем себя так, словно уже давно стали добрыми друзьями, и если мне позволено быть откровенным, то я должен сказать, что мы особенно любим вас за душевное, дружеское участие к нашим дорогим племянникам, хотя мы, признаться, и ревновали немножко. Да, должен признаться, мы немножко ревновали их к вам из-за того, что они так часто вас посещали. Не раз, - да, не раз - говорил я леди Уорингтон: "Моя дорогая, почему бы нам не познакомиться с генералом? Почему бы нам не пригласить его и дам пообедать с нами по-семейному вместе с другими простыми сельскими дворянами?" Прошу вас, сэр, засвидетельствовать мое глубочайшее почтение миссис Ламберт и поблагодарить ее за доброе отношение к этим молодым людям. Это же плоть от плоти и кровь от крови моей, сэр! Сыновья моего дорогого, дорогого брата! - И баронет прикрыл глаза своей мужественной дланью, - казалось, еще немного, и он задохнется от наплыва возвышенных чувств, переполнивших его любвеобильную душу.
Пока велась эта беседа, во время которой Джордж Уорингтон с похвально серьезным видом старался сдержать душивший его смех, двери, ведущие в личные покои Его Величества, распахнулись, и появился предшествуемый пажами король. За королем следовал его дородный сын, его королевское высочество герцог, весьма внушительных размеров принц в ослепительно-алом мундире и с таким же цветом лица; за ними шли различные государственные мужи, среди которых Джордж тотчас распознал суровую, осанистую фигуру, орлиный нос и орлиный взгляд знаменитого премьер-министра мистера Питта. Даже теперь, столетие спустя, когда перед моим мысленным взором проходит эта величественная фигура, клянусь, я ощущаю благоговейный трепет и готов снять шляпу. Я не испытываю страха перед Георгом II, и пышное появление Его Королевского Высочества герцога, победителя при Фонтенуа и Куллодене, меня не ослепляет. Совсем другое дело "Великий коммонер", знаменитый, грозный сэр Уильям Питт Старший! Он, подобно колоссу, воздвигся на нашем острове сто лет назад, и я благоговейно умолкаю, когда он проходит перед моим взором в своих бесформенных по причине подагры башмаках, с разящей десницей, обернутой во фланель. Вот он с хмурым видом появляется из личных покоев короля, где, быть может, всего минуту назад бурная сцена разыгралась между ним и его монархом. Ведь он часами докучал старому королю .нескончаемыми пламенными речами, в самых высокопарных выражениях трактующими самые обыденные предметы, вызывая тем - будем откровенны до конца - живейшее отвращение в этом хитром маленьком пожилом господине, "у ног которого он", по тогдашнему выражению, "был распростерт" и которому в равной мере была ненавистна и изящная "проса", и возвышенная "поэсия". Величественный министр торжественно прошествовал сквозь толпу; все почтительно отступили к стенам, и Его Величество начал обходить собравшихся, а за ним в некотором отдалении шел его августейший сын, время от времени по собственному выбору удостаивая беседой то или иное лицо.
Монарх - пожилой, невысокого роста господин с довольно свежим цветом лица, глазами навыкате и пронзительным взглядом; на нем простой старомодный кафтан табачного цвета, без всяких украшений, если не считать голубой ленты ордена Подвязки, и коричневые чулки. В его речи слышен немецкий акцент, но она льется непринужденно, исполненная проницательности и простоты; некоторых из присутствующих он удостаивает беседой, других - только кивком головы. Генерал Ламберт, служивший под знаменами его величества при Деттингене и под началом его августейшего сына - в Шотландии, королем не забыт, и памятливый монарх благосклонно поздравляет верного слугу с продвижением по службе.
- Не всегда, - соблаговолил заметить его величество, - мы вольны поступать по своему желанию, но в этом случае я был рад доставить себе удовольствие, ибо в моей армии нет лучшего офицера, чем вы, генерал.
Старый ветеран покраснел и отвесил поклон, глубоко растроганный этими словами. Лучший из Монархов перевел затем взгляд на сэра Майлза Уорингтона (который, как его величеству хорошо было известно, охотно принимал любые милости от любого министра) и на молодого джентльмена, стоявшего рядом с ним.
- Кто это? - спросил Защитник Веры, указывая на Джорджа Уорингтона, облаченного в лучший, расшитый галуном кафтан брата Гарри и стоявшего в почтительной позе перед своим монархом.
Сэр Майлз почтительнейше уведомил короля, что сей молодой джентльмен - мистер Джордж Уорингтон, его племянник. Он прибыл из Виргинии и смиренно испрашивает дозволения засвидетельствовать свою преданность его величеству.
- Так, значит, это и есть второй брат? - соизволил отозваться обожаемый монарх. - Он прибыл в самое время, не то его братец успел бы спустить все деньги. Милорд епископ Солсберийский, как вы отважились выйти за порог в такую скверную погоду? Вам бы следовало оставаться дома. - И с этими словами венценосный правитель Британии направился к другим придворным. Сэр Майлз Уорингтон был глубоко тронут монаршей милостью. Он похлопал племянника по плечу.
- Да благословит тебя бог, мой мальчик! - вскричал он. - Я говорил тебе, что ты увидишь самого великого монарха и самого учтивого джентльмена в мире. Не так ли, ваше преосвященство?
- Так, истинно так! - восклицает его преосвященство, воздевая вверх руки в кружевных манжетах и устремляя взор своих прекрасных очей к небесам. - Лучший из всех монархов и из всех людей, живущих на земле.
- А это мистер Луис, любимый племянник леди Ярмут, - говорит генерал Ламберт, указывая на молодого джентльмена, окруженного толпой придворных, и в эту минуту видит, что грузный герцог Камберлендский направляется в его сторону. Его высочество протягивает руку старому товарищу по оружию.
- Поздравляю тебя с повышением, Ламберт, - добродушно говорит он, и глаза сэра Майлза, который слышит это, готовы вылезти из орбит от восторга.
- Я обязан этим лишь милостивому соизволению вашего высочества, - говорит исполненный благодарности генерал.
- Ни в коей мере, ни в коей мере; ты заслужил это уже давно. Ты всегда был хорошим офицером. Посмотрим, быть может, нам скоро понадобятся твои услуги. А это тот самый джентльмен, которого Джеймс Вулф представлял мне как-то?
- Это его брат, сэр.
- А, так это тот, что оказался подлинно счастливцем! Вы были в Америке вместе с бедным Недом Брэддоком, попали в плен и вам удалось бежать? Приходите проведать меня, сэр, на Пэл-Мэл. Приведи его ко мне на утренний прием, Ламберт. - И его высочество поворачивается к нашим друзьям своей широкой спиной.
- Дождь льет как из ведра! Вы пришли пешком, генерал Ламберт? Значит, вы и Джордж поедете ко мне в моей карете. Нет, нет, вы должны поехать со мной! Клянусь честью, должны! И вы поедете, не принимаю никаких отказов! - восклицает пылкий баронет и не унимается до тех пор, пока генерал и Джордж не садятся в карету, после чего он везет их на Хилл-стрит, где представляет генерала Ламберта леди Уорингтон и ее драгоценным дочкам флоре и Доре и уговаривает закусить чем бог послал, - ведь нельзя не проголодаться после такого путешествия.
- Как, у нас на ужин только холодная баранина? Ну что ж, старый солдат может откушать и холодной баранины. А к ней добрый стакан наливки, собственноручно изготовленной леди Уорингтон, будет лучшим средством от простуды. Восхитительная наливка! Отменная баранина! - восклицает радушный хозяин. - Это наш собственный барашек, дорогой генерал, из нашего поместья, и никак не больше шести лет от роду. Мы любим самый простой стол, все Уорингтоны еще со времен Вильгельма Завоевателя были известны своей неизменной любовью к баранине, и наша трапеза может показаться несколько скудной, да, в сущности, такова она и есть, потому что мы народ простой, и мне приходится прибавлять моим мерзавцам-слугам на харчи. Не могу же я потчевать их семилетними барашками, сами понимаете.
Сэр Майлз, тут же в присутствии племянника, принимается рассказывать жене и дочкам, как Джордж представлялся ко двору, и делает это в столь лестных для Джорджа выражениях, что тот просто ушам своим не верит, - неужто это он был участником описываемой сцены? От смущения он не решается взглянуть дядюшке в лицо, но и возражать ему в присутствии его семьи или прервать поразительное повествование, льющееся из его уст, он тоже, конечно, не может. Ламберт сидит, вытаращив глаза. Он ведь как-никак сам был в Кенсингтонском дворце, однако не заметил ни одного из тех чудес, которые расписывает сэр Майлз.
- Мы все гордимся вами, дорогой Джордж. Мы любим вас, наш дорогой племянничек... Мы все любим вас, мы все гордимся вами...
- А я больше люблю Гарри, - раздается писклявый голосок.
- ...но вовсе не из-за вашего богатства!.. Скруби, отведите мистера Майлза к его гувернеру. Ступай, дитя мое... Вовсе не потому, что судьба наградила вас большим поместьем и принадлежностью к древнему роду, а потому, Джордж, что вы сумели использовать на благо данные вам богом таланты, потому что вы сражались и проливали кровь за отечество и за короля и воистину достойны милости этого лучшего из всех монархов. Генерал Ламберт, вы были столь добры, что не погнушались навестить нас, сельских жителей, и разделить с нами нашу скромную трапезу, и я надеюсь, что вы еще посетите нас снова, и мы постараемся, чтобы в следующий раз наше гостеприимство было не столь скромным. Да, клянусь небом, генерал, вы должны назначить день, когда вы, и миссис Ламберт, и ваши милые дочки сможете у нас отобедать. И никаких отговорок, нет! Клянусь небом, я их не приму! - надрывается хлебосольный баронет.
- Надеюсь, вы подниметесь с нами в гостиную? - говорит хозяйка, вставая из-за стола.
Мистер Ламберт просит его извинить - он должен откланяться. Но о том, чтобы отпустить дорогого Джорджа, дамы и слушать не желают. О нет, он не должен их покидать. Они хотят поближе познакомиться со своим кузеном. Он непременно должен рассказать им об этом ужасном сражении и о том, как он спасся от индейцев.
Появляется Том Клейпул и слушает часть повествования. Флора прижимает платок к глазам, и мистер Майлз-младший спрашивает:
- Зачем ты утираешься платком, Флора? Ты же не плачешь.
Возвратясь домой, Мартин Ламберт, обладающий большим чувством юмора, не может удержаться, чтобы не рассказать жене о своем новом знакомстве. В те годы вошло в обиход некое словечко - пустозвонство. Можно ли поверить, что генерал позволил себе употребить его, рассказывая о своем посещении семейства почтенного сельского джентльмена? Он описал назойливое гостеприимство папаши, велеречивую льстивость мамаши, восторженные взгляды дочек, скудные порции жилистой баранины и тошнотворный запах и вкус наливки, а миссис Ламберт, вероятно, не могла при этом не сравнить прием, оказанный хозяйкой дома Джорджу, с тем, как плохо стали привечать в этом доме Гарри.
- А эта мисс Уорингтон - она и в самом деле так красива? - спросила миссис Ламберт.
- О да, она очень хороша собой и самая беспардонная кокетка, второй такой поискать! - отвечал генерал.
- Лицемерка! Не выношу таких людей! - воскликнула его жена. На что генерал, как это ни странно, отвечал кратким междометием:
- Кыш!
- Почему ты сказал "кыш", Мартин? - спросила миссис Ламберт.
- Я сказал "кыш" одной гусыне, моя дорогая, - отвечал генерал.
Тут его жена, призывая в свидетели небо, заявила, что она решительно не понимает, что он хотел этим сказать и что было у него на уме, - а генерал ответил:
- Ну, понятное дело, нет.


^TГлава LIX,^U
в которой нас угощают пьесой

Дела обыденные, житейские дают, как мне кажется, не слишком много пищи романисту. Правда, когда писатель обращается к военному сословию, представители которого могут выказать себя храбрецами или совсем наоборот, он волей-неволей принимается описывать интересные события, необычные характеры и обстоятельства, смертельные опасности, беззаветную храбрость, героические подвиги и тому подобное, и тут уж ему позволительно рискнуть и взяться за изображение подлинных фактов жизни, которым при других условиях едва ли может найтись место в повествовании. Ведь в чем протекает большая часть жизни Торгулиса, например? В торговле сахаром, сыром и пряностями; Стряпчиса - в размышлениях над старинными юридическими трудами; Кроилиса - в сидении, скрестив ноги по-турецки, на столе, после того как он снял с джентльменов мерку для раскроя сюртуков и панталон. Что может сообщить нам рассказчик о профессиональной жизни этих людей? Кому придется по вкусу описание дратвы, гвоздей и восемнадцати пенсов в день за работу? Поэты того времени, о коем мы повествуем, любили живописать пастушков в розовых штанах и ситцевых жилетках, танцующих перед своими овечками, подыгрывая себе на флажолете, обвитом голубой шелковой лентой. И в ответ на замечания влиятельных и снисходительных критиков я утверждаю, что невозможно ждать от романиста, чтобы он занимался подлинными фактами жизни, - единственное, пожалуй, исключение составляют уже упоминавшиеся выше военные действия. Что же касается юриспруденции, биржевых сделок, богословских споров, портняжного искусства, фармацевтики и тому подобных вещей, то можно ли требовать от писателя, чтобы он подробно останавливался на них в своих произведениях? И автору не остается ничего другого, как в меру своих сил и возможностей описывать людей вне их профессиональных занятий - описывать обуревающие их страсти, их любовь, их ненависть, их развлечения и забавы и тому подобное, - а деловую сторону их жизни считать как бы чем-то само собой разумеющимся.
И посему, принимаясь рассуждать о жизни нынешней и жизни минувшей, я, признаться, только и делаю, что шатаюсь по театральным фойе, кофейням, танцевальным вечерам, ипподромам, ярмарочным балаганам, увеселительным заведениям и прочим веселым, развлекательным местам, и в то время, как все серьезное человечество теперь, как и встарь, корпит в своих конторах, трудится за своими унылыми станками и гнет спину на каждодневной работе, мы видим наших героев только в те минуты, когда они не заняты делом. А ведь Коридон не только миловался с Филлидой он должен был еще и вывозить навоз, и молотить ячмень. Ансиллула должна была убирать и мыть в детской, подавать завтрак, прислуживать хозяйке, водить детей на прогулку и прочее и прочее, прежде чем ей удавалось урвать минутку, чтобы перемолвиться через ограду ласковым словечком с полицейским Буписом, а этот бедняга должен был целый божий день оттаптывать пятки о каменную мостовую, прежде чем ему посчастливится урвать торопливый поцелуй или съесть сунутый украдкой кусок пирога. Нам же приходится встречаться с нашими героями лишь время от времени и при совсем иных обстоятельствах, хотя у большинства из них имеются свои основные занятия и профессии; и только в те минуты, когда они свободны от дел, можем мы свести их с читателем, если он тоже не занят.
Все светские щеголи и прочие благородные господа, завсегдатаи кофеен Уайта и Артура, продолжали держаться очень холодно с бедным Гарри Уорингтоном, и он все реже и реже искал их общества, а на Променаде, на ипподроме или за игорным столом его и подавно не было видно. Тетушка Бернштейн требовала, чтобы племянник презрел охлаждение к нему света, и клялась, что он победит, если встретит свою беду мужественно, с открытым забралом; но наш герой был слишком честен и прям, чтобы улыбаться, когда на душе у него кошки скребли, чтобы не подавать виду, когда был разгневан или унижен, чтобы ловкой лестью или замаскированной наглостью отвечать на оскорбления, как должны проделывать это, и с успехом проделывают, многие дамы и господа, желающие преуспеть в светском обществе.
- Ты принимаешь обиженный вид, Гарри, и жалуешься, что свет к тебе несправедлив, - говорила старая дама. - Вздор, сэр! Всем приходится мириться с наглостью. И если сейчас, когда ты беден и дух твой угнетен, тебе дают оплеуху, - смолчи, улыбнись и сторицей отомсти за это впоследствии, если сможешь. Ты думаешь, мне, moi que vous parle {Той, что говорит тебе это (франц.).}, сэр, не приходилось испытывать унижений? Для каждого из нас наступает свой час, когда нужно проглотить обиду, и если теперь ты больше не Юный Счастливец, будь Юным Умником и отвоюй себе обратно то место, которое потерял из-за неблагосклонности судьбы. Появляйся в обществе еще чаще, чем прежде. Посещай все вечера и рауты, на которые ты зван, и даже те, на которые не зван. Будь любезен со всеми - особенно с дамами. Но, разумеется, держи в узде свой пылкий нрав, ибо он у тебя слишком пылок. Благодаря поразительной, я бы сказала, щедрости твоего брата ты, соблюдая экономию, еще можешь занять вполне пристойное место в обществе. С такой внешностью, как у вас, сэр, ничего не стоит подцепить богатую наследницу. Tenez! {Послушай! (франц.).} Тебе надо потолкаться среди наших коммерсантов в Сити и поглядеть там. Они не могут знать, что ты вышел из моды в придворном кругу. Нет никаких причин, чтобы вы, сэр, при некотором старании не обеспечили себе достаточно прочного положения. А ну-ка, скажи, когда ты в последний раз нанес визит леди Ярмут? Почему ты не поддерживаешь с ней добрых отношений? Ты пришелся ей очень по сердцу. Я хочу, чтобы ты стал постоянным гостем на ее вечерах и не упускал случая поухаживать за ней.
Так эта старая дама, столь горячо полюбившая Гарри, едва он приехал в Англию, всегда находившая удовольствие в его обществе и восхищавшаяся его безыскусной речью, приняла теперь сторону света и отвернулась от своего племянника. Вместо улыбок и поцелуев, которые эта ветреная старуха дарила ему когда-то, он встречал холодность; теперь она держалась с ним покровительственно и порой проявляла сварливость; она поддразнивала его и подсмеивалась над ним в присутствии своих гостей, и его честное лицо пылало от унижения, а мужественное и нежное сердце преисполнялось обидой и жгучей болью. Слуги госпожи де Бернштейн, столь почтительные прежде, почти не замечали его теперь. Миледи часто то была слишком занята, то просто не расположена его принять, а слуги не находили нужным осведомиться, не останется ли он отобедать, и не предлагали ему обождать, как это бывало, когда он именовался Юным Счастливцем и водил компанию с богачами и знатью. Гарри поведал о своих огорчениях миссис Ламберт. Жестоко уязвленный, он рассказал ей о бессердечном отношении к нему тетки. Он был растерян и подавлен коварством и бездушием света. Пока добрая хозяйка дома и ее дочки расхаживали по комнате, занимаясь домашними делами, бедный малый, в унынии присев на подоконник, предавался печали.
- Вы самые лучшие люди на свете, самые добрые, - снова и снова повторял он, - а уж скучнее меня, верно, нет никого на всей земле... Ну да, конечно, вам со мною скучно, я понимаю.
- Вы и вправду не очень-то веселый собеседник, Гарри, - говорила мисс Этти, которая уже понемногу начинала им командовать и, возможно, задавала себе вопрос: "Как же это так? Неужто это тот самый молодой человек, который казался мне таким героем? "
- Почему он должен быть весел, если ему грустно? - с мягкой укоризной говорила Тео. - У него доброе сердце, и оно ранено непостоянством его друзей. Что ты видишь в этом дурного?
- Все равно, у меня хватило бы духу и виду не подать, что я задета, - восклицала Этти, и ее маленькие ручки сжимались в кулачки. - И я бы продолжала улыбаться, даже если бы эта чудовищная раскрашенная старуха залепила мне пощечину. Она ужасна, мама. Да ты и сама так думаешь, Тео! Ну, признайся, что ты так думаешь! Еще вчера вечером ты сама это говорила и изображала, как она входит, опираясь на свою клюку, и лицемерно улыбается всем.
- Я могу не любить ее, - говорит Тео, густо покраснев, - но это еще не причина, чтобы я позволила себе непочтительно отзываться о тетушке нашего милого Гарри в его присутствии.
- Ах ты, предательница, ты всегда оказываешься права! - восклицает Этти. - Вот это-то меня и злит. Ну конечно, Гарри, это было очень дурно с моей стороны, что я позволила себе непочтительно отзываться об одной из ваших родственниц.
- Признаться вам, Этти, отношение ко мне остальных родственников меня мало трогает, но то, что тетушка Бернштейн отвернулась от меня, - это мне тяжело. Я успел привязаться к ней, а когда люди, которых я полюбил, охладевают ко мне и показывают свое нерасположение, это меня почему-то просто сводит с ума.
- А если так поступит Джордж? - спрашивает Этти. Заметим кстати, что теперь они уже были друг для друга Джордж, Этти, Тео и Гарри.
- С вашим живым и веселым умом, Этти, вы можете выдумывать что угодно, только уж, пожалуйста, не это! - восклицает Гарри, вскакивая со стула с очень решительным и даже сердитым видом. - Вы не знаете моего брата так, как знаю его я, а то вы никогда бы, никогда не позволили себе предположить такое... предположить, что мой брат Джордж может поступить как-то недостойно или бессердечно! - Мистер Гарри очень разгорячился, произнося эту тираду.
Этти страшно побледнела. Она поглядела на Гарри и не произнесла ни слова.
А Гарри, прощаясь, сказал, как всегда просто:
- Простите меня, Этти, я очень огорчен, если выразился как-то резко или грубо. Но меля всегда задевает за живое, если про Джорджа нехорошо говорят.
Бледные губы Этти были плотно сжаты. Не проронив ни звука, она протянула Гарри руку и чопорно присела.
Когда же они с Тео остались вдвоем у себя в спальне и, как всегда, начался задушевный разговор, пока закру-4si вались на ночь папильотки, Этти сказала:
- Ах, я думала, что мне будет так приятно видеть его каждый день, и я была так рада, когда папа сказал, что мы останемся в Лондоне! А теперь, ты видишь, я начинаю обижать его всякий раз, как он к нам приходит. Я просто не могу не обижать его. Я ведь знаю, Тео, что он не слишком умен. Но... о, господи, он же такой хороший, и добрый, и храбрый, не правда ли? И как он был красив, когда рассердился на меня, верно?
- А ты, глупышка, всеми силами добиваешься, чтобы oн выглядел как можно красивее, - отвечала Тео.
Ну, словом, так у них и повелось теперь: они стали друг для друга Тео, и Этти, и Гарри, и Джордж, и я позволю себе предположить, что междометие "кыш", адресованное генералом Ламбертом его достойной супруге и матери его дочерей, содержало в себе некий упрек в чрезмерной сентиментальности и неискоренимой склонности к сватовству, присущей, впрочем, решительно каждой женщине, чье сердце хоть чего-нибудь да стоит. Ну, а помимо упрека, в нем заключался еще и намек, что мадам Ламберт - просто гусыня, если она воображает, что эти два виргинца готовы немедленно влюбиться в молодых представительниц женской половины дома Ламбертов. У малютки Этти еще могут быть какие-то фантазии - с девчонками это бывает, но они быстро излечиваются. "Ты помнишь, Молли, что до встречи со мной ты ведь тоже была влюблена в кого-то другого", - сказал генерал, и добрая, простодушная миссис Ламберт не стала этого отрицать. Однако Гарри совершенно очевидно не собирался влюбляться в Этти, а теперь, когда старший брат совсем оттеснил его на задний план, когда даже надетый на нем кафтан едва ли мог считаться его личной собственностью, мистер Гарри стал и вовсе незавидной партией.
- Ну, понятно, теперь, когда он беден, нам, по-видимому, надо указать ему на дверь, как сделали это все прочие, - сказала миссис Ламберт.
- Вот, вот, ведь именно так я всегда и поступаю, не правда ли, Молли? - сказал генерал. - Всегда поворачиваюсь спиной к друзьям, когда они попадают в беду?
- Нет, конечно, мой дорогой! Признаюсь, Мартин, я в самом деле просто глупая гусыня! - воскликнула миссис Ламберт и прибегла, как обычно, к спасительному носовому платку.
- Так пусть же бедный мальчик запросто приходит к нам и встречает радушный прием. Наш дом - почти единственный в этом городе себялюбцев, где он - желанный гость. Он несчастлив, а когда он с нами, у него легче становится на душе. Так пусть, черт побери, он почаще будет с нами! - воскликнул добросердечный генерал. И в соответствии с этим, когда бы бедный, упавший духом Гарри ни пожелал пообедать или как-то провести вечерок, за столом мистера Ламберта всегда находилось для него место. Не менее радушно принимали здесь и Джорджа. Но, бывая у Ламбертов, Джордж на первых порах еще не испытывал к ним такого сердечного расположения, как Гарри, и не возбуждал к себе таких чувств, как его брат, ибо манеры Джорджа были холоднее и сдержаннее, он был менее простодушен и не столь легко доверял людям и своему суждению о них. Однако такая атмосфера доброты и дружелюбия царила в этой семье, что постоянное общение с ней могло растопить любое сердце, и Джордж вскоре научился любить и ценить Ламбертов не только за их неизменную доброту и заботу о его брате. Он не мог не замечать, как печален Гарри, и очень его жалел. Не раз с присущей ему склонностью к иронии принимался он упрекать себя за то, что был возвращен к жизни.
- Дорогой Гарри, - говорил он, - хоть ты и перестал быть Счастливцем Гарри, я так и остался Джорджем Неудачником, и Флорак поступил бы куда разумнее, если бы не протыкал шпагой этого индейца и не мешал ему украсить моим скальпом свой пояс. Я не шучу, сэр! И тебе был бы тогда почет и уважение в кофейне Уайта. Матушка оплакала бы меня как безвременно усопшего ангела, вместо того чтобы гневаться на меня за то, что я опять оттеснил ее любимчика на задний план, - ты же ее любимчик, сам знаешь, и заслуживаешь быть любимчиком, и не только ее, но и всеобщим. Однако имей в виду: если бы я не воскрес, твоя возлюбленная Мария непременно женила бы тебя на себе, и это была бы тебе кара богов за твою удачливость.
- Я никогда не могу разобрать, смеешься ты надо мной или над самим собой, Джордж, - сказал брат. - Не понимаю я, когда ты говоришь в шутку, когда всерьез.
- А я и сам этого не понимаю, Гарри, друг мой! - сказал Джордж.
- Я только одно знаю твердо: нет и не было на свете лучшего брата, чем ты, и лучших людей, чем Ламберты.
- Вот это истинная правда! - восклицает Джордж и пожимает брату руку.
- И если я несчастлив, ты в этом неповинен... и они неповинны. Да я и сам неповинен, Джордж, - сказал младший брат. - Таков уж мой удел, и я, понимаешь, не знаю, что мне с собой делать. Я должен работать, Джордж, а как? Вот вопрос.
- Надо послушать, что скажет матушка. Подождем, пока не придет от нее письмо, - говорит Джордж.
- Знаешь, Джордж, мне как-то не очень хочется возвращаться в Виргинию, - взволнованно говорит Гарри, понизив голос.
- Вот как? Уже влюбился в одну из сестричек?
- Я люблю их обеих, как сестер, - всем сердцем люблю, это самые прекрасные девушки на свете! Но я уже пробовал это однажды и спасся только благодаря тебе, так что теперь вовсе не хочу начинать все сначала. Нет! Нет! Совсем пе по этой причине хочется мне остаться в Европе и не возвращаться домой. Но ты понимаешь, Джордж, я не хочу только и делать, что охотиться, стрелять уток, сажать табак, играть в вист, ходить в церковь, слушать проповедников, и все это снова, снова и снова, и так всю жизнь. А чем еще можно там у нас заниматься? Чем вообще, черт побери, могу я там заниматься, спрашивается? Вот почему я чувствую себя несчастным. Если бы ты был младшим сыном, это бы тебе ничуть не помешало: ты так умен, ты при всех обстоятельствах нашел бы свою дорогу в жизни. А что ждет такого бедного малого, как я? Пока я не начну что-то делать, Джордж, я все время буду несчастен, это уж как пить дать!
- А разве я не говорил того же самого? Вот и ты теперь пришел к тому же выводу.
- К какому выводу, Джордж? Ты же знаешь, я очень часто думаю совершенно так же, как ты, - говорит почтительный младший брат.
- К такому выводу, друг мой, что для всех было бы лучше, если бы Флорак не помешал этому индейцу снять с меня скальп!
В ответ на это Гарри разразился сердитыми восклицаниями, после чего братья в дружеском согласии продолжали попыхивать трубками.
Жили они вместе, но образ жизни у каждого был свой, и, не считая взаимной привязанности, почвы для общения между ними было мало. Гарри не решался даже притрагиваться к книгам Джорджа, и когда старший брат был погружен в занятия, младший вел себя тихо, как мышь. Они перебрались на другую квартиру, покинув аристократический квартал и заставив госпожу де Бернштейн чрезвычайно по этому поводу негодовать и фыркать. Но Джордж очень пристрастился к посещению новой читальни и музея сэра Ганса Слоуна, недавно открытых в Монтегью-Хаус, и поэтому снял веселую и уютную квартирку на Саутгемптон-роу, в Блумсбери, выходившую окнами на чудесные луга, простиравшиеся до Хемстеда, и расположенную позади парка герцога Бедфордского. Семейство лорда Ротема возвратилось в Мэйфэр, и мистер Ламберт, которого дела призывали в Лондон, также вынужден был переменить местожительство и снял меблированную квартиру в Сохо, неподалеку от дома, в котором поселились братья. Именно там, в семействе Ламберт, Гарри, как мы уже сообщали, и пропадал теперь все вечера.
Джордж тоже частенько бывал в этом доме, и чем ближе знакомился он с этим семейством, тем усерднее начинал его посещать, ибо общество это пришлось ему более по душе, нежели общество светских щеголей, собиравшихся за карточным столом тетушки Бернштейн, или баранина и портвейн сэра Майлза Уорингтона, или шум и болтовня кофеен. А поскольку для него, так же как и для дам семейства Ламберт, Лондон был в новинку, они знакомились с развлечениями этого города совместно и, без сомнения, побывали и в Воксхолле, и в Раниле, и в Мэрибон-Гарденс, и в театре, и в Тауэре, - словом, всюду, где в ту пору можно было пристойно развлечься. Мистер Ламберт был от души рад, что может доставить своим дочкам эти невинные удовольствия, а мистер Джордж, щедрый и великодушный по натуре, также был счастлив порадовать чем-то своих друзей - особенно тех, кто был так добр к его брату.
Особенно сильно полюбился мистеру Уорингтону театр. В Виргинии он был совершенно лишен этого удовольствия и только однажды побывал в театре в Квебеке, когда ездил по делам в Канаду, а здесь, в Лондоне, к его услугам были два театра, находившиеся в то время в зените своей славы, и ему казалось, что он никогда не насытится столь упоительным развлечением. А свой восторг ему, естественно, хотелось разделить с друзьями. Не мудрено поэтому, что он горел желанием водить своих друзей в театр, и можно не сомневаться, что юные провинциалки всегда готовы были ему сопутствовать. Куда же мы отправимся, сударыни, - в "Друри-Лейн" или в "Ковент-Гарден"? В "Друри-Лейн" ставят Шекспира с участием Гаррика. Однако, поверите ли, дамы пожелали посмотреть пьесу прославленного нового драматурга, которую показывали в "Ковент-Гарден".
В те годы на театральном небосклоне зажглась новая звезда, ослепляя всех своим нестерпимым блеском. Великий драматург мистер Джон Хоум из Шотландии произвел на свет трагедию, изящней и классичней которой не появлялось на подмостках ничего со времен древних. Какими соображениями руководствовался мистер Гаррик, отказавшись поставить этот шедевр в своем театре? Превозносите как хотите своего Шекспира, но в творениях этого, спору нет, великого поэта (популярность которого в Англии необычайно возросла, после того как мосье Вольтер позволил себе над ним поиздеваться) недопустимо много варваризмов, что не может не шокировать благовоспитанную публику, в то время как мистер Хоум, будучи нашим современником, умеет не терять изящества, даже предаваясь скорби или безумству страсти, умеет изображать смерть не просто отталкивающей, но трогательной и грациозной, и никогда не позволяет себе унизить величие Трагической Музы нелепым соседством с буффонадой и грубыми каламбурами, к которым склонен прибегать его старший собрат-драматург. И к тому же пьеса мистера Хоума получила одобрение в самых высоких кругах, у самых высокопоставленных лиц, чей возвышенный вкус под стать их высокому положению, и, следовательно, всем британцам остается только присоединиться к аплодисментам, после того как августейшие руки первыми подали для них сигнал. Именно такого мнения, как нам известно, придерживались и наиболее видные умы города, и представители изысканного общества в кофейнях. Как же, ведь знаменитый мистер Грей из Кембриджа заявил, что за последние сто лет ни с одних подмостков еще не звучало драматического диалога, написанного в столь безукоризненном стиле; а на родине драматурга, в городе Эдинбурге, где эта пьеса впервые увидела свет, торжествующие шотландцы орали из партера на своем диалекте: "Ну, где теперь ваш Вулли Шакспир, а?"
- Хотел бы я поглядеть на человека, который сумеет перещеголять Вилли Шекспира, - сказал, посмеиваясь, генерал.
- Просто национальный предрассудок, - заметил мистер Уорингтон.
- Перещеголять Шекспира, скажут тоже! - воскликнула миссис Ламберт.
- Полно, полно, уж ты-то, Молли, куда больше слез пролила над мистером Ричардсоном, чем над мистером Шекспиром! - сказал генерал. - По-моему, мало кто из женщин любит читать Шекспира - они только говорят, что любят, но это притворство.
- Ну, папа! - воскликнули все три дамы, всплеснув тремя парами рук.
- Хорошо, почему же в таком случае вы все трое предпочитаете "Дугласа"? А вы, мальчики, вы же такие отъявленные тори, - разве вы пойдете смотреть пьесу, написанную шотландцем-вигом, к тому же еще взятым в плен при Фалкирке?
- Relicta non bene parmula {Позорно бросив щит (лат.).}, - изрекает ученый мистер Джек.
- Нет. Здесь уж надо бы сказать: relicta ben parmula {Должным образом оставив щит (лат.).}, - говорит генерал. - Это же шотландцы побросали свои круглые щиты и задали жару нашим красным мундирам. Если б они всегда сражались так на поле боя, и если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби...
- Я знаю, на чьей стороне были бы восставшие и кого назвали бы Юным Претендентом, - сказал Джордж.
- Тише! Я вынужден просить вас не забывать про мой мундир, мистер Уорингтон, - с достоинством произнес генерал. - И помнить также, что я ношу черную, а не белую кокарду! А если вам не по душе политические взгляды мистера Хоума, то у вас есть, мне кажется, другие основания хорошо к нему отнестись.
- Я могу быть сторонником тори, мистер Ламберт, и при этом любить и чтить достойного человека в лице вига, - сказал Джордж, отвешивая генералу поклон. - А почему все-таки должен мне полюбиться этот мистер Хоум?
- Потому что, будучи пресвитерианским Священником, он совершил великий грех - написал пьесу, и братья-священники взъелись на него и отлучили его от церкви. За этот его проступок они лишили беднягу средств к существованию, и он умер бы с голоду, если бы Юный Претендент по эту сторону Ла-Манша не назначил ему пенсии.
- Ну, если его громили священники, значит, он не бесталанен, - с улыбкой заметил Джордж. - И теперь я торжественно заявляю, что готов слушать его проповеди.
- Миссис Уоффингтон просто божественна в его пьесе, хотя и не пользуется успехом в трагедиях, а Барри решительно всех заставляет плакать, и теперь Гаррик бесится от того, что не поставил его пьесы. Барышни, каждой из вас придется захватить с собой с полдюжины носовых платков! А что до маменьки, то я просто за нее боюсь; на мой взгляд, ей лучше остаться дома.
Но миссис Ламберт не пожелала остаться дома. Если ей уж очень захочется поплакать, сказала она, можно будет забиться в какой-нибудь угол. Итак, они все отправились в "Ковент-Гарден", приготовившись - почти все - увидеть драматический шедевр века. Разве они не знали наизусть целых страниц из творений Конгрива? Разве не проливали слез над пьесами Отвея и Роу? О вы, прославленные при жизни, вы, кому предрекали бессмертие, - что знают о вас сегодня? Хорошо еще, если помнят, где покоится ваш прах. Бедная, всеми забытая Муза театра минувших лет! Она наигрывает для нас на свирели, а мы не хотим танцевать; она рвет на себе волосы, а мы не желаем плакать. А наши Бессмертные Современники, кто скажет мне, как скоро станут они мертвецами и будут преданы забвению? Многие ли из них переживут себя? Как скоро поглотит их Лета?
Итак, наши друзья отправились в "Ковент-Гарден" поглядеть трагедию бессмертного Джона Хоума. Дамы и генерал были доставлены туда в карете, а молодые люди встретили их у театрального подъезда. Не без труда пробились они сквозь толпу мальчишек-факельщиков и целый полк лакеев. Во время этого путешествия малютка Этти опиралась на руку Гарри, а зарумянившаяся мисс Тео была препровождена в ложу мистером Джорджем. Гамбо сторожил их места, пока не прибыли хозяева, после чего, отвесив положенное количество поклонов, отправился на галерею для лакеев. В ложе возле сцены, где расположилась наша компания, по счастью, оказалась колонна, укрывшись за которой маменька могла спокойно поплакать. А в доже напротив они имели честь лицезреть надежду империи, его королевское высочество Георга, принца Уэльского, с вдовствующей принцессой, его матерью, которых публика приветствовала верноподданническими, но не слишком горячими рукоплесканиями. Позади его высочества стоял Красивый мужчина - милорд Бьют, королевский конюший и покровитель поэта, чье творение они собрались посмотреть, успев уже не раз пролить над ним слезы.
Наша ли в том вина, если во время представления мистер Ламберт позволял себе отпускать шутки и тем нарушать торжественность минуты? Как хорошо известно каждому, кто читал трагедию, вначале герои ее занимаются тем, что дают всевозможные объяснения. Леди Рандолф объясняет, почему она так грустна. Она вышла замуж за лорда Рандолфа несколько поздновато, признается леди, и от его светлости не укрылось, что покойный любовник все еще владеет ее сердцем, а супруг вынужден довольствоваться теми унылыми второстепенными знаками расположения, которыми она еще способна его удостоить. Вследствие этого вторжение в Шотландию датчан не столько возмущает, сколько взбадривает милорда, который бросается навстречу врагу и забывает о семейных неурядицах. Добро пожаловать, викинги и скандинавы! Дуй, Борей, надувай паруса, гони корабли завоевателей к берегам Шотландии! Рандолф вместе с другими героями будет на берегу, чтобы оказать врагу достойный прием! Не успевает его милость скрыться за рощей, как леди Рандолф начинает излагать наперснице кое-какие события своей молодости. Суть в том, что она уже была однажды тайно обвенчана, и - странно подумать - на заре юности потеряла мужа! В холодной утробе земли покоится супруг ее юных лет, а где-то в пучине океана - их ребенок!
До этого момента мистер Ламберт внимал всему с величайшей серьезностью, так же как и его юные спутники, но когда леди Рандолф принялась восклицать: "Увы мне! Наследственный порок - причина всех моих несчастий!" - генерал толкнул Джорджа Уорингтона в бок и скорчил такую забавную рожу, что молодой человек не выдержал и расхохотался.
С этой минуты чары развеялись. Оба джентльмена продолжали теперь отпускать шутки до конца представления и очень веселились, вызывая возмущение своих спутников, а возможно, и зрителей в соседних ложах. Молодой Дуглас по моде того времени был облачен в белый шелк с прорезями на рукавах и на бедрах, и когда мистер Барри появился на сцене в этом потешном костюме, генерал поклялся, что в точности такое одеяние носили шотландские стрелки во время последней войны. Гвардия Претендента, заявил он, вся носила белые атласные штаны с прорезями и красные сапоги... "Только этот свой наряд они оставили дома, моя дорогая", - добавил наш шутник. После чего он при содействии Джорджа уже не оставил камня на камне от возвышенного творения мистера Хоума. Что касается Гарри, тот сидел в глубочайшем раздумье, глядя на сцену, а когда миссис Ламберт спросила его, о чем он задумался, ответил:
- Этому молодому Норвалу, или Дугласу, или как там его, ну, этому малому в белом атласе, который кажется старше своей маменьки, - ему здорово повезло, раз он смог так быстро отличиться на войне. Как бы я хотел, тетушка Ламберт, чтобы и мне представился такой случай, - признался Гарри, постукивая пальцами по тулье своей шляпы. Тут миссис Ламберт вздохнула, а Тео сказала с улыбкой:
- Подождем, может быть, датчане высадятся и у нас.
- Как вас понять? - спросил простодушный Гарри.
- Ну... датчане ведь всегда тут как тут, pour qui sait attendre! {Для тех, кто умеет ждать (франц.).} - сказала добросердечная Тео, завладев ручкой своей сестрицы и, как я догадываюсь, чувствуя ее пожатие.
Она держалась с мистером Джорджем не то чтобы сурово, - это было не в натуре мисс Тео, - но все же несколько холодновато, сидела, повернувшись к нему спиной и обращаясь время от времени только к Гарри. Несмотря на насмешки мужчин, женщины были растроганы пьесой. Когда любящие мать и сын находят друг друга, а затем расстаются в слезах, это не может не тронуть женских сердец.
- Поглядите-ка, папенька! Вот вам ответ на все ваши насмешки! - сказала Тео, указывая на сцену.
Во время диалога между леди Рандолф и ее сыном один из двух гренадеров, стоявших, по обычаю того времени, на карауле по обе стороны подмостков, не смог удержаться от слез и расплакался на глазах у всех, сидевших в боковой ложе.
- Да, ты права, моя дорогая, - сказал папенька.
- Ну, что я говорила, она всегда права, - сказала Этти.
- Этот солдат лучше разбирается в драматургии, чем мы, а искреннее чувство всех берет в полон.
- Tamen usque recurrit! {Она все равно возвратится! (лат.).} - восклицает молодой школяр.
Джордж несколько смущен, по и заинтригован. Он насмехался, а Тео сочувствовала. Вероятно, ее доброта благородней... а быть может, и мудрее его скептицизма. Так или иначе, когда в начале пятого акта молодой Дуглас, выхватив меч из ножен и устремив взор на галерею, прорычал:

О воинство небесное, о звезды,
Кому я жаловался на судьбу!
Внемлите мне, исполните желанье
Души моей - даруйте славу мне!
Пускай датчанин - дикий великан -
Придет и бросит нам отважный вызов,
Я, прежде чем он отзвучит, - приму
Его, дабы, как Дуглас, победить
Иль пасть, как Дуглас! -

боги, к которым взывал мистер Барри, приветствовали его героический порыв оглушительными рукоплесканиями, и генерал тоже начал изо всей мочи хлопать в ладоши. Его дочка была несколько сбита с толку.
- Этот Дуглас не только храбр, но и скромен! - заметил генерал.
- Да, он мог бы и не настаивать, чтобы датчанин был непременно великаном, - улыбаясь, заметила Тео, когда под гром рукоплесканий, несущихся с галереи, на сцене появилась леди Рандолф.
Подождав, пока рукоплескания стихнут, леди Рандолф произнесла:

Сын мой, я услышала голос!..

- Еще б ей не услышать! - воскликнул генерал. - Этот малый ревел, как Васанский телец. - И после этого до самого конца представления генерал уже никак не мог утихомириться. Нам просто повезло, заявил он, что этого молодца умертвили за сценой. А когда наперсница леди Рандолф сообщила публике, как ее госпожа "молнией взлетела на вершину и ринулась оттуда в пустоту", генерал тотчас заявил, что счастлив от нее избавиться.
- A вот насчет того, что она будто бы уже была когда-то замужем, меня, признаться, берут сомнения, - заметил он.
- Полно, Мартин! Дети, смотрите! Их высочества поднимаются!
Трагедия закончилась, и вдовствующая принцесса уже покидала ложу вместе с принцем Уэльским, хотя последний, будучи горячим поклонником фарса, с большим удовольствием посмотрел бы, вероятно, водевиль, нежели унылый шедевр трагической музы мистера Хоума.


^TГлава LX,^U
в которой описывается ужин, появляемся Макбет и заваривается каша

По окончании представления наши друзья отправились в карете на квартиру к мистеру Уорингтону, где их ждал заказанный виргинцами изысканный ужин. Мистеру Уорингтону очень хотелось угостить их на славу, и генерал с супругой охотно приняли приглашение двух молодых холостяков, радуясь, что смогут доставить им удовольствие. Собравшиеся за столом - генерал Ламберт и его супруга, их приехавший из колледжа сын, две их цветущие дочки и новый приятель Джорджа мистер Спенсер - адвокат из Темпла, с которым он свел знакомство в кофейне, - весело отдали должное угощению. Установить с полной достоверностью, как расположились они за столом, я не смог, однако известно, что мисс Тео каким-то образом оказалась рядом с блюдом цыплят и мистером Джорджем Уорингтоном, в то время как мистер Гарри делил свое внимание между мисс Этти и свиным окороком. А так как миссис Ламберт должна была помещаться по правую руку от Джорджа, нам остается рассадить только троих: генерала, его сына и молодого юриста из Темпла.
Мистер Спенсер был на представлении в другом театре - в том самом, где он в свое время ввел Джорджа в мир театральных кулис. Разговор снова вернулся к только что увиденной пьесе, и часть присутствующих выразила свое восхищение.
- И прошу вас, мистер Спенсер, не слушайте, что говорят наши мужчины, не верьте ни одному их слову, - воскликнула миссис Ламберт. - Это восхитительная пьеса, а мой муж и мистер Джордж вели себя несносно.
- Мы и вправду смеялись невпопад - больше там, где положено было плакать, - признался генерал.
- Вы вели себя так, что в соседних ложах все оборачивались на нас и шипели: "Тише!" А из задних рядов партера кричали: "Эй, вы там, в ложе, уймитесь!" Даже не упомню, чтобы вы когда-нибудь еще вели себя так дурно, мистер Ламберт, я просто со стыда сгорела!
- Маменька думала, что мы смотрим трагедию, а мы думали, что нас хотят позабавить, - сказал генерал. - По-моему, мы с Джорджем вели себя превосходно, - что ты скажешь, Тео?
- Может быть, в тех случаях, когда я на вас не глядела, папенька! - отвечала Тео.
На что генерал сказал:
- Видали вы такую дерзкую плутовку?
- Я же ни слова не говорила, пока вы сами не спросили, сэр, - скромно опустив глаза, возразила Тео. - Правду сказать, пьеса очень меня растрогала, особенно игра миссис Уоффингтон в сочетании с ее красотой. Как не пожалеть бедную мать, которая обрела свое дитя и тут же снова его потеряла? Но если мне не следовало ее жалеть, я прошу прощенья, папенька, - с улыбкой прибавила девушка.
- Видишь, Тео, дело просто в том, что женщины не так умны, как мужчины! - воскликнула Этти, лукаво покосившись на Гарри. - В следующий раз, когда мы пойдем в театр, пожалуйста, братец Джек, ущипни нас, когда нам положено будет плакать, или толкни локтем, когда положено будет смеяться.
- А мне так очень хотелось поглядеть на поединок, - сказал генерал. - Хотелось, чтобы они подрались - этот малый Норвал и великан-норвежец, - вот была бы потеха! И ты, Джек, должен подать эту мысль мистеру Ричу, антрепренеру, - напиши-ка ему в театр!
- Этой пары я не видел, а вот бой Слэка и Броутона в "Мэрибон-Гарденс" видел, - с полной серьезностью проговорил Гарри и был очень удивлен, когда все рассмеялись. "Должно быть, я сказал что-то остроумное", - подумал он и добавил: - Совсем не нужно быть великаном, чтобы уложить на месте этого малыша в красных сапогах. Я, во всяком случае, мог бы в два счета перебросить его через плечо.
- Мистер Гаррик ростом невелик, но порой кажется великаном, - сказал мистер Спенсер. - Как величествен он был в Макбете, мистер Уорингтон! Как ужасна была эта сцена с кинжалом! А вы посмотрели бы на нашего хозяина, на мистера Уорингтона, когда я представлял его за кулисами мистеру Гаррику и миссис Причард, и наша леди Макбет оказала ему честь, взяв понюшку табака из его табакерки.
- И что же, супруга тана Кавдорского изволила чихнуть? - почтительно осведомился генерал.
- Она поблагодарила мистера Уорингтона таким глухим, загробным голосом, что он попятился и, должно быть, рассыпал табак из табакерки, потому что тут уж сам Макбет чихнул три раза подряд.
- Макбет, Макбет, Макбет! - восклицает генерал.
- А наш великий философ мистер Джонсон, стоявший рядом, сказал: "Осторожнее, Дэви, смотри, как бы тебе своим чиханьем не разбудить Дункана!" А Дункан, кстати сказать, разговаривал в это время с тремя ведьмами, сидевшими у стены.
- Как я вам завидую! Я бы отдала все на свете за тс, чтобы побывать за кулисами! - вскричала Тео.
- Чтобы вдыхать копоть оплывающих сальных свечей и видеть все эти болтающиеся канаты, сусальное золото, мишуру и раскрашенных старух, так, Тео? Нет, вблизи на это лучше не смотреть, - сказал скептически настроенный хозяин дома, меланхолично опрокидывая стакан рейнвейна. - Вы рассердились на вашего папеньку и на меня?
- Нет, Джордж, - отвечала девушка.
- Нет? А я вижу, что да! Вы рассердились на нас за то, что мы смеялись, когда вам хотелось плакать. Если мне позволено говорить не только за себя, но и за вас, сэр, - сказал Джордж, отвешивая легкий поклон в сторону генерала Ламберта, - то мы с вами, мне кажется, не были склонны проливать слезы, как это делали дамы, потому что смотрели эту пьесу как бы из-за кулис и, получше приглядевшись к юному герою, увидели, сколько в нем пустословия и мишуры, и не могли не заметить, сколько белил пошло на трагически бледное лицо его маменьки и как ее горе было бы неубедительно без носового платка. Ну, признайтесь, Тео, что вы сочли меня в эти минуты очень бесчувственным?
- Если вы без моей помощи сделали это открытие, сэр, какой смысл мне признаваться? - говорит Тео.
- Предположим, я бы умер, - продолжает Джордж, - и вы бы увидели, как скорбит Гарри! Вы бы стали свидетелями настоящего, подлинного горя, порожденного истинной любовью, и были бы опечалены тоже. Но разве просто вид гробовщика в черном сюртуке и с траурным крепом на рукаве заставил бы вас разрыдаться?
- Ну, конечно же, я бы очень опечалилась, сэр! - восклицает миссис Ламберт. - И мои дочери, ручаюсь, опечалились бы тоже.
- Может быть, мы бы даже надели траур, мистер Уорингтон, - говорит Тео.
- Вот как! - восклицает Джордж, и оба они, и он и Тео, одновременно краснеют - потому, думается мне, что видят устремленный на них ясный взгляд юной Этти.
- Старые писатели плохо разбирались в том, что трогает чувствительное сердце, - замечает мистер Спенсер, один из первейших умников Темпла.
- А что вы скажете о Софокле и Антигоне? - задает вопрос мистер Джон Ламберт.
- Поверьте, у нас и не вспоминают о нем, пока какой-нибудь джентльмен из Оксфорда не напомнит! Я не намерен был забираться в такую даль, - достаточно взять хотя бы Шекспира, которому, как вы все согласитесь, по части изящного и чувствительного далеко до современных авторов. Да разве его героини могут потягаться с Белвидерой, или Монимией, или с Джейн Шор? А в каком из женских характеров его комедий можете вы обнаружить изящество Конгрива? - И он широким жестом протянул свою табакерку сначала вправо, а потом влево.
- Сдается мне, что мистер Спенсер сам пробовал свои силы на литературном поприще, - заметил кто-то.
- Многие джентльмены занимаются этим от нечего делать. Признаюсь, моя пьеса была даже у мистера Гаррика, но он возвратил мне ее.
- Не скрою, что и у меня в одном из ящиков стола лежат четыре акта незаконченной пьесы, - сказал Джордж.
- И могу поручиться, что они ничем не хуже сочинений других авторов, - шепнул Гарри на ухо своему соседу.
- И что же это у вас, трагедия или комедия? - спросила миссис Ламберт.
- Разумеется, трагедия, притом с несколькими ужасными убийствами! - отвечал Джордж.
- Давайте разыграем ее, а зрители пусть приготовят носовые платки! Я, впрочем, больше всего люблю, когда на сцене показывают тиранов, - сказал генерал.
- Трагедия, подумать только! Ступай и сейчас же принеси ее сюда, Гамбо! - приказала миссис Ламберт негру.
Гамбо отвесил низкий поклон и сказал:
- Трагедию? Слушаюсь, сударыня.
- Она в большом бауле из свиной кожи, Гамбо, - без тени улыбки пояснил Джордж.
Гамбо снова отвесил поклон и отвечал столь же серьезно:
- Слушаюсь, хозяин.
- Впрочем, знаете, Этти, моя трагедия погребена под целым ворохом белья, книг, сапог и всевозможных свертков.
- Какие пустяки! Вы давайте нам трагедию, а белье можно выбросить в окошко! - воскликнула мисс Этти.
- Между прочим, большой баул из свиной кожи остался у наших агентов в Бристоле, так что Гамбо придется нанять почтовых лошадей, а нам подождать с нашей постановкой до его возвращения, то есть до послезавтра.
Дамы заахали в комическом отчаянии, а генерал, напустив на себя серьезный вид, заметил:
- Скажите спасибо, что так легко отделались. И не думаете ли вы, что нам пора по домам? Наши молодые хозяева оказали нам прекрасный прием, и теперь на прощанье мы поднимем бокалы за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон из Каслвуда в Виргинии. А что как, возвратясь домой, вы, мальчики, найдете там красивого, рослого мужчину, который окажется вашим отчимом? Мы знаем немало примеров, когда дамы такого возраста выходили замуж.
- За здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон, моей школьной подруги! - воскликнула миссис Ламберт. - Я напишу ей письмо и расскажу, каким чудесным ужином угостили нас ее сыновья. Но о том, как плохо вели вы себя во время представления, мистер Джордж, я умолчу! - И после этого заключительного тоста гости распрощались с хозяевами. Карета генерала и слуга с факелом уже давно ждали у подъезда.

* * *

Что может быть натуральнее, если после этого приема, устроенного мистером Уорингтоном, он на другой день отправился проведать своих гостей и осведомился, благополучно ли они прибыли домой и хорошо ли изволили почивать? Ведь что ни говори, а когда их карета проезжала пустырями за усадьбой Монтегью, направляясь в сторону Оксфорд-роуд, на нее могли напасть разбойники. Или же дамы могли простудиться или же лишиться сна под впечатлением спектакля. Словом, Джорджу не было никакой нужды искать оправданий ни перед самим собой, ни перед своими добрыми друзьями за такой визит, и в тот день он пораньше, захлопнул свою книгу в читальне Слоуна и, вполне возможно, обнаружил, что не помнит почти ничего из только что прочитанного.
Так в чем же, скажите мне, причина этого волнения, этой нерешительности, этих колебаний и сомнений, этого трепета, которые он испытывает, стоя перед дверью дома мистера Ламберта на Дин-стрит и оторопело глядя на лакея, явившегося на его стук? Прочтут ли эти строки чьи-то молодые глаза? Или старики, читая их, вспомнят свое прошлое? И чье-то усталое, разуверившееся сердце воскресит в памяти те дни, когда оно билось сильно и сладко замирало? Нам кажется, что с той поры, когда мы были молоды, прошли столетия, и мы уже забыли нашу юность. Но не все забыли, не все. Нет, сударыня, мы помним, и эти воспоминания приносят нам ту отраду, которую король Генрих у Шекспира обещал своим солдатам, если они останутся живы после Азенкура в день святого Криспина. Старые боевые кони, мы теперь пасемся на воле, но если за изгородью заиграет военный рожок, разве не можем мы размять немного наши старые кости и проскакать по лужку, пока нас не загонят в стойло? Клоуны в разноцветных панталонах уже не волнуют моего воображения, фея кажется мне безобразной, а ее стихи - невыносимой чепухой, но мне нравится наблюдать за детьми, когда они смотрят пантомиму. Я больше не танцую и не ужинаю, но с удовольствием гляжу на Эугенио и Флиртиллу, когда они мило кружатся в вальсе или на Люсинду и Арденио, когда они рвут пополам хлопушку. Обжигайте свои пальчики, дети! Высекайте веселые, нежные искорки в глазах друг у друга! А потом, теснее сдвинув головки, прочтите завет - древний, как мир, сентиментальный завет, такой банальный и такой вечно живой! И пусть ее губы произнесут этот завет, а его губы дадут ему истолкование, и вы, юные, поделите между собою пряник и сообща вкусите его сладость. А я уже потерял зубы. Сахар и горький миндаль, увы, не для моего желудка... Но пососать леденец я все же и теперь не прочь.
Поднимемся же по лестнице в квартиру генерала и вступим в нее следом за Джорджем Уорингтоном, который отвешивает самый изысканный поклон. В комнате нет никого, кроме одной дамы; она сидит у окна, - ведь солнце не слишком часто заглядывает на Дин-стрит. Сидящую у окна юную особу мы бы не назвали безупречной красавицей, но сейчас весна, и она по-весеннему свежа и прелестна. Розы алеют на ее невинных щечках. Глаза ее, вероятно, правильнее всего сравнить с фиалками. Живи я сто лет назад и сотрудничай в "Лондон мэгэзин" или в "Джентльмене", тогда, описывая ее мистеру Сильванусу Урбану, я бы сказал, что у нее милейшая шейка и сложение нимфы; я написал бы в ее честь акростих и восславил бы нашу Ламбертеллу в изящном мадригале, который и сейчас можно было бы почитать, когда надоест рассматривать новый план города Праги, или изображение лагеря короля Прусского, или карты графств Мэриленд и Делавер.
Итак мы видим мисс Тео, разрумянившуюся как роза. Как могла маменька еще час назад уверять, что мисс Тео ужас как бледна и утомлена и ей сегодня лучше не выезжать вместе со всей семьей, а остаться дома? Все поехали поблагодарить семейство лорда Ротема за предоставленное им на время жилье, а папенька направился к себе в штаб конногвардейского полка. Он в отличнейшем расположении духа. Мне кажется, он ждет какого-то назначения, но маменька страшно волнуется, боится, что его снова пошлют в чужие края.
- Ваш брат отправился вместе с моим в школу Чартер-Хаус, навестить нашего младшего братишку. Похоже, оба мои братца станут священниками, - продолжает мисс Тео. Не прерывая беседы, она усердно работает иголкой, подрубая край какой-то мужской одежды. В прошлом столетии молодые дамы не стыдились ни шить мужские рубашки, ни публично о них упоминать. Прошу понять меня правильно, я не хочу сказать, что от этого простого занятия и простого разговора они становились лучше или хуже, и вовсе не стремлюсь к тому, чтобы вы, моя дорогая, стряпали пудинги, а я чистил сапоги.
- Так, значит, Гарри уже был здесь?
- Он часто бывает у нас, почти каждый день, - с улыбкой говорит Тео, глядя Джорджу в глаза. - Бедняжка! Ему с нами приятнее, чем в светских салонах, где его теперь, когда он сам перестал быть светским львом, больше знать не хотят. А вы почему не жалуете великосветское общество и не бываете на скачках и в кофейнях, мистер Уорингтон?
- Разве мой брат извлек такую пользу от посещения всех этих увеселительных мест и от дружбы с разными важными лицами, чтобы мне ему подражать?
- Посетили бы хоть сэра Майлза Уорингтона. Я знаю, он примет вас с распростертыми объятиями. Миледи наведалась сегодня утром к нам в своем портшезе, и послушали бы вы, какие она вам расточала похвалы: она заявила, что вы так или иначе должны занять высокое положение. Его высочество герцог очень хорошо отзывался о вас, говорила она. Вы не забудете нас, мистер Уорингтон, после того, как станете высоким лицом?
- Если я стану "высоким лицом", то, разумеется, забуду, мисс Ламберт.
- Вот как! Ну, мистер Джордж, в таком случае...
- Мистер Джордж?
- - В присутствии папеньки и маменьки мы, конечно, можем отбросить "мистера", - в некоторой растерянности говорит Тео, отворачиваясь к окну. - И чем же вы занимались, сэр? Читали книги или работали над вашей трагедией? А какая это будет трагедия? Такая, какие любим мы, которая заставит нас плакать, или такая, какие любите вы и которая будет нагонять на нас страх?
- В ней много убивают, но, боюсь, не очень много плачут. Мне мало приходилось иметь дело с женщинами, и я их плохо знаю. Признаться, все, что я описываю, взято из книг, а иной раз я, как все молодые люди, подражаю стихам других авторов, которые когда-то читал. Женщины обычно не склонны вести со мной беседу. Говорят, что у меня саркастический склад ума, а им это не по вкусу.
- Может быть, вы просто не слишком старались им понравиться? - краснея, спросила мисс Тео.
- Я прогневил вас вчера вечером, - конечно, прогневил, я знаю.
- Да, я рассердилась, но не очень, а потом я поняла, что была неправа.
- Вы хоть немножко думали обо мне, после того как мы расстались, Тео?
- Да, Джордж... я хотела сказать, мистер... Ну. впрочем, хорошо, Джордж!.. Я подумала, что вы и папенька правильно судите об этой пьесе, и, как вы сказали, то, что нас растрогало - это не настоящие чувства, а какое-то притворство. Но я, право, не знаю, хорошо это или плохо - так ясно и отчетливо все понимать? Мы с Этти решили, что впредь будем гораздо осторожнее восхищаться трагедиями. Так что, когда настанет ваш черед, берегитесь! А как, кстати, она называется, ваша трагедия?
- Она еще не получила крещения. Не согласитесь ли вы быть ее крестной матерью? Героиню пьесы зовут...
Но в эту минуту появляются миссис Ламберт и мисс Этти, возвратившиеся с прогулки, и маменька с порога начинает восклицать: какая неожиданность, она никак не предполагала, что мистер Уорингтон посетит их сегодня!.. То есть она думала, как было бы хорошо, если бы он пришел... Словом, это очень мило с его стороны - наведаться к ним, и вчерашнее представление и ужин - все было восхитительно, только у Тео немножко разболелась сегодня утром голова.
- Теперь ей, наверно, уже лучше, маменька, - говорит мисс Этти.
- Право, моя дорогая, это вообще были совершеннейшие пустяки, как я и объяснила маменьке, - восклицает мисс Тео, тряхнув волосами.
После этого разговор перекинулся на Гарри. Он очень мрачен. Ему необходимо чем-то заняться. Он все время ходит в Военную кофейню и без конца изучает войны короля Прусского. Ему не следовало оставаться в Лондоне после того, что случилось. Он ничего не говорит, но по всему видно, как сокрушается он по поводу своей попусту растраченной жизни и как болезненно ощущает свою теперешнюю зависимость. Это видно хотя бы из того, что он стал избегать прежних знакомых и перестал бывать в тех местах, которые так часто посещал. А проходя с Джоном Ламбертом мимо гвардейцев у Сент-Джеймского дворца, он сказал Джеку: "Почему бы мне тоже не стать солдатом? Я не ниже ростом, чем этот малый, и не хуже всякого другого могу палить из ружья. Однако я не в состоянии заработать и шести пенсов в день. Пустил по ветру свое состояние, а теперь объедаю брата. Он лучший из всех братьев на земле, но тем постыдней жить на его счет. Только ты не говори этого моему брату, Джек Ламберт!"
- И мой мальчик пообещал молчать, - заявила миссис Ламберт.
Само собой разумеется, дочек не было в комнате, когда их маменька держала эту речь перед Джорджем Уорингтоном. Он же, со своей стороны, сказал, что послал матушке письмо и сообщил следующее: половина его наследства, - а если потребуется, то и другая половина, - к услугам Гарри, и он может купить себе на эти деньги офицерский чин или использовать их на какое-либо полезное дело, которое даст ему в руки занятие или позволит добиться более высокого положения в обществе.
- Да, у Гарри добрый брат, ничего не скажешь. Так будем надеяться, что и ему улыбнется счастье, - со вздохом произнесла миссис Ламберт.
- Датчане всегда тут как тут, pour qui sait attendre, - сказал Джордж, понизив голос.
- Как! Вы слышали? Ах, Джордж! Наша Тео... просто... Впрочем, бог с ней, оставим это, Джордж Уорингтон, - воскликнула чувствительная маменька, смахнув слезу. - Фу! Сейчас вы опять поднимете меня на смех, как тогда, во время представления.
А мистер Джордж тем временем обдумывал про себя маленький план, который, по его мнению, должен был помочь Гарри. После того как Джордж представлялся его королевскому высочеству в Кенсингтонском дворце, многие лица, в том числе и его друг генерал Ламберт, не раз говорили ему, что герцог осведомлялся о нем и спрашивал, почему этот молодой человек не присутствовал при его утреннем выходе. Возможно ли не откликнуться на подобное приглашение, когда оно исходит от августейшего лица! И мистер Ламберт, сговорившись со своим юным другом, назначил день, когда они должны были отправиться на Пэл-Мэл во дворец его королевского высочества.
Когда наступил черед Джорджа склониться в поклоне, принц проявил особую благосклонности: он поговорил с мистером Уорингтоном о войне и о походе Брэддока и, по-видимому, остался очень доволен умом и скромностью, проявленными молодым человеком в этой беседе. Неудачу похода Джордж приписал отчасти внезапности нападения и растерянности, но более всего - различным помехам, чинимым алчным, своекорыстным и неблагодарным населением колоний по отношению к королевским войскам, прибывшим, чтобы встать на его защиту.
- Если бы мы могли быть там на месяц раньше, сэр, наша маленькая армия не потерпела бы поражения, и форт, без сомнения, был бы наш, - сказал мистер Уорингтон, и его королевское высочество полностью с этим согласился.
- Мне говорили, сэр, что вам удалось спастись главным образом благодаря знанию французского языка, - благосклонно заметил герцог.
Мистер Уорингтон со свойственной ему скромностью пояснил, что в юности он бывал во французских колониях и имел возможность изучить язык.
Его высочество, умевший быть чрезвычайно любезным, когда бывал в духе, и обладавший большим чувством юмора, соблаговолил даже спросить, у кого изволил мистер Уорингтон обучаться языку, и заметил, что по части произношения самыми лучшими педагогами, несомненно, являются француженки.
Молодой виргинец с поклоном отвечал на это, что ему не подобает перечить его высочеству, после чего герцог соизволил в шутку назвать его продувным малым.
Мистер Уорингтон почтительнейше промолчал, а его высочество продолжал все так же благосклонно:
- Я намерен безотлагательно выступить в поход против французов, кои, как вам известно, угрожают неприкосновенности колоний его величества. Если у вас есть охота участвовать в моем походе, ваше знание французского языка может оказаться весьма полезным, и я надеюсь, что нам больше будет сопутствовать удача, чем бедняге Брэддоку.
Тут взоры всех присутствующих обратились на молодого человека, которому была оказана столь высокая милость со стороны столь высокого лица.
И тогда мистер Джордж решил, что теперь ему представляется случай произнести самую умную и достойную из своих речей.
- Сэр, - сказал он, - ваше королевское высочество оказало мне величайшую честь, сделав столь лестное для меня предложение, но...
- Но? Как это понимать, сэр? - сказал принц, оторопело глядя на него.
- Но дело в том, что я уже занялся изучением права в Темпле, чтобы приобрести знания, которые помогут мне быть полезным у себя на родине. Если раны, полученные мной на службе отечества, позволяют мне надеяться на вашу доброту, я осмелюсь покорнейше просить вас разрешить моему брату, который знает французский язык не хуже меня и куда более искусен в военном деле и более отважен и силен, послужить вашему высочеству, вместо того, который...
- Довольно, довольно, сэр, - воскликнул по праву разгневанный монарший сын. - Что это значит? Я оказал вам милость, а вы хотите уступить ее брату? Придется вам подождать, сэр, пока я не предложу ее вам снова! - И с этими словами принц повернулся спиной к мистеру Уорингтону так же стремительно, как несколько месяцев спустя суждено ему было повернуться спиной к французскому войску.
- Ах, Джордж, Джордж! Хорошенькую ты заварил кашу! - вздохнул генерал Ламберт, возвращаясь со своим молодым другом пешком домой.


^TГлава LXI,^U
в которой его высочество забирается на холм и тут же спускается обратно

Мы вполне разделаем благоговейное негодование, которое, несомненно, испытают все верноподданные британцы, когда прочтут о том, что позволил себе мистер Джордж Уорингтон по отношению к любезному и великодушному принцу, возлюбленному сыну лучшего из монархов и главнокомандующему британской армии. Какой несказанной милостью позволил себе этот молодой человек пренебречь! Какую возможность продвижения по службе отверг! Уилл Эсмонд, чей язык никогда не был скуп на богохульства, употребил самые крепкие словечки, обсуждая поступок кузена, и выразил удовлетворение по поводу того, что проклятый виргинец сам вырыл себе яму. Каждый дикарь имеет право сам себя скальпировать, если ему припала охота, заявил кузен Каслвуд. Впрочем, снисходительно добавил он, очень может быть, что кузен Уорингтон был так оглушен боевыми кличами во время похода Брэддока, что потерял всякий вкус к сражениям. Мистер Уилл ликовал: сначала младший брат себя сгубил, а теперь и старший последовал его примеру. При первой же с ним встрече, говорил мистер Уилл, он выскажет этому Джорджу все, что о нем думает.
- Ну, если тебе вздумается оскорбить Джорджа, то советую сначала убедиться в том, что поблизости нет его братца Гарри! - воскликнула леди Мария, вызвав этим новую лавину проклятий на головы близнецов.
- Полно, полно! - сказал милорд. - Довольно пререканий! Не всем же в нашем семействе быть воинами!
- Что-то не припомню, чтобы вы, ваше сиятельство, когда-нибудь отличились на поле брани! - заметила Мария.
- Никогда, моя дорогая, и даже совсем напротив! Уилл - вот наш витязь, и одного на семью нам предостаточно. То же самое и с этими двумя дикарями: Джордж - ученый, а Гарри - воин. Когда ты надумал завязать ссору, Уилл, жаль, что тебе не подвернулся под руку Джордж вместо его брата.
- Но зато ваша рука, милорд, прославилась своим искусством... в игре в пикет, - замечает маменька Уилла.
- Да, она и вправду недурна! - говорит милорд, самодовольно разглядывая свои пальцы. - Мы с лордом Гарвеем носим перчатки одного размера. Да, моя рука, как вы изволили заметит, лучше умеет управляться с колодой карт, чем с мечом. Однако и ваша, миледи Каслвуд, тоже довольно искусна и проворна, и да будет благословен тот день, когда вы отдали ее моему дорогому покойному папеньке! - Милорд не без удовольствия участвовал в этом обмене колкостями, ибо, умея сохранять хладнокровие, всегда выходил победителем из стычек со своими родичами.
Госпожа де Бернштейн, прослышав про bevue {Промахе, оплошности (франц.).} мистера Уорингтона, была неописуемо разгневана: она долго бушевала, разносила в пух и прах своих домочадцев и отругала бы и Джорджа, но преклонный возраст давал себя знать, и у нее уже не было того задора, что в былые годы. К тому же она побаивалась своего племянника и держалась с ним уважительно.
- Вы никогда не сделаете карьеры при дворе, племянник! - громко простонала она, когда попавший впросак молодой человек пришел вскоре после этого ее проведать.
- А я никогда к этому и не стремился, сударыня! - с достоинством отвечал мистер Джордж.
- Я понимаю, тебе хотелось помочь Гарри! Но, приняв предложение принца, ты впоследствии мог бы сослужить хорошую службу своему брату. Властители не любят, когда отклоняют их благодеяния, и не удивительно, что его высочество был оскорблен.
- То же самое сказал и генерал Ламберт, - краснея, признался Джордж. - И я вижу теперь, что допустил ошибку. Но, прошу вас, примите во внимание, что я никогда не бывал при дворе, и очень сомневаюсь, что мне суждено когда-нибудь там блистать.
- Боюсь, что так, мой дорогой племянничек, - сказала тетушка, беря понюшку табака.
- Да и к чему мне это? - сказал Джордж. - Я никогда не стремился к воинским почестям и легко могу прожить и без них. Когда его высочество сделал мне предложение - в весьма милостивых выражениях, должен признаться, - я подумал о том, что из меня получится очень плохой солдат, а из брата очень хороший. Он обладает сотней достоинств для этой профессии, которых я начисто лишен, и из него вышел бы отличный командир, какого из меня никогда не получится. Представим себе, что во время битвы конь принца падает, сраженный пулей, как это случилось с моим бедным командиром, - разве не больше будет ему толку от доброго, выносливого и смелого коня, который поскачет куда следует, чем от такого, которому нести его будет не под силу?
- Au fait {Разумеется (франц.).}, боевой конь его высочества должен быть силен, мой дорогой, - сказала старая дама.
- Expende Hannibalem {Взвесь Ганнибала (лат.).}, - пробормотал Джордж, пожав плечами. - А наш Ганнибал весит немало.
- Что-то я не услежу за твоей мыслью и за этими твоими Ганнибалами, - сказала баронесса.
- Когда мистер Вулф и мистер Ламберт укоряли меня в точности так же, как вы сейчас, сударыня, - рассмеявшись, сказал Джордж, - я избрал тот же самый способ защиты, что теперь. Я сказал, что предложил его высочеству лучшего солдата в нашей семье, и оба джентльмена согласились, что промах мой в какой-то мере извинителен. Кто знает, быть может, им удастся оправдать меня в глазах его высочества? Опыт, полученный мной в сражениях, говорит о том, как мало у меня для этой деятельности таланта, На днях мы смотрели пьесу одного шотландца, о которой сейчас очень много говорят. И когда герой этой пьесы молодой Норвал оповестил о том, как страстно ему хочется последовать на поле битвы за каким-нибудь воинственным полководцем, я подумал про себя: "До чего же это похоже на моего Гарри, с той только разницей, что он никогда не хвастает". Гарри спит и видит себя в красном мундире и готов в любую минуту пойти рядовым на королевскую службу. Он не расстается с картой Германии и следит за всеми передвижениями прусского короля. Он не боится ни бога, ни черта. А я больше всего на свете люблю мои книги и покой и предпочитаю знакомиться с битвами по Гомеру или Лукану.
- Тогда как же ты вообще мог стать солдатом, мой дорогой? Почему сам пошел сражаться под знаменами мистера Врэддока, а не послал вместо себя Гарри? - спросила баронесса.
- Наша матушка больше любит своего младшего сына, - угрюмо отвечал Джордж. - К тому же, когда неприятель вторгся на нашу землю, это был мой долг, как старшего в семье, принять участие в походе. Будь я шотландцем, я бы двенадцать лет назад...
- Замолчите, сэр, или я вовсе рассержусь на вас! - воскликнула тетушка и улыбнулась с нескрываемым удовольствием.
Объяснения Джорджа могли умилостивить госпожу де Бернштейн, ибо эта старая дама, нужно признаться, не отличалась слишком строгими принципами, но верноподданным сердцам сэра Уорингтона и его супруги поступок молодого человека нанес поистине сокрушительный удар!
- Читая письма госпожи Эсмонд-Уорингтон, - сказала миледи, - я пришла к заключению, что вдова моего брата - женщина положительная и здравомыслящая и, следовательно, должна была дать своим сыновьям подобающее воспитание. Но что вы скажете, сэр Майлз, что скажете вы, мой дорогой Томас Клейпул, о воспитании, которое могло дать столь плачевные результаты для обоих молодых людей?
- Старший, однако, овладел латынью и к тому же может объясняться и на французском и на немецком языке. Я слышал, как он разговаривал с ганноверским посланником на приеме у баронессы, - сказал мистер Клей-пул. - По-французски он изъяснялся совсем свободно, а когда у него начались затруднения с немецким, он и посланник перешли на латынь и так мололи языком, что все присутствующие уставились на них, раскрыв рот.
-. При чем тут иностранные языки, когда речь идет о нравственности, Томас Клейпул! - воскликнула добродетельная матрона. - Каковы нравственные устои мистера Уорингтона, если он мог отвергнуть милость его высочества? Он умеет разговаривать на немецком? Тем паче должен был он принять милостивое предложение его высочества и с пользой применить свои познания в походе! Вот перед вами наш сын, наш Майлз!
- Выше голову, Майли, мой мальчик! - говорит папенька.
- Я полагаю, сэр Майлз, что вы как член палаты общин и как английский дворянин будете завтра присутствовать при утреннем выходе его высочества и скажете там, что если бы такое предложение было сделано нам для нашего сына, мы бы приняли его, хотя нашему мальчику едва сравнялось десять лет.
- Клянусь богом, Майли, из тебя вышел бы совсем недурной маленький барабанщик или горнист! - говорит папенька. - Ты хотел бы стать солдатиком, Майли?
- Да кем угодно, сэр, кем угодно! Каждый из Уорингтонов должен быть готов в любую минуту дать разрубить себя на части ради своего монарха! - восклицает матрона, указуя на сыночка, который, лишь только смысл ее слов доходит до его сознания, выражает свой протест громким ревом, и когда рев достигает апогея, Скруби выпроваживает мальчишку из комнаты.
По повелению супруги сэр Майлз на следующий же день отправляется на утренний выход его высочества, где заверяет эту особу в своей преданности и любви, на что принц дает благосклонный ответ:
- Мы никогда не предполагали, что сэр Майлз Уорингтон может отказаться от любой предложенной ему должности.
Этот великодушный отзыв леди Уорингтон повторяет везде, где только возможно, в доказательство того, сколь безраздельно королевская семья может рассчитывать на преданность Уорингтонов.
И вполне понятно, что сия достойная пара при появлении Джорджа выражает ему то зловещее сочувствие, каким бывают исполнены наши дражайшие друзья и родственники, когда нам случается совершить на нашем жизненном пути какую-либо роковую ошибку или неловкий шаг; к примеру, если мы проиграли судебный процесс, или вошли в гостиную как раз в ту минуту, когда там злословили на наш счет, или если наш банкир объявил себя банкротом, или если нас самих пропечатали на столбцах коммерческого раздела "Лондонской газеты", - словом, если мы совершили какой-то грубый промах, непоправимую ошибку или попали в беду. Кому незнакомо это выражение соболезнования, написанное на лицах? Чьи дражайшие родственники не оплакивали своих близких еще при их жизни, так, словно они уже покоятся в гробу? Только не ваши? Ну, тогда, сэр, вы никогда не бывали в хорошей переделке; никогда не совершали ошибок молодости; всегда были добродетельны, осмотрительны, удачливы, вы вели себя скромно, и опрометчивое слово никогда не срывалось с ваших уст; вы никогда не грешили и не раскаивались, никогда не совершали глупостей и не сожалели о них - и если это так, сэр, тогда вы - мудрец из мудрецов и не станете попусту тратить время на какой-то роман, Да и ne de te {О тебе (лат.).} он написан.
И не к лицу было сэру Майлзу обрушиваться на Джорджа и слишком уж негодовать по поводу его отказа принять предложение его королевского высочества - ведь сэр Майлз сам был вполне согласен с племянником, что военная карьера никак не его удел, и как раз о том же писала сэру Майлзу госпожа Эсмонд из Виргинии. Джордж сообщил ей о своем намерении заняться юриспруденцией и пройти необходимую подготовку, чтобы в дальнейшем посвятить себя судебным и гражданским обязанностям в соответствии со склонностями своей натуры, и разве не сэр Майлз горячо приветствовал это решение племянника и разве не он познакомил Джорджа с весьма известным адвокатом, под чьим руководством молодой человек и читал ученые книги. Госпожа Эсмонд в своих письмах одобрила занятия сына и целиком согласилась с сэром Майлзом (коему, так же как и его супруге, она просила передать поклон и благодарность) в том, что английская конституция - предмет зависти всего мира и каждому английскому джентльмену надлежит ее изучать. Госпоже Эсмонд было не по душе, в сущности, только то, что мистер Уорингтон будет сидеть в столовой Темпла бок о бок с неотесанными школярами, обряженными, как псаломщики, пить жидкое пиво из жестяных кружек и закусывать бараньей лопаткой. Верный Гарри полностью разделял ее негодование. Это бы годилось для него, говорил Гарри, - он младший сын и должен быть готов терпеть лишения. Но можно ли вообразить себе Джорджа в черной мантии, насыщающим голод с грязной оловянной тарелки в обществе каких-то безродных малых! Гарри никогда не мог понять, что Джорджу это безразлично. По его мнению, Джордж мог обедать только за столом начальства, и он очень сокрушался, что план, на который намекала госпожа Эсмонд в своих письмах, невыполним: она полагала, что следует обратиться с ходатайством к главе Темпла и поставить его в известность о том, что мистер Джордж Уорингтон - потомок благородного рода, обладает большим состоянием в Америке, и ему подобает сидеть за столом только с самыми высокопоставленными людьми. Гарри был сильно обескуражен, когда его новый друг и завсегдатай модных кофеен мистер Спенсер разразился громовым хохотом, услыхав, что задумали Гарри с его маменькой, и в архиве Уорингтонов я не мог обнаружить никаких следов подобного ходатайства. Мистер Уорингтон, помимо наиболее излюбленных им занятий литературой и историей, занимался еще изучением права, посещал заседания суда в Вестминстере (где слушал речи Хенли, Пратта, Меррея) и две другие прославленные школы красноречия и патриотизма - обе палаты парламента.
Мало-помалу мистер Уорингтон свел знакомство с некоторыми членами парламента и крупными юристами, и те, узнав его ближе, отзывались о нем как о весьма способном и воспитанном молодом человеке и расточали ему так много похвал, что смягчили доброе сердце его дяди, в результате чего Дора и Флора снова стали улыбаться своему кузену. Примирение это состоялось как раз в то время, когда его королевское высочество принц, потерпев поражение от французов в сражении при Хастенбеке, подписал знаменитую капитуляцию, которую его величество король Георг II отказался скрепить своей подписью. Его высочество, как известно, после столь позорной неудачи сложил с себя воинское звание, вернул свой жезл главнокомандующего, - которым он, что греха таить, владел не слишком умело и не слишком счастливо, - и уже никогда больше не появлялся ни во главе войска, ни на арене общественной жизни. Ни единого слова упрека по адресу отца и монарха не сорвалось с уст этого стойкого воина, по после того, как он, уязвленный в своей гордости, удалился от дел, лишился своего веса и влияния и не мог уже назначать на должности и раздавать места, легко можно предположить, что гнев сэра Майлза Уорингтона по отношению к племяннику несколько поубавился - соразмерно тому, как поубавилась его преданность его королевскому высочеству.
Как-то раз оба наши героя, прогуливаясь вместе со своим другом мистером Ламбертом в Сент-Джеймском парке, повстречали его высочество в цивильной одежде и без звезды и отвесили ему низкий поклон, а принц был так любезен, что остановился перемолвиться с ними словом.
Он спросил мистера Ламберта, как нравится ему его новый командир конногвардейского полка лорд Лигонье и его новые обязанности. И, проявив завидную памятливость, которой всегда отличался королевский род, сказал, обращаясь к мистеру Уорингтону, которого он, так же, как и его брата, сразу узнал:
- Вы поступили правильно, сэр, отказавшись отправиться со мной в поход, когда я предложил вам это весной.
- Я очень сожалел тогда о своем отказе, сэр, но сейчас сожалею о нем еще больше, - отвечал мистер Уорингтон, склоняясь в низком поклоне. На что принц ответил:
- Благодарствую, сэр, - и, притронувшись к шляпе, направился дальше.
Обстоятельства этой встречи и разговор, который во время нее произошел, произвели такое впечатление на госпожу Эсмонд, узнавшую о них из письма своего младшего сына, что она без конца пересказывала это событие своим друзьям и знакомым, пока оно, надо полагать, весьма всем не прискучило.
Пройдя через парк, братья направились к Стрэнду, где у них было назначено деловое свидание, и мистер Ламберт, указывая на льва на фронтоне дома графа Нортумберлендского на Чаринг-Кросс, промолвил:
- Гарри Уорингтон! Ваш брат напоминает мне этого льва.
- Ну, да, потому что он храбрый, как лев, - сказал Гарри.
- Потому, что я щажу девственниц! - со смехом отвечал Джордж.
- Потому что вы глупый лев. Ведь вы сначала поворотились спиной к восходящему светилу, а теперь приветствуете закатившуюся звезду. Ну, скажите, мой мальчик, какой, черт побери, вам прок оказывать уважение человеку, безнадежно впавшему в немилость? Ваш дядюшка разгневается теперь на вас еще пуще... И я тоже, сэр. - Но, конечно, мистер Ламберт просто шутил, по своему обыкновению, и, право же, совсем незаметно было, чтобы он сердился.


^TГлава LXII^U
Arma virumque {Брань и героя (пою) (лат.).}

Если Гарри Уорингтона неудержимо влекло к ратным подвигам, то надо сказать, что Европа в те беспокойные годы вела достаточно войн, и во всех кругах лондонского общества, которые он посещал, велось достаточно разговоров об этом, чтобы все больше и больше разжигать его тягу и воспламенять воображение. И хотя наш всемилостивейший принц Ганноверский потерпел поражение, слаdа прусского короля, кумира протестантов, гремела на весь мир, ибо он одерживал одну за другой самые удивительные победы, в которых, на мое счастье, наш бедный Гарри не принимал никакого участия. Ведь иначе его старательному биографу пришлось бы описывать сражения, чем, как известно, уже занят другой сочинитель. Я рад, повторяю, что Гарри Уорингтон не принимал участия ни в битве при Росбахе 5 ноября 1757 года, в день годовщины знаменитого Порохового заговора, ни во время той чудовищной Лейтенской резни, которую произвел прусский король месяц спустя, ибо все эти изумительные деяния будут вскорости воспеты в других книгах, кои я, как и весь мир, жажду прочесть. Разве может наша повесть соперничать с вышеупомянутыми трудами? Позволено ли моему легкомысленному прогулочному фаэтону катиться рядом с мрачной грохочущей колесницей войны? Сможет ли мой смирный, трусящий рысцою Пегас выдержать ужасное потрясение при встрече с грозным боевым скакуном, изрыгающим пламя из ноздрей и пену из пасти? Да, мой добрый, снисходительный читатель, с которым я люблю время от времени перекинуться словом, спустившись с подмостков, где действуют мои герои, облаченные в старомодные одежды и столь же старомодно изъясняющиеся, да, мой добрый терпеливый читатель, нам обоим очень повезло, что Гарри Уорингтон не последовал за прусским королем, как намеревался, ибо тогда мне пришлось бы описывать битвы, живописать которые предстоит Карлейлю, а мне бы не хотелось, чтобы ты, мой дорогой читатель, делал опасные сравнения между мной и этим мастером.
Не вступив в ряды войска короля Прусского, Гарри Уорингтон сожалел об этом, изнывал и чах. Не приходится отрицать, что он вел унылое, бесцельное существование. Он слонялся по кофейням, куда заглядывали военные. К книгам у него душа не лежала, и он читал только газеты. Литература была не по его части. Он даже находил романы глупыми и, замечая, что дамы заливаются слезами над сочинениями мистера Ричардсона, решительно не понимал, как подобная чепуха может их трогать. Он мог порой расхохотаться от всей души, услыхав какую-нибудь шутку, но, увы, всегда с некоторым опозданием. Однако почему, объясните мне, почему все джентльмены Должны обладать литературными способностями? И разве мы меньше любим тех из наших друзей, кто за всю жизнь не сложил ни единого куплета? Оставшись без гроша, не зная, к чему приложить силу своих крепких молодых рук, поневоле праздный, по необходимости живущий на средства брата, засыпающий над книгой, Гарри мог бы совсем сбиться с пути, но судьба его хранила. Да возьмем, к примеру, Ахилла, которого его маменька, чтобы уберечь от искушений, отправила ко двору короля - как бишь его... Вспомним, что случилось с ним, когда, окруженный женщинами, он вынужден был влачить праздную, бездеятельную жизнь? А как появился на свет Пирр? Могучий, ретивый молодой Ахилл не может долго ходить на помочах у женщин; не для него сидеть за прялкой или разносить чашечки кофе, и, попомните мое слово, если он не бросится в битву, его могут подстеречь еще большие неприятности.

Обе старшие дамы семейства Ламберт, эти мягкосердечные существа, с которыми преимущественно общался Гарри, были исполнены такой бесконечной доброты и сочувствия к нему, на какую способны только женщины - и притом только немногие из них. Когда мужчина пребывает в печали, кто ее развеет, кто утешит его в несчастье, кто успокоит в гневе, кто разделит его радость, кто возликует его успеху, кто поддержит его в унижении и защитит против обид света, кто уврачует целебным елеем раны, которые нанесли ему пращи и стрелы яростной судьбы? Кто, как не женщины? Ответьте же мне вы, те, кого судьба не обделила тумаками, есть ли возле вас кто-нибудь из этих кротких врачевателей? Тогда возблагодарите богов за то, что они послали вам это утешение. Кто из мужчин так или иначе не Прометей? У кого нет своего утеса (увы, увы!), своих цепей (ох, ох!) и печени черт знает в каком состоянии? Но вот появляются наши нежные, участливые наяды; они покрывают поцелуями наши сведенные судорогой ноги; они увлажняют наши запекшиеся губы своими слезами; они находят благословенные слова утешения для нас, Титанов; они-то не отвращают от нас своих сердец, когда мы повержены во прах.
Но если миссис Ламберт и Тео были исполнены сочувствия к Гарри, то сердце Этти, казалось, очерствело и ожесточилось против него. Она сердилась и досадовала на него за его зависимое положение, за то, что он бездействует и не пытается изменить свой отнюдь не блестящий удел. Весь мир взялся за оружие, а что же он? Разве он не в состоянии держать в руках мушкет? Настало время жатвы, сотни и тысячи жнецов, вооружившись сверкающими серпами, вышли на поле, дабы пожать плоды военной славы, а где же Гарри и где его серп?
- Почему эта маленькая злючка так безжалостна к нему? - заметил раз папенька, после того как мисс Этти, верная себе, пустила несколько убийственных стрел в свою живую мишень, которая изо дня в день появлялась в гостиной миссис Ламберт и робко усаживалась в кресло.
- Поведение Этти просто чудовищно! - вскричала маменька. - Ее следовало бы хорошенько выпороть и отправить в постель.
- А может быть, мама, она ведет себя так потому, что он ей менее безразличен, чем всем нам? - заметила Тео. - И если она злится, так это ради его же пользы. Если бы я была без ума от... ну от кого-нибудь, мне бы хотелось всегда и во всем уважать его и восхищаться им... Считать, что все, что он делает, - прекрасно и лучше его нет никого на свете!
- Беда в том, моя дорогая, - сказала миссис Ламберт, - что ваш отец настолько лучше всех на свете, что он этим нас избаловал. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы сравниться с ним?
- Таких, как он, немного, это правда, - согласилась Тео, слегка покраснев.
- Немного? Кто еще так добр?
- Никто, маменька, - вынуждена была признать Тео.
- А так храбр?
- Ну, мне кажется, мистер Вулф, и Гарри, и мистер Джордж тоже очень храбрые.
- А так остроумен и так образован?
- По-моему, мистер Джордж тоже очень образован да и остроумен на свой лад, - заявила Тео, - И у него прекрасные манеры - это уж вы должны признать. Даже госпожа де Бернштейн это находит, а уж она-то знает свет. Право, у мистера Джорджа в его манере держаться есть что-то возвышенное, такого благородства я не встречала больше ни у кого. И в выборе книг, я заметила, он отдает предпочтение самым изысканным, благородным сюжетам - они нравятся ему, вопреки всем его насмешкам. Конечно, у него иронический склад ума, но ведь он высмеивает только недостойных людей и недостойные поступки. Я убеждена, что сердце у него самое мягкое. Не далее как вчера, после того как он, по вашим словам, был так язвителен, я случайно поглядела из окна и увидела, что он остановился на углу возле лотка и угощает яблоками целую ораву ребятишек. А третьего дня, когда он шел к нам, чтобы принести мне Мольера, я видела, как он остановился и дал нищему монету. А как чудесно читает он французские стихи! И я, между прочим, согласна с ним относительно Тартюфа: конечно, все это изумительно живо и остроумно написано, но все же такой подлый, лицемерный человек, конечно, слишком низменная фигура, чтобы быть главным героем великого произведения. Яго, говорит мистер Джордж, тоже отпетый негодяй, но он же не главный герой трагедии, главный герой - Отелло, пусть заблуждающийся, но благородный. А вот светских дам и господ, говорит мистер Джордж, Мольер изображает... Ах, нет, я не сумею так прочесть эти стихи, как он.
- Но ты знаешь их наизусть, моя дорогая? - спросила миссис Ламберт.
- О да, маменька! - воскликнула Тео. - Я знаю их... Ах, все это вздор.
Тут, как я понимаю, мисс Тео, зардевшись, словно майская роза, и вся трепеща, чмокнула маменьку в щеку и убежала. Почему она оборвала себя на полуслове? Да потому, что маменька посмотрела на нее как-то странно. А почему маменька посмотрела на нее как-то странно? А почему сама мисс Тео смотрит вслед мистеру Джорджу, когда он уходит, и ждет не дождется его прихода? Ах, боже мой, а почему расщветают розы и почему вспыхивают румянцем щеки? Да потому, что, хотя время летит вперед, все остается по-старому. Как всегда, весной набухают почни; как всегда, лето - пора цветения; как всегда, осень - пора посева; и, как всегда, зимой облетевшие, усыпанные снегом верхушки деревьев дрожат и поскрипывают на ветру.
Стоило появиться Джорджу, и Тео уже сбегала по лестнице вниз с жарко бьющимся сердцем и пылающими - уж не в его ли честь? - щечками; и сдается мне, что она попросту не отходила от окна, из которого открывался вид на улицу и откуда можно было наблюдать, какую щедрость проявил кто-то к подметальщику улицы или как кто-то покупал яблоки у торговки. Когда же у парадного появлялся Гарри, она не покидала своей комнаты и своего рукоделия или своей книжки, а принять молодого человека посылала сестру или кого-нибудь из братьев, если старший, приехав на каникулы из колледжа, находился дома или младший, будучи отпущен доктором Кризиусом из Чартер-Хауса, тоже был здесь. И каким острым зрением должна была обладать мисс Тео, чтобы безошибочно - а частенько это к тому же случалось в сумерках - отличить Джорджа от Гарри, то ли по волосам - темным у одного и белокурым у другого, - то ли по сложению, хотя братья были столь схожи, что все их постоянно путали. Но Тео - это можно сказать с уверенностью - подобной ошибки не совершала никогда. Этти же, в свою очередь, ни в какой мере не приходила в волнение, не напускала на себя суровости и не говорила колкостей, когда в гостиной ее маменьки появлялся темноволосый джентльмен.
Наши герои могли запросто, когда им вздумается, посещать дом мистера Ламберта и оставаться в нем, сколько их душе будет угодно, и вот однажды тот из них, который был златокудр, сидел на кушетке в гостиной с видом еще более праздным и унылым, чем обычно, когда кто-то - ну кто же, как не мисс Этти? - спустился вниз по лестнице. Что ни говорите, а разве это не поразительное совпадение (хотя обе молодые особы скорее дали бы себя четвертовать, чем признались в существовании какого-то тайного сговора), что стоило в доме появиться Гарри, как вниз спускалась Эттп, а когда наведывался Джордж, в гостиной каким-то образом оказывалась Тео? Итак, в соответствии с установившимся распорядком мисс Ламберт-младшая явилась в гостиную, дабы занять разговором молодого виргинца.
После обычных приветствий и обмена любезностями молодая хозяйка спросила:
- Позволено ли мне поинтересоваться, сэр, что повергло сегодня вашу милость в такое уныние?
- Ах, Этти! - отвечал он. - А что мне еще прикажете делать, как не впадать в уныние! Помнится, когда мы с братом были мальчишками, - а я, признаться, был таким лентяем и бездельником, каких мало, - я всегда с нетерпением ждал каникул и приставал с этим к моему наставнику, а потом все каникулы проводил, качаясь на калитке или броеая плоские камешки в пруд, и эти пустопорожние Дни были самыми унылыми. А теперь я тоже ве знаю, чем себя занять с утра и до позднего вечера.
- Завтрак, потом прогулка, потом обед, потом опять прогулка, потом чай, потом ужин. И еще трубка вашего излюбленного виргинского табака, не так ли? - говорит мисс Этти, тряхнув головой.
- Знаете, Этти, когда я был на днях с Чарли в школе, меня так и подмывало сказать его учителю: "Поучите меня чему-нибудь, сэр. Этот тринадцатилетний мальчик куда лучше меня знает латынь и греческий, а ведь я на десять лет его старше. Я целыми днями слоняюсь без дела и вполне мог бы снова взяться за книги, чтобы наверстать то, что по своей лености упустил, будучи мальчишкой". Почему вы смеетесь, Этти?
- Я смеюсь, потому что представила себе, как вы стали первым учеником и учитель вызывает вас отвечать урок! - воскликнула Этти.
- Я бы не стал первым учеником, - смиренно заметил Гарри. - Вот Джордж - тот в любом классе был бы первым, но я, понимаете, не очень-то способен к учению, а в молодости был к тому же страшно ленив. У нас на родине не принято, чтобы учителя пускали в ход трость, а мне бы это пошло на пользу.
Этти постучала ножкой по полу и поглядела на крепко сбитого молодого человека, с унылым видом сидевшего напротив нее.
- Даю слово, это не повредило бы вам и сейчас! - без обиняков заявила она. - Может быть, Чарли рассказывал вам, как их секут в школе? Уж не его ли рассказы пробудили в вас такое страстное желание подвергнуться порке?
- То, что он рассказывал мне про школу, - простодушно отвечал Гарри, - заставило меня понять, что я бездельничал, когда должен был трудиться, и что у меня нет таланта к учению. Да и вообще на что я гожусь? Растранжирить свою долю наследства здесь, за океаном, да околачиваться в кофейнях или скакать за сворой гончих у себя на родине? Нет, ни на что я не гожусь, ни на что!
- Как! Чтобы такой высокий, сильный, храбрый мужчина был ни на что не пригоден? - воскликнула Этти. - Да будь я трижды ни на что не пригодна, я и тогда нипочем не призналась бы в этом женщине!
- Но что мне делать? Я просил у матушки разрешения поступить на военную службу, но она ничего мне не ответила, А ведь только на это я и пригоден. Купить офицерский чин мне не на что. Я промотал все свои деньги, да еще столько взял у брата, что больше не могу просить у него и нипочем не стану. Эх, если бы матушка согласилась отпустить меня на военную службу, я бы, кажется, запрыгал от радости.
- Вот еще! Настоящий храбрый мужчина не станет ждать, пока женщина пристегнет ему шпагу и вычистит его ружье! Что это вчера рассказывал нам папенька об одном молодом придворном, по имени сэр Джон Армитейдж...
- Джон Армитейдж? Я встречался с ним у Уайта и в клубах. Очень приятный молодой дворянин. У него большое поместье где-то на севере.
- И к тому же он помолвлен с одной из наших прославленных красавиц - с мисс Хоу, сестрой лорда Хоу... Но ведь это, мне кажется, не может служить помехой для джентльмена?
- Помехой? К чему? - спросил Гарри.
- Помехой на пути к славе! - отвечала мисс Этти. - Думается мне, что ни одна по-настоящему храбрая женщина, как бы ни любила она своего жениха, не скажет ему: "Останься!" - когда родина говорит: "Иди!" Сэр Джон добровольно вызвался принять участие в предстоящем походе, и вчера во время приема во дворце его величество спросил, когда он готов будет выступить. "Завтра, если вы позволите, ваше величество", - отвечал сэр Джон, и король сказал, что это ответ, достойный солдата. Мой отец тоже жаждет отправиться в поход. Не будь маменьки и всех нас... Боже мой, боже мой! Почему я не мужчина! Оба мои братца готовятся стать священниками, а вот из меня, я уверена, получился бы первоклассный солдатик! - Произнося эту речь, она шагала из угла в угол, воинственная, как Жанна д'Арк.
А Гарри глядел на нее с нежностью и восхищением.
- Не хотел бы я видеть тяжелый мушкет на этом плечике или рану на этой хорошенькой щечке, - сказал он.
- Рану? Кто боится ран! - воскликнула малютка. - Тяжелый мушкет? Да будь он у меня в руках, я бы уж сумела пустить его в ход! Вы, мужчины, воображаете, что мы, женщины, способны только варить пудинги и вышивать узоры. Ах, почему я не мужчина! Вчера Джордж читал нам из Тассо, - и я подумала, что там есть строчки, которые очень подходят для меня... Сейчас припомню... Да вот эта книжка, видите, тут даже отмечено место, где мы остановились.
- И даже место отмечено? - покорно повторил Гарри.
- Ну да! Здесь говорится о женщине, которая разочарована, потому что се... потому что ее брат не пошел на войну, и вот как она описывает свои чувства:

Зачем и я не создана героем?
Зачем и мне сил больше не дано?
Блеск шелковых одежд...

- Шелковые одежды? - переспросил Гарри, вопросительно глядя на Этти.
- Ну и что же, сэр? Я знаю, что это не шелк... но вот в книге так...

...одежд, с моим покоем
За шлем и меч я б отдала давно:
Не ослабел бы жар мой ни под зноем,
Ни в холоде, ни в бурю средь волны:
Одна ль, с другими ль, днем ли иль под тучей
Ночной, я б смело мчалась в бой кипучий.

Сражаться? Да, это я бы могла! Почему, спрашивается, оба мои братца надумали стать священниками? Кто-то из папиных детей должен же стать солдатом!
Гарри нежно поглядел на нее и добродушно рассмеялся. Он чувствовал, что у него нет особого желания сражаться с таким хрупким маленьким воином.
- Взгляните, - сказал он, протягивая палец. - Мне кажется, что ваша ручка не намного толще этого пальца. Так разве можете вы вступать в схватку с крупным, сильным мужчиной? Впрочем, хотел бы я поглядеть, какой мужчина решится вас обидеть! Да, я бы очень хотел поглядеть на него! Вы в самом деле полагаете, что у какого-то негодяя может хватить духу причинить хоть малейшее зло такому хрупкому, нежному, миниатюрному созданию, как вы? - И, воспламененный полетом своего воображения, Гарри тоже стал расхаживать из угла в угол, все больше разъяряясь при мысли, что какой-то мерзавец-француз может позволить себе грубость по отношению к мисс Эстер Ламберт.
Вот эта-то молчаливая, сдержанная отвага, которая чувствовалась в молодом виргинце, и покорила Этти... Она подозревала в нем это скрытое достоинство, и оно особенно пленяло ее. Мисс Этти, в сущности, была не более отважна, чем Эрминия, речь которой она продекламировала по книге и о которой мистеру Гарри Уорингтону не доводилось слышать. Возможно даже, что он был в гостиной, когда его брат, Джордж читал стихи дамам, но мысли его были заняты другими заботами, и он ничего не понял, безнадежно запутавшись во всех этих Клотильдах и Эрминиях, великанах, и волшебниках, и прочей чепухе. А мисс Этти, утверждаю я, по натуре своей была отнюдь не амазонка, иначе она, без сомнения, по закону контраста, о котором позаботилась мудрая природа, влюбилась бы в какого-нибудь изнеженного молодого человека с литератур-ньши наклонностями или в какого-нибудь гениального флейтиста, - ведь все мы знаем, что нежные, хрупкие женщины особенно влекутся к сильным, мужественным, простодушным мужчинам, в то время как грубые вояки и прославленные герои ' войны легко и часто оказываются под башмаком. Если мистер Гарри Уорингтон влюбится в женщину такого склада, как мисс Ламберт, да еще женится на ней... что ж, не надо быть колдуном, чтобы предсказать, к чему это приведет.
Словом, в то время как Этти пускала свои маленькие ядовитые стрелы в Гарри, он поначалу даже не пытался стряхнуть их со своей дубленой шкуры, ибо просто не чувствовал их уколов. Быть может, своими намеками и насмешками она стремилась побудить его к действию? Но он был слишком простодушен, чтобы понимать цель этих мелких укусов. Не хотела ли Этти пристыдить его, говоря, что даже она, слабая женщина, готова надеть латы и шлем? Но наш простак либо хохотал, пытаясь вообразить ее в роли солдата, либо холодел при одной мысли, что ей может угрожать опасность.
- Ну, какая, скажите на милость, польза от таких сильных рук, если все, на что они способны, это держать моток шелка, который сматывает моя маменька? - воскликнула мисс Этти. - И какое применение силе можно найти в гостиной? Ах, вы, вероятно, надеетесь, что вас попросят выбросить кого-нибудь из окна? Гарри - сильный мужчина, ну так что? Верно, на Варфоломеевской ярмарке найдутся мужчины и посильнее. А вот Джеймс Вулф вовсе не так уж силен. С виду он совсем какой-то больной и хилый и прошлый свой приезд к нам так беспрестанно кашлял и был так бледен, словно увидел привидение.
- Вот уж не понимаю, как это мужчина может бояться привидений, - сказал Гарри.
- Позвольте, а вам когда-нибудь доводилось их видеть, сэр? - спросила насмешница.
- Нет, не доводилось. Однажды, когда мы были еще мальчишками, мне почудилось, что я вижу привидение, но оказалось, что это был просто Натан в ночной рубашке. Впрочем, я нисколько не испугался, приняв его за привидение. Да никаких привидений, думается мне, не существует. И то, что мы слышим про них от наших нянюшек, - все это сплошные выдумки, - сказал Гарри серьезно. - Джордж, правда, напугался, но ведь он... - И Гарри прикусил язык.
- Но ведь он - что? - спросила Этти.
- Да просто он не такой, как я, больше ничего. Такой храброй женщины, как наша маменька, еще поискать, однако при виде мыши она всякий раз ужасно взвизгивает и ничего не может с собой поделать. Это выше ее сил. Ну, а брат мой, как видно, но выносит привидений. А я их не боюсь.
- Джордж всегда говорит, что из вас получился бы лучший солдат, чем из него.
- Да и мне так кажется, если б только мне дали испытать себя. Но зато тысячу разных других вещей он делает куда лучше, чем я, чем кто бы то ни было. И зачем только он не дал мне принять участие в походе Брэддока! Если бы я нашел там свой конец, пользы от меня было бы ничуть пе меньше, чем сейчас; только тогда я бы хоть не промотал своего состояния и люди не указывали бы на меня пальцем и не говорили бы, что я опозорил имя Уорингтонов! И почему нельзя мне теперь отправиться в этот новый поход, записавшись добровольцем, как сэр Джон Армитейдж? Ах, Этти! Разнесчастный я человек, вот что я вам скажу! - И разнесчастный человек принялся с удвоенной прытью расхаживать из угла в угол. - И зачем только понесло меня в Европу! - со стоном произнес он.
- Как это лестно нам слышать! Премного вам обязаны, мистер Гарри! - Но, увидав молящий взгляд юноши, Этти вдруг добавила: - Может быть, вы... Может быть, вы решили вернуться домой?
- Чтобы стать посмешищем всей Виргинии? Там не найдется никого, кто не стал бы надо мной потешаться... кроме одного только человека, а он не в почете у моей маменьки. Нет, мне было бы стыдно возвратиться сейчас домой. Вы по знаете моей матушки, Этти. Я в общем-то не боюсь ничего на свете, по вот ее почему-то побаиваюсь. Что я отвечу, когда она спросит меня: "Где твоя доля наследства, Гарри?" - "Пошла прахом, маменька" - должен буду я признаться. "Что же ты с ней сделал?" - "Растратил, маменька, а потом сел в тюрьму". - "Кто же вызволил тебя из тюрьмы?" - "Братец Джордж, маменька, вот кто вызволил меня из тюрьмы, и теперь я вернулся домой, ничего не достигнув, без профессии, без видов на будущее, вернулся с пустыми руками... и ничего мне больше не остается, как приглядывать за неграми, терпеливо сносить ваши нагоняи, дремать на проповедях, да еще играть в карты, пить пиво и биться об заклад на петушиных боях в окрестных тавернах!" Да как посмотрю я в глаза всем своим тамошним знакомым? Понимаете, мне стыдно вернуться домой с пустыми руками. Я должен что-то совершить - и совершу! Но что мне делать, Этти? Ах ты господи, что мне делать?
- Что делать? А что сделал мистер Вулф в Луисбурге? Тяжело больной и, как мы знаем, страстно влюбленный, он ведь не остался дома под крылышком у своей маменьки или возле своей возлюбленной, а поступил на службу в королевскую пехоту и вернулся домой, увенчанный славой. Папенька убежден, что его сделают большим военачальником, если будет еще один поход в Америку.
- Хорошо бы он взял меня с собой, чтобы вражеская пуля покончила мои счеты с жизнью, - простонал Гарри. - Вы так говорите со мной, Этти, словно это моя вина, что я не в армии, а ведь вы же знаете, что я отдал бы... я отдал бы... черт побери, что, собственно, могу я отдать?.. Ну да, я отдал бы жизнь за то, чтобы вступить в армию!
- Кому это нужно! - сказала мисс Этти, пожав плечами.
- Вы, по-видимому, считаете, что моя жизнь не имеет особой цены, Этти, - с грустью заметил Гарри. - Да так оно и есть - никому она не нужна! Я несчастный, никчемный малый. И не могу даже безоглядно пожертвовать жизнью, как мне бы хотелось, потому что я в подневольном положении как здесь, так и на родине!
- В подневольном положении! А почему, собственно? - воскликнула мисс Этти. - Такой высокий, взрослый мужчина - почему вы не можете отвечать сами за себя? Почему здесь вы должны действовать по указке Джорджа, а дома - по указке вашей маменьки? Будь я мужчиной, я бы, еще не достигнув совершеннолетия, уж чем-нибудь да прославила бы себя, клянусь! Я бы заставила весь мир говорить о себе! Я бы не стала держаться за чей-то передник и не стала бы проклинать свой удел - я бы повернула свою судьбу по-своему.
Но тут уж отповедь этой молодой особы задела наконец Гарри за живое.
- Ни один негр на нашей плантации не находится в таком подневольном положении, как я, мисс Этти, - густо покраснев, проговорил он. - -И тем не менее, мисс Ламберт, мы никогда не упрекаем беднягу за то, что он лишен свободы. Это не великодушно. Во всяком случае, это пе вяжется с моим понятием о благородстве. Быть может, конечно, женщины смотрят на это иначе, и я не вправе обижаться, когда молодая девица указывает мне на мои недостатки. А может быть, не столько я повинен в моих недостатках, сколько моя злая судьба. Вы здесь так много говорили об этом господине, который пошел добровольцем на войну и увенчал себя славой, и так превозносили его отвагу, словно я начисто ее лишен. А между прочим, если на то пошло, у меня ее не меньше, чем у всех этих господ. Я не хочу хвалиться, по, право же, я не испугаюсь ни мистера Вулфа, ни сэра Джона Армитейджа и никого другого. Но разве я могу купить себе офицерский чин, когда уже спустил все до последнего шиллинга? Поступить на военную службу рядовым джентльмену моего звания никак не положено, иначе, клянусь богом, я бы это сделал! И если бы я пал, сраженный пулей, вероятно, мисс Этти Ламберт не была бы слишком опечалена. Нет, я не ожидал этого от вас, Этти, - я думал, что вы добрее.
- Что я такого сказала? - спросила Этти. - Я сказала только, что сэр Джон Армщейдж пошел добровольцем и что мистер Вулф покрыл себя славой, а вы принялись меня за что-то отчитывать! Разве я виновата в том, что мистер Вулф известен своей отвагой и подвигами? Скажите на милость, разве это причина, чтобы сердиться на меня?
- А я и не говорил, что сержусь, - промолвил Гарри печально. - Я сказал, что мне больно и обидно.
- Ну, в самом деле? Вот уж не думала, что моих слабых сил хватит, чтобы причинить кому-нибудь боль! Право, мне это очень льстит, если я могу сделать больно такому большому, сильному мужчине, чей мизинец немногим тоньше моей руки!
- А я никак не ожидал, что вы приложите к этому столько стараний, Этти, - сказал Гарри. - Я, по правде говоря, не привык к такому приему в вашем доме.
- Что случилось, мой мальчик? - спросила добрая миссис Ламберт, заглянув в эту критическую минуту в гостиную и увидев удрученную физиономию молодого человека.
- Ах, это все та же старая песня, маменька, мы ее но раз слышали! - поспешно сказала Этти. - Гарри, как всегда, жалуется, что он не знает, чем бы ему заняться. Он ужасно несчастен и твердит об этом снова и снова, вот и все.
- А разве ты, моя дорогая, не твердишь каждый день снова и снова, что ты проголодалась? Так, может быть, нам с папенькой перестать поэтому звать тебя к обеду? - в сердцах воскликнула миссис Ламберт. - А вы отобедаете с нами, Гарри? Сейчас уже три часа. - И после двух-трех слабых отговорок Гарри принимает приглашение. - Правда, мой супруг обедает сегодня вне дома, и вам придется удовольствоваться обществом трех дам, так что, боюсь, обед может показаться вам скучным, - заметила миссис Ламберт.
- Ну, что вы, маменька, с нами же будет джентльмен, который, без сомнения, оживит нашу трапезу! - заявила мадемуазель Задира и поглядела на мать с тем неподражаемым выражением полнейшей невинности, какое она умела принимать, после того как ей удавалось особенно удачно съязвить.
Когда обед был подан, мисс Этти спустилась вниз и была чрезвычайно оживлена, весела и остроумна. Тео не знала об имевшей место маленькой размолвке (какие нередко, к сожалению, друзья мои, случаются в самых приятных семействах), не знала, повторяю, о том, что произошло, пока необычайная веселость и разговорчивость мисс Этти не возбудили ее подозрений. Этти без умолку болтала на самые различные темы: король Прусский, новости из Америки, последний маскарад, в окрестностях Барнета застрелили разбойника... А когда ее сестра вопросительно поглядела на нее, пораженная такой говорливостью, плутовка воскликнула:
- Моя дорогая, что значат эти кивки и подмигивания? Разве ты не знаешь, что маменька пригласила мистера Гарри отобедать в надежде, что он не даст нам скучать? Так вот, в ожидании, пока он начнет нас развлекать, я и стараюсь вместо него, как могу... Это как в театре: сначала играют скрипки, потом начинается представление. Так, начинайте, прошу вас, Гарри.
- Эстер! - воскликнула маменька.
- А что такое - я ведь только предложила Гарри начать занимать нас беседой. Вы же сами сказали, маменька, что, поскольку за столом будут только дамы, обед может показаться нашему гостю скучным, если, разумеется, он не соблаговолит сам внести оживление.
- Я и вообще-то не большой искусник в этом деле, а уж сегодня, види-т бог, и подавно, - пробормотал бедный Гарри.
- Почему же сегодня и подавно? Вторник такой же день недели, как все прочие. Единственный день, когда нам не положено веселиться, - это воскресенье. Вы сами это знаете, маменька! В воскресенье мы не должны ни петь, ни танцевать и вообще не должны ничем заниматься.
В таком своенравном расположении духа мисс Этти пребывала весь вечер и, когда бедный Гарри покинул их общество, получила нагоняй от маменьки и сестры. А Гарри не отличался особой находчивостью и не умел парировать уколы, наносимые ему мисс Этти. Впрочем, если бы даже ему подвернулся на язык удачный ответ, так он все равно бы смолчал. Слишком великодушный по натуре, он не был расположен принимать участие в этом поединке и предпочитал сносить насмешки Этти, не пытаясь ни защититься от них, ни отвечать тем же. Очень может быть, что Этти в душе отдавала должное этому великодушию и даже восхищалась им, подвергая его в то же время жестокому испытанию. И после двух-трех подобных же приступов своенравия капризница чистосердечно призналась родителям и друзьям, что им нет нужды бранить ее и отчитывать, ибо она сама страдает от своего поведения гораздо сильнее, чем от любого наказания, какое могли бы для нее придумать, и совесть мучит ее просто невообразимо. Думается мне, что всю ту ночь она не сомкнула глаз и металась по постели. Думается мне, что она оросила подушку слезами и даже дала волю рыданиям, и это бы ничего, плохо только, что она разбудила сестру и наутро чувствовала себя совсем больной, так что пришлось послать за доктором, и вся семья пришла в расстройство: маменька в спешке кое-как проглотила обед и осталась им крайне недовольна, папенька съел свой ростбиф в молчании и переперчил подливку, и всякий раз, когда отворялась дверь, взоры всех устремлялись на нее в смутной надежде, что появится Гарри. "А если Гарри не может прийти, почему бы, по крайней мере, не прийти Джорджу", - думала мисс Тео.
Вечером от мистера Джорджа Уорингтона прибыл большой букет сирени, доставленный мистером Гамбо, и послание: "Шлю мой нижайший поклон миссис Ламберт и барышням и почтительнейше прошу мисс Тео принять от меня букет сирени, поскольку она упомянула, что любит этот весенний цветок. Я ни в коей мере не заслуживаю благодарности за этот букет, ибо его посылает вам садовник Бедфорд-Хауса, в лице которого я приобрел большого друга, подарив ему высушенные листья одного виргинского растения, по мнению некоторых дам, далеко не столь ароматного, как сирень.
Я провел в саду почти весь день. Сад полон весны и солнца, и я сочинил две сцены известного вам произведения и отшлифовал куплеты, которые в четвертом акте паж поет под окном Сибиллы, а она, бедняжка, уже пе может его слышать, так как ей только что отрубили голову".
- Несносный! Все-то он подшучивает и насмехается! Это очень красивые стихи, - говорит Тео.
- Ты в самом деле так считаешь, моя дорогая? Как странно! - замечает папенька.
Малютка Этти, угрюмо забившаяся в угол, с легкой ироническом усмешкой поднимает глаза на сестру. Тайна Тео уже давно, по-видимому, перестала быть тайной для всех в этом доме. Быть может, кто-нибудь из моих юных читателей сумеет догадаться, что это за тайна? Тео тем временем продолжает читать.
- "Спенсер пригласил на завтра знаменитого мистера Джонсона, и тот милостиво дал согласие послушать после завтрака мою пьесу. Боюсь только, как бы он не рассердился на то, что мою героиню постигает такая же судьба, как его героиню в "Ирене". Мне рассказывали, что он молодым еще человеком прибыл в Лондон без гроша за душой, но с трагедией в котомке. Доведется ли мне когда-нибудь увидеть мою пьесу на сцене? Вы уже слышите свист и улюлюканье, которые доносятся из дальних рядов партера в том роковом месте четвертого акта, когда палач выходит из чулана с огромным мечом, дабы приступить к отсечению головы? Говорят, мистер Фильдинг, когда публика засвистела как раз в том самом месте, насчет которого предостерегал его мистер Гаррик, высказался так: "Черт бы их побрал, они раскусили-таки, что это плохо!" - и спокойно допил свой пунш. Надо полагать, что его супруги не было в это время в ложе. Некоторым дамам я бы отнюдь не хотел причинить боль, а некоторым хотел бы отдать все лучшее, что у меня есть".
- На кого это он намекает? Письмо-то адресовано тебе, женушка! Смотри-ка, этот молодой человек волочится за твоей маменькой прямо у меня под носом! - восклицает мистер Ламберт, обращаясь к Этти, но та в ответ только тихонько вздыхает, вкладывает свою маленькую ручку в руку отца и тут же ее выдергивает.
- "...а некоторым хотел бы отдать все лучшее, что у меня есть. Сегодня, быть может, это всего лишь будет сирень. Завтра, быть может, веточка руты... или лавровый венок... или просто все, что я имею и чем дорожу.
Я провел прекрасный день в полном одиночестве. Гарри-то наш сбежал, как вам это понравится?" (Здесь, как легко можно себе представить, происходит то, что у французов называется - или называлось, когда ораторы осмеливались говорить, а граждане слушать, - sensation dans, l'auditoire {Сильное волнение среди публики (франц.).}).
Боюсь, что мой Карпезан вконец истощил его терпение. В последние недели у Гарри был очень несчастный вид, и перемена обстановки должна пойти ему на пользу. Сегодня утром, ни свет ни заря, он пришел ко мне в комнату и сообщил, что купил билет до Портсмута и намерен отправиться на остров Уайт в расположение наших войск".
Войск! Услышав эту весть, Этти очень побледнела, а ее маменьна продолжала читать:

- "Одним из отрядов, а именно - тридцать вторым полком командует там подполковник Ричмонд Уэбб, племянник тоге доблестного старого генерала, под началом которого служил мой дед Эсмонд во времена знаменитых походов Мальборо. Мы е Гарри встречались с мистером Уэббом у нашего дядюшки, и он был с нами очень любезен и пригласил нас посетить его в полку. Что ж, пусть мой бедный братец съездит туда и насладится своей любимой музыкой барабанов и труб! Он нросил меня передать дамам, что даст о себе знать. Я же целую их ручки и отправляюсь переодеваться к обеду в "Звезде и Подвязке" на Пэл-Мэл. Там будет мистер Соум Дженинс, мистер Кембридж и, возможно, мистер Уолпол, если он не побрезгует отобедать в таверне, а также молодой ирландец, некто мистер Борк, как говорят, - кладезь учености и красноречия, - словом, лучшие умы из книжной лавки мистера Додели. Живее, Гамбо, подай мой серый французский кафтан и карету! И если джентльмены спросят меня: "Кто дал вам эту веточку сирени, что вы носите на сердце?", - я прикажу подать вина и провозглашу тост за Сирень".

Боюсь, что в эту ночь Этти столь же мало знала покоя, как и в предыдущую, когда она так дерзко вела себя с Гарри Уорингтоном. Как видно, в уме этого молодого человека созрело какое-то решение, ибо, покинув дом мистера Ламберта, он некоторое время прогуливался по улицам, а потом в весьма поздний час появился у госпожи де Бернштейн на Кларджес-стрит. Здоровье баронессы стало немного сдавать последнее время и, лишившись поэтому возможности посещать свои излюбленные рауты, она коротала время за тихой партией экарте с неким духовным лицом, последние вести о котором поступали к нам из дома бейлифа, находившегося по соседству с тем, где одно время томился Гарри Уорингтон. Джордж, по просьбе Гарри, оплатил небольшой должок, из-за которого мистеру Сэмпсону пришлось временно пострадать. После этого мистер Сэмпсон около года провел у себя в приходе. С тех пор он успел оплатить и снова наделать немало долгов и не раз еще попадал в тюрьму. Недавно он опять появился в лондонских домах, жизнерадостный и бодрый, как всегда, и, как всегда, готовый принять приглашение на карты или на кларет. Госпожа де Берпштейн не соизволила прервать свою игру при появлении племянника, беседа с которым не представляла теперь особого интереса для этой старой ветреницы. К старости люди, на мой взгляд, становятся почти столь же эгоистичными, как в юности. Увы, сердце черствеет, когда кровь начинает медленнее бежать по жилам. Снег, посеребрив голову, охлаждает пламень чувств. Кому охота дожить до глубокой старости и, утратив один за другим все свои таланты, зубы, зрение, память, надежды, привязанности, все еще влачить какое-то существование? Каково было тем патриархам древних времен, которые доживали до девятисот лет, и когда именно настолько изменились условия жизни, что уже к семидесяти годам она становится мученьем и обузой?
Не получая ничего, кроме "да" или "нет" в ответ на свои тоже немногословные речи, бедный Гарри посидел немного на кушетке, глядя на свою тетушку, а та, пожав плечами, повернулась к нему спиной и продолжала играть в карты с капелланом. Сэмпсон, сидевший напротив мистера Уорингтона, заметил, что молодого человека что-то тревожит. Лицо его было бледно, взволнованно и угрюмо.
- Что-то с ним случилось, сударыня? - шепнул он баронессе.
- Вздор! - Баронесса снова пожала плечами и продолжала сдавать карты. - Что это с вами, сэр? - спросила она наконец, когда в игре наступила пауза. - Почему у вас такая унылая физиономия?.. Теперь мы, кажется, квиты, капеллан?
Гарри поднялся с кушетки.
- Я отправляюсь в путешествие, тетушка. Пришел попрощаться с вами, - произнес он трагическим тоном.
- В путешествие? Ты возвращаешься в Америку?.. Я открываю короля, капеллан, и хожу с него.
Нет, пояснил Гарри, пока он еще не возвращается в Америку, сейчас он пока что направляется на остров Уайт.
- Ах, вот что! Это прелестное местечко! - сказала баронесса. - Bonjour, mon ami, et bon voyage! {До свидания, мой друг, счастливого пути! (франц.).} - И она послала племяннику воздушный поцелуй.
- Я, может быть, не скоро возвращусь, тетушка, - с тяжелым вздохом произнес тот.
- Вот как? Мы будем безутешны в разлуке с тобой! Если у вас нет пик, капеллан, я выиграла эту партию. Прощай, дитя мое! Больше не хочу слушать о твоем путешествии - расскажешь нам о нем, когда вернешься! - И она весело распрощалась с племянником. Жалобно поглядев на нее, Гарри ушел.
- Что-то с ним неладно, сударыня, - сказал капеллан.
- Ах, боже мой, этот мальчик вечно попадает в какие-то переделки! Вероятно, влюбился в одну из этих деревенских барышень. Как их фамилия - Ламберты, кажется? Он теперь постоянно у них пропадает. Он уже давно как-то без толку проводит время. Я очень разочаровалась в нем, право, меня это даже огорчает... Я позволю себе взять две карты... Вам еще?.. Очень огорчает. А вы слышали, что говорят о его кузине - о мисс Уорингтон, которая строила ему глазки, когда считала его завидной партией? Говорят, король обратил на нее внимание, и леди Ярмут вне себя от бешенства. - Баронесса хихикнула. - Уж эти мне святоши Уорингтоны! Они так же полны мирскими помыслами, как мы, грешные, и хотя его величество уже в весьма преклонных летах, стоит ему поманить их мизинцем, они все будут у его ног!
- Все, сударыня! Ах, как вы знаете свет, ваша милость! - вздохнул капеллан. - Я объявляю, с вашего разрешения!
- Я достаточно долго вращалась в нем, чтобы немножко его изучить, мистер Сэмпсон. Это сборище себялюбцев, мой дорогой, прискорбное сборище себялюбцев, где каждый старается обскакать своего ближнего! Нет, вы не можете больше прикупать. Короля у вас нет? Тогда объявляю даму, валета и десятку... Да, это прискорбно себялюбивый мир. А, вот и мой шоколад!
Карточная игра полностью поглощает внимание старой дамы. Племянник с его заботами остается где-то там, по ту сторону захлопнувшейся за ним двери. Он уносит свои заботы с собой и долго бродит но темным улицам.
"Боже милостивый! - думает он. - Какой же я жалкий, никудышный человек и как впустую растратил свою жизнь! В обществе Джорджа и его друзей я могу лишь сидеть и молчать. Куда мне до него с его умом и остроумием. Я для Джорджа только обуза. Я бы так хотел быть ему полезным, да не знаю, как. Милейшая тетушка Ламберт неизменно добра ко мне, но ведь совестно злоупотреблять ее добротой. Да что там, даже Этти уже ополчилась на меня, и когда она говорит, что я бездельничаю и нужно мне чем-то заняться, разве я вправе сердиться на нее? А все остальные уже отвернулись от меня. И мои кузены, и мой дядя, и миледи моя тетушка - все давно сторонятся меня. Они даже не пригласили меня посетить их, когда уезжали в свое имение в Норфолке, не предложили даже приехать хоть на денек пострелять куропаток. И в Касллуд я не могу поехать после того, что произошло, - там я этому негодяю Уильяму все кости переломаю. Да, что говорить, там мне лучше не показываться".
И он горестно рассмеялся, припомнив все злоключения, выпавшие на его долю с тех пор, как он приехал в Европу. Деньги, друзья, развлечения - все кануло куда-то, и прошлое вспоминалось ему, как сон. Он забрел в кофейню Уайта, где не появлялся уже с год. Парламент был распущен на каникулы. Джентльмены разъехались кто куда, за столами даже не велось игры. Впрочем, Гарри все равно не принял бы в ней участия. В кармане у него было всего несколько мелких монет. Правда, ему не возбранялось черпать из шкатулки Джорджа, когда угодно и сколько угодно, но он крайне умеренно пользовался щедростью брата, несмотря на его неоднократные предложения.
В угрюмом молчании он сидит за столиком и пьет вино. Несколько гвардейцев из Сент-Джеймского дворца входят в кофейню. Он встречался с ними когда-то прежде, и эти молодые люди, уже отобедавшие и выпившие в кордегардии, теперь заказывают еще вина. Один из батальонов их полка стоит в Винчестере и примет участие в большом походе, о котором все говорят, хотя никто ничего толком не знает. Дьявольски не повезло им, что они не из этого батальона и должны оставаться здесь и нести службу в Лондоне и Кенсингтоне! А вот Уэбб очень правильно поступил - перешел из их полка в тридцать второй и от поручика дослужился до подполковника. И теперь отправляется в этот поход. Да что там говорить, чуть ли не каждый примет в нем участие! И молодые люди перечисляют десятка два волонтеров из числа родовитых щеголей.
- На сей раз это будут не ганноверцы под командованием нашего толстяка-принца, - замечает один из гвардейцев, чьи родичи, возможно, принадлежали к партии тори еще сорок лет назад, - это чистокровные англичане, с гвардией во главе и под командованием одного из Мальборо! Разве французам выстоять против таких? Нет, клянусь богом, они непобедимы! - И снова наполняются стаканы и провозглашаются громкие тосты за успех похода.
Мистер Уорингтон, которому, по словам гвардейцев, надо бы выпить еще, чтобы немного повеселеть, покидает кофейню, когда остальные уже так нетвердо стоят на ногах, что сопровождать его не в состоянии, и всю дорогу до дома раздумывает над тем, что он слышал, да и лежа в постели продолжает размышлять о том же.
- Что случилось, мой мальчик? - спросил Джордж Уорингтон, когда его брат ранним дивным майским утром вошел к нему в комнату ни свет, ни заря.
- Я хочу взять немного денег из твоей шкатулки, - сказал Гарри, глядя на брата. - Лондон мне опостылел.
- Силы небесные! Как может кому-нибудь опостылеть Лондон? - восклицает Джордж, у которого есть все основания считать этот город самым восхитительным местом на свете.
- Мне вот, например, может. Я здесь совсем захирел и зачах, - сказал Гарри.
- Ты поссорился с Этти?
- Нужен я ей, как прошлогодний снег, да и она мне, если на то пошло, - заявляет Гарри, решительно тряхнув головой. - Говорю тебе, я зачах, и свежий деревенский воздух будет мне полезен. - И он сообщает брату, что хочет повидаться с мистером Уэббом на острове Уайт и что из Холборна отбывает дилижанс на Портсмут.
- Вон шкатулка, Гарри, - говорит Джордж. - Запусти в нее руку и возьми, сколько тебе нужно. Какое изумительное утро! Погляди, как свеж Бедфордовский сад!
- Да благословит тебя бог! - говорит Гарри.
- Желаю тебе хорошо провести время, Гарри! - И голова Джорджа снова опускается на подушку; вытащив карандаш и записную книжку из-под валика в изголовье кровати, он принимается шлифовать свои стихи, а Гарри с плащом через плечо и небольшим сундучком в руке направляется к постоялому двору в Холборне, откуда ходит дилижанс в Портсмут.


^TГлава LXIII^U
Мельпомена

Не надо думать, что занятия юриспруденцией хоть в какой-то мере помешали отдыху и развлечениям Джорджа Уорингтона или повредили его драгоценному здоровью. Госпожа Эсмонд в своих письмах особенно подчеркивала то обстоятельство, что, если даже он носит одежду школяра и садится за стол в студенческой столовой с безродными простолюдинами, ему при этом все же не следует забывать, что он должен поддерживать честь своего весьма древнего рода, и, как у себя на родине, так и в Англии может быть на равной ноге с самыми первыми людьми в стране, а посему она выражала надежду, что он будет заниматься наукой, как подобает дворянину, а не как какой-нибудь труженик-стряпчий. Этим наставлениям Джордж следовал весьма послушно и никак не мог быть причислен к рядовым на службе у его величества Закона, а скорее мог считаться волонтером, как и некоторые другие молодые люди, о которых мы недавно упоминали. Пусть Закон не был тогда еще столь взыскателен, как ныне, и давал своим служителям куда больше возможностей бездельничать, развлекаться, посещать пивные и кофейни и сидеть за праздничным столом, нежели теперь, когда они уже почти не имеют времени ни отдыхать, ни развлекаться, ни просвещаться, ни спать, ни есть, - однако и сто лет назад Закон был весьма деспотичным хозяином и требовал постоянного внимания к себе. Меррей, как говорят, мог бы стать Овидием, но предпочел стать лордом - главным судьей и носить горностаевую мантию вместо лаврового венка. Быть может, и Джордж Уорингтон дожил бы до звания пэра и до мешка с шерстью в палате лордов, если бы долго и усердно предавался занятиям, если бы был ловким царедворцем и угождал старшим по чину, - словом, если бы он был не тем, чем он был. Он оказывал Фемиде достаточно внимания и уважения, но литература всегда влекла его к себе сильнее, чем юриспруденция, и первопечатные издания Чосера казались ему куда более увлекательными, чем готические письмена Хейла и Кока.
К тому же литература была в те странные времена в большом почете, а сочинители воистину считались властителями дум. В залах суда или в палате общин можно было услышать ссылки на Вергилия и Лукана. Вспоминали, что сказал по тому или другому вопросу Стаций или Ювенал - не говоря уже о Цицероне и Таците. Минуло теперь их время - этих добрых старых язычников; языческая поэзия и этика так же не в моде сейчас, как поклонение Юпитеру и Юноне. Наступил век экономистов и вычислителей, и Пантеон Тука опустел и выглядит нелепо. Выть может, еще случается порой, что Стэнли заколет козленка, Гладстон возложит лавровый венок, а Литтон воскурит благовония в честь Олимпийцев. Но есть ли в Ламбете, Бирмингеме, возле Тауэра кому-нибудь дело до древних обрядов, языческих богов, культов? Кто такие, чтоб им пропасть, эти Музы и кому нужен весь этот греческий и латинский хлам? Что такое Геликон и кому он интересен? Кто она такая - эта Талия и как произносится ее имя? А как пишется "Мельпомена"?
Мистер Джордж, как уже было сказано, в годы юности у себя на родине и во время своего заключения во французском форте на берегу Мононгахилы, то есть когда у него было много досуга, коротал время, приударяя за Мельпоменой, и плодом этого союза явилась трагедия, не включенная в "Театр" Белла, хотя я берусь утверждать, что она была' ничуть не хуже многих пьес, опубликованных в этом сборнике. Немало молодых людей на заре юности отдают предпочтение Музе трагедии, подобно тому как и влюбляются они зачастую в женщин значительно старше себя. Наш правдивый читатель, если только он питает слабость к литературе, не может не признаться, что честолюбивые мечты влекли его к самым высоким образцам, и хотя в более зрелые годы он стал скромнее в своих притязаниях и нашел, что самое большее, на что он способен, - это переводить оды Горация либо перелагать песни Уоллера или Прайора сносной алкеевой или сапфической строфой, однако в те невинные годы, когда он был еще зеленым юнцом, только трагедия и эпос влекли к себе его неопытную душу и только самых высоких наград, казалось ему, стоило домогаться.
Джордж Уорингтон, прибыв в Лондон, стал бывать на представлениях в обоих театрах, посещать театральные кофейни и прислушиваться к мнениям литературных критиков; во время антрактов его можно было увидеть в кофейне Бедфорда, а после спектакля он нередко ужинал у Сесиля в компании актеров и сочинителей. Так он мало-помалу свел знакомство со многими видными писателями, поэтами и актерами. Старый грубиян Макклин, шутник Фут, весельчак Хипписли и даже прославленный мистер Гаррик собственной персоной заглядывали порой в эти увеселительные заведения, и вскоре - отчасти благодаря своему уму и скромности, а также, быть может, благодаря своей репутации человека со средствами, - мистер Джордж стал желанным гостем в их кругу и увидел, что актеры охотно готовы распить с ним бокал пунша, а критики любезно соглашаются отужинать за его счет. Быть на короткой ноге с писателем или актером - разве не являлось это заветной мечтой многих молодых людей? Распить бутылочку с Александром Македонским, или с королем Генрихом V, или с Бобадилом и взять понюшку табака из табакерки самого Аристарха, проводить Джульетту до кареты или Монимию до портшеза - все эти привилегии не могут не пленять любого молодого человека поэтического склада ума, и не удивительно, что Джордж Уорингтон пристрастился к театру. А поскольку ему было известно, что его маменька не слишком одобряет актеров и театры, то сознание, что он вкушает от запретного плода, еще увеличивало получаемое удовольствие. Он неоднократно и с большим вкусом устраивал приемы в честь актеров, и говорят даже, что два-три прославленных гения соблаговолили попросить у него денег взаймы.
Можно не сомневаться, что, шлифуя свой шедевр и прибавляя к нему новые красоты, мистер Джордж пользовался советами кое-кого из друзей и выслушивал их похвалы и замечания. Его новый знакомый мистер Спенсер из Темпла дал завтрак в своей квартире в Смоковничьем Дворе, во время которого мистер Уорингтон прочел часть пьесы, и все присутствующие оценили ее высокие достоинства. Даже ученейший мистер Джонсон, бывший в числе приглашенных, соизволил признать, что в пьесе виден талант. Правда, в ней не было соблюдено ни одно из трех единств, но это правило нарушалось и другими авторами, и, следовательно, мистер Уорингтон тоже мог им пренебречь. В трагедии мистера Уорингтона мистер Джонсон заметил нечто, напомнившее ему одновременно и "Кориолана" и "Отелло".
- Два весьма высоких образца, сэр! - воскликнул автор.
- Да, конечно, спору нет, и кульминация у вас потрясающая, вполне обоснованная, и если она лишь отчасти соответствует действительности, это не делает ее менее душераздирающей, - заметил мистер Спенсер.
Надо сказать, что трагедия мистера Уорингтона и впрямь изобиловала сражениями и убийствами. Излюбленной книгой его дедушки было жизнеописание Георга Фрундсберга из Миндлхейма, полковника королевской пехоты, сражавшегося при Павии и участвовавшего в войнах коннетабля Бурбонского. Одним из соратников Фрундсберга был некто Карпзоф или Карпезан, которого и избрал наш друг на роль героя своей трагедии.
В первом акте трагедии, в том виде, в каком она дошла до нас в рукописи сэра Джорджа Уорингтона, события разворачиваются на берегу Рейна перед монастырем, осажденным войсками лютеран под командованием Карпезана. Безбожники-лютеране ведут себя как дикая орда. Они таскают за бороды монахов-католиков и срывают покрывала с голов богобоязненных монахинь. Несколько десятков этих несчастных дрожат за стенами монастыря, гарнизон которого положил сдаться на милость победителя, если обещанное подкрепление не прибудет до полудня. А пока что заключено перемирие, и часовые алчным взглядом пожирают из-за стен монастыря раскинувшийся перед ними лагерь и солдат, играющих в карты на поляне перед воротами. Динг-динг-динг. Монастырский колокол бьет двенадцать часов. Подкрепление не прибыло. Отворяй ворота, привратник! Дорогу полковнику Карпезану, знаменитому протестантскому герою, грозе турок на Дунае и папистов в долинах Ломбардии! Вот он идет, весь закованный в сталь, с грозной секирой на плече, раскроившей череп стольким неверным! Трубы трубят, и реют знамена.
"Без грубостей, солдаты, - говорит Карпезан. - Винные погреба - ваши! В кладовых и подвалах этого монастыря вы найдете обильную снедь. Церковную утварь мы расплавим. Кто из солдат гарнизона желает идти на службу к Гаспару Карпезану - милости просим. Ему будет определено хорошее жалованье. А монахинь не обижать! Я обещал им безопасность, и всякого, кто тронет их пальцем, - на виселицу! Помни это, провост-маршал!"
Провост-маршал, здоровенный детина в красном камзоле, кивает головой.
- Мы с этим палачом - провост-маршалом, встретимся еще не раз, - поясняет мистер Спенсер своим гостям.
- Весьма приятное знакомство, - говорит мистер Джонсон, покачивая головой и попивая чай. - Я просто в восторге от того, что увижу почтенного джентльмена снова! Эта сцена между наемниками и разным лагерным людом с его дикими забавами очень свежа и интересна, мистер Уорингтон, и я вас поздравляю. Значит, полковник скрылся, как я понял, за воротами монастыря? Ну что ж, послушаем, что он намерен там делать.
Аббатиса и несколько старших монахинь появляются перед завоевателем. Они отважно встречают его и дают ому отпор в своей священной обители. Они слышали о диком бесчинстве, учиненном им в стенах других монастырей. Его секира, которую он постоянно пускает в ход, разбила немало священных статуй в святых обителях. А сколько монастырской утвари расплавил он, этот святотатец и грабитель! Не удивительно, что аббатисе, настоятельнице монастыря Святой Марии, высокородной даме с неискоренимыми предрассудками и смелым языком, сразу весьма не по нутру пришелся этот еретик-простолюдин, вздумавший распоряжаться в ее монастыре, и она не стесняется в выражениях. Эта сцена, в которой аббатиса берет верх над полковником, чрезвычайно понравилась слушателям мистера Уорингтона в Темпле. Грозный на поле брани, Карпезан на первых порах совсем ошеломлен гневной тирадой аббатисы, и может показаться, что победитель на сей раз побежден своей пленницей. Однако такой закаленный в боях воин не смирится до конца перед женщиной.
"Скажите, сударыня, - спрашивает он, - сколько монахинь находится в стенах вашего монастыря и сколько повозок должны приготовить для них мои люди?"
Аббатиса взволнованно и сердито отвечает, что, кроме нее, в монастыре Святой Марии находится двадцать... двадцать три сестры во Христе. Кажется, она хотела сказать двадцать четыре и почему-то сказала двадцать три?
"Ха! Почему такая неуверенность?" - спрашивает капитан Ульрик - один из самых бойких карпезановских офицеров.
Хмурый военачальник вытаскивает из кармана письмо.
"Я требую, сударыня, - сурово говорит он аббатисе, - чтобы вы выдали мне благородную леди Сибиллу из Хойи. Ее брат, один из моих любимых капитанов, был убит, сражаясь бок о бок со мной в битве с миланцами. Его смерть делает ее наследницей всех его поместий. Нам стало известно, что ее корыстолюбивый дядя привез бедняжку сюда и заточил в эту обитель против ее воли. Сия девица должна сама решить свою судьбу: останется ли она в стенах монастыря Святой Марии и примет постриг или изберет свободу и возвратится домой как леди Сибилла, баронесса..."
Тут аббатиса приходит в чрезвычайное волнение. Она говорит надменно:
"Здесь нет никакой леди Сибиллы. Каждая из обитательниц этого монастыря находится под вашим покровительством, и вы клятвенно обещали всех отпустить на свободу. Сестра Агнесса приняла постриг, и все ее состояние и поместья должны остаться во владении нашего ордена".
"Выдать мне немедля тело леди Сибиллы, - в страшном гневе рычит Карпезан, - не то я дам сигнал моим рейтарам, и они живо расправятся с вашим монастырем!"
"Клянусь, если бы мне дали похозяйничать тут, мой выбор пал бы не на леди аббатису, - говорит капитан Ульрик, - а на какую-нибудь пухленькую, веселенькую, румяную девицу, вроде... вроде..." И с этими словами озорник заглядывает под покрывала двух сопровождающих аббатису монахинь. А суровая аббатиса при этом восклицает:
"Замолчи, укроти свой нечестивый язык! Та, чьей выдачи ты требуешь от меня, воин, освободилась навеки от греха, соблазнов и мирской суеты - вот уже три дня, как сестра Агнесса... мертва".
Услышав это, Карпезан приходит в ярость. Аббатиса призывает капеллана, дабы он подтвердил ее слова. Бледный, как привидение, старик признается, что три дня назад тело несчастной сестры Агнессы было предано земле.
Это уже слишком! На груди под латами Карпезан хранит письмо от самой сестры Агнессы, в котором она сообщает, что ее в самом деле собираются похоронить, но не в гробу, а в одном из oubliettes {Каменных мешков (франц.).} монастыря, где ее будут держать на хлебе и воде, а быть может, и вовсе уморят с голоду. Карпезан хватает несгибаемую аббатису за руку, а капитан Ульрик - капеллана за горло. Полковник трубит в рог. Разъяренные ландскнехты врываются в монастырь. Кроши, руби! Они рушат стены монастыря. И среди пламени, резни, воплей кого видим мы на руках у Карпезана, как не самое Сибиллу, потерявшую сознание, поникнув головой на его плечо. Маленькая монашенка - та самая, веселая, с розовыми губками - указала полковнику и Ульрику дорогу к темнице сестры Агнессы, - ведь не кто иной, как она дала знать лютеранскому вождю о положении леди Сибиллы.
- Гнев лютеран обрушивается на монастырь, - говорит мистер Уорингтон, - и первый акт заканчивается при пламени пожара, под ликующие крики солдат и вопли монахинь. После чего монахини спешат сменить костюмы, ибо, как вы увидите, в следующем акте им надлежит появиться уже в роли придворных дам.
Завязывается оживленный разговор. Если пьеса будет поставлена в "Друри-Лейн", миссис Причард едва ли пожелает исполнить роль аббатисы, поскольку та появляется только в первом акте. Из миссис Причард может получиться прелестная Сибилла, а роль маленькой монахини могла бы сыграть мисс Гейтс. Мистер Гаррик, пожалуй, недостаточно высок для Карпезана... Хотя стоит ему войти в азарт, и он всем кажется гренадером. Мистер Джонсон утверждает, что Вудворт прекрасно справится с ролью Ульрика, поскольку он очень живо исполнял роль Меркуцио, - словом, все собравшиеся, один за другим, как бы уже разыграли в своем воображении пьесу на сцене и распределили роли.
Во втором акте Карпезан женится на Сибилле. Войны его обогатили, император пожаловал ему дворянское звание, и он в роскоши и блеске проводит свои дни в замке на берегу Дуная.
Однако, хотя Карпезан теперь богат, знатен и женат, он не чувствует себя счастливым. Может быть, он терзается раскаянием, вспоминая о преступлениях, которые совершил в своей бурной жизни, когда был вождем наемников то одной, то другой из враждующих сторон. Или, может быть, его грубые солдатские манеры не по вкусу его гордой высокородной супруге? Попрекая его низким происхождением, неотесанными друзьями, с которыми старый вояка любил потолковать, и многим другим, она устроила ему куда как невеселую жизнь (тут я своими словами пересказываю то, что было написано у Уорингтона, так как для того, чтобы воспроизвести это полностью, не хватит места), и порой он готов пожалеть о том, что выволок когда-то эту прелестную, сварливую, вздорную мегеру из oubliette и спас от смерти. После страшной суматохи первого акта второй протекает довольно спокойно; он заполнен главным образом пререканиями между бароном и баронессой Карпезан и заканчивается под звуки рогов, возвещающих, что молодой король Богемии и Венгрии приближается со своей охотой к замку.
Местом действия третьего акта становится Прага, куда его величество пригласил лорда Карпезана с супругой, пообещав оказать ему высокие почести: из барона он будет произведен в графы, из полковника в генералы. Его очаровательная супруга блистает при дворе, затмевая всех прочих дам, а сам Карпзоф...
- О, позвольте... я что-то припоминаю... Мне известна эта история, сэр, - говорит мистер Джонсон. - Она рассказана у Метерануса и напечатана в "Театрум Универсум". Я еще подростком читал это, когда учился в Оксфорде: Карпезанус или Карпзоф...
- Это будет в четвертом акте, - перебивает его мистер Уорингтон. - В четвертом акте знаки внимания, которые молодой король оказывает Сибилле, становятся все более и более очевидными, но супруг долгое время отказывается этому верить и старается победить свою ревность, пока, наконец, неверность супруги не обнаруживается с полной очевидностью!.. - И тут автор принимается читать этот акт, завершающийся ужасной трагедией, имевшей место в действительности. Удостоверившись в виновности своей супруги, Карпезан приказывает палачу, который всюду сопровождает его отряд, умертвить графиню Сибиллу в се собственном дворце, и занавес падает в ту минуту, когда в угловом покое, освещенном луной, свершается это страшное дело, а под окном король наигрывает на лютне песню, подавая любовный сигнал преступной жертве своей страсти.
Эту песню (написанную в античном духе и повторно исполняемую в пьесе, ибо ее уже распевали в третьем акте на королевском пиру) мистер Джонсон объявляет очень удачным подражанием манере мистера Уоллера, а ее игривое исполнение в момент ужасного убийства, когда неотвратимая кара постигает порок, должно, по его мнению, еще усугубить мрачный трагизм сцены.
- А что же происходит потом? - спрашивает он. - Помнится, в "Театрум" сказано, что Карпезан снова вошел в милость к графу Менсфилду и, надо полагать, убил еще немало сторонников Реформации.
Надо сказать, что здесь наш поэт несколько уклонился от исторической правды. В пятом акте "Карпезана" Людовик, король Венгрии и Богемии (порядком, надо полагать, напуганный кровавым концом своей любовной интриги), получает известие, что в пределы Венгрии вторгся султан Сулейман. Появляются два дворянина и рассказывают о том, как оскорбленный и взбешенный Карпезан порвался в королевские покои, где король, только что получивший вышеозначенную весть, держал совет с приближенными. Карпезан сломал свой меч, швырнул обломки к ногам короля вместе с перчаткой, вызывая короля носить эту перчатку, если у него хватит на то отваги, и поклялся, что наступит день, когда он потребует ее обратно. Бросив этот яростный вызов, мятежник скрылся из Праги, где какое-то время не давал о себе знать. А затем прошел слух, что он примкнул к турецкому захватчику, принял магометанство и находится сейчас в лагере султана, чьи палатки белеют на противоположном берегу реки. Король, решив выступить против султана в поход, идет к себе в палатку вместе со своими генералами и готовит план сражения, после чего отпускает всех на свои посты, повелев остаться одному почтенному, преданному рыцарю, своему конюшему, перед коим и кается в содеянных им преступлениях, в тяжкой обиде, нанесенной глубоко им почитаемой королеве, и заявляет о своем решении встретить день битвы как подобает мужчине.
"Как зовется эта равнина?"
"Мохач, государь! - отвечает старый воин и добавляет: - Не успеет закатиться солнце, как Мохач станет свидетелем славной победы".
И вот играют трубы, слышен сигнал боевой тревоги. Звучат цимбалы - варварская музыка янычар. Теперь мы в турецком лагере, и перед нами в окружении своих военачальников в чалмах предстает друг султана Сулей-мана, покоритель Родоса, грозный Великий Визирь.
А кто же этот воин в восточном одеянии, но с перчаткой на шлеме? Это Карпезан. Даже сам Сулейман знает его отвагу и свирепость. Карпезану известно расположение венгерских дружин; он знает, в каком виде оружия войска венгерского короля слабее, знает, как надобно встретить его кавалерию, удары которой всегда страшны, и как заманить в топи, где ее ждет неизбежная гибель, и просит позволения стать во главе войска - как можно ближе к тому месту, где будет находиться вероломный король Людовик.
"Будь по-твоему, - говорит мрачный визирь. - Наш непобедимый властелин наблюдает за битвой вон с той башни. К исходу дня он будет знать, какой награды заслуживаешь ты за свою доблесть".
Пушки стреляют, подавая сигнал к бою, трубы трубят, турецкие военачальники удаляются, предрекая смерть неверным и клянясь в вечной верности султану.
И вот уже битва закипела, со всевозможными перипетиями, знакомыми каждому поклоннику театра. Рыцари-христиане и турецкие воины мечутся по сцене и бросаются в рукопашную. Снова и снова трубят трубы. Войска обеих сторон то наступают, то отступают. Карпезан с перчаткой на шлеме и с ужасной своей секирой носится по полю битвы как бешеный, все сметая перед собой, и вызывает на бой короля Людовика. Он заносит секиру над головой воина, устремившегося ему навстречу, по, узнав в нем молодого Улърика, бывшего капитана своего полка, опускает занесенную руку и предлагает ему спасаться бегством и помнить Карпезана. Сердце его смягчается при виде молодого друга; он вспоминает былые времена, когда они вместе сражались и побеждали под протестантскими знаменами. Ульрик молит его вернуться на сторону короля, но это, разумеется, уже невозможно. Они бьются. Ульрик сам идет навстречу гибели, и вот он падает, сраженный секирой. При виде поверженного друга сердце изменника сжимается, но кто, как не сам король Людовик, появляется тут перед ним. Его плюмаж сорван, его меч зазубрен, его щит продавлен тысячами ударов, которые он получил и нанес в кровавой битве. А! Кто это здесь? Вело томный монарх пытается отвратить свое лицо (не так ли поступал до него и Макбет?), но Карпезан уже настиг его. В сердце его нет больше ни капли сострадания. Он кипит от ярости.
"Сразимся один на один?! - рычит он. - Изменник с изменником! Становись, король Людовик! Двоедушный король, двоедушный рыцарь, двоедушный друг - этой перчаткой, что у меня на шлеме, я вызываю тебя на бой!" И он срывает с шлема этот символ учиненного над ним поругания и швыряет его в короля.
Тут они, конечно, начинают биться, и монарх падает, сраженный карающей десницей человека, которого он оскорбил. Он умирает, бормоча бессвязные слова раскаяния, а Карпезан, опершись о свое смертоубийственное оружие, произносит душераздирающий монолог над трупом монарха. Вокруг них тем временем собираются турецкие воины: этот страшный день принес им победу. В стороне стоит мрачный визирь, окруженный своими янычарами, чьи мечи и стрелы досыта напились крови. Визирь смотрит на изменника, склонившегося над телом короля.
"Христианин-отступник! - говорит визирь. - Аллах даровал нам славную победу. Оружие великого повелителя нашего побеждает всех. Христианский король сражен тобой".
"Мир праху его! Он умер как добрый рыцарь", - лепечет Ульрик, а сам уже еле дышит.
"В этом сражении, - продолжает мрачный визирь, - ты превзошел всех своей отвагой. Ты назначаешься пашой Трансильвании! Приблизьтесь, лучники... Огонь!"
В груди Карпезана дрожит стрела.
"Паша Трансильвании, ты изменил королю, который лежит здесь, сраженный твоей рукой! - говорит мрачный визирь. - В великой победе, одержанной нами сегодня, твоя заслуга больше всех других. И наш великий повелитель вознаграждает тебя за это по заслугам. Играйте, трубы! Сегодня ночью мы выступаем в Вену!"
И занавес падает в ту минуту, когда Карпезан подползает к своему умирающему другу и, целуя его руку, задыхаясь, произносит:
"Прости меня, Ульрик!"

* * *

Закончив читать трагедию, мистер Уорингтон обращается к мистеру Джонсону и скромно спрашивает:
- Ну, что вы скажете, сэр? Есть ли какая-нибудь надежда, что эта пьеса увидит свет?
Но узнать мнение великого критика не удается, ибо мистер Джонсон уже довольно давно погрузился в сон и, разбуженный, откровенно признается, что не слышал последнего акта.
Когда голос автора смолк, слушатели сразу задвигались и зашумели. Принимаясь за чтение, Джордж поначалу очень нервничал, но последние два акта он, но общему признанию, читал необычайно выразительно, и все наперебой расхваливают его сочинение и манеру читать. У всех заметно поднялось настроение - не потому ли, что чтение пришло к концу? Слуга мистера Спенсера разносит напитки. Гости из Темпла, потягивая глинтвейн, высказывают свое мнение о пьесе. Все они отменные знатоки театра и театральной публики и обсуждают сочинение мистера Уорингтона с должной серьезностью, как оно того и заслуживает.
Мистер Фауптейн замечает, что визирь не должен говорить: "Огонь!" - когда отдает приказ своим лучникам стрелять в Карпезана, так как, само собой разумеется, из лука и стрел нельзя открыть "огня". Замечание это принимается к сведению.
Мистер Фигтри, натура чувствительная, выражает сожаление, что Ульрику не удается избежать гибели и жениться на героине с комическим амплуа.
- Нет, сэр, нет, на Мохаче венгерская армия была полностью истреблена, - говорит мистер Джонсон, - значит, Ульрик должен сложить голову вместе со всеми. Он мог спастись только бегством, но нельзя же допустить, чтобы герой бежал с поля брани! Капитан Ульрик не может избежать смерти, но он умирает, покрытый славой!
Господа Эссекс и Тенфилд удивленно перешептываются, спрашивая друг друга, кто этот нахальный чудак, приглашенный мистером Спенсером, который противоречит всем и каждому, и они предлагают покататься на лодке по реке - подышать свежим воздухом после утомления, вызванного трагедией.
Произведение мистера Уорингтона получило явно благоприятную оценку у всех слушателей, и особенно благоприятную у мистера Джонсона, чье мнение автор ценит особенно высоко. Возможно, что мистер Джонсон не поскупился на похвалы мистеру Уорингтону, памятуя о том, что этот молодой человек имеет вес в обществе.
- Я положительно одобряю ваше произведение, сэр, - говорит он. - Одобряю во всем, вплоть до смерти вашей героини. А я имею право судить об этом, поскольку я тоже убил свою героиню и получил свою долю plauses in theatre {Аплодисментов в театре (лат.).}. Слышать свои строки, вдохновенно произносимые под гром аплодисментов - это поистине воодушевляет. Мне приятно видеть молодого человека знатной фамилии, который не считает Музу трагедии недостойной его внимания. Я же мог пригласить ее лишь под убогую кровлю и просить, чтобы она вывела меня из скудости и нищеты. Счастье ваше, сэр, что вы можете встречаться с ней как равный с равной и взять ее замуж без приданого!
- Даже величайший гений не может, думается мне, не уронить своего достоинства, вступая в сделку с поэзией, - замечает мистер Спенсер.
- О пет, сэр, - отвечает мистер Джонсон. - Я сомневаюсь, что даже среди величайших гениев много нашлось бы таких, кто стал бы трудиться, если бы его не понуждала к тому выгода или необходимость, но лучше уж вступить в законный брак, на счастье и на горе, с бедной Музой, чем впустую волочиться за богатой. Я поздравляю вас с вашей пьесой, мистер Уорингтон, и если вы хотите увидеть ее на подмостках, я буду счастлив представить вас мистеру Гаррику.
- Мистер Гаррик будет его восприемником, Мельпомена - его крестной матерью, а его купелью - котел ведьм из "Макбета"! - воскликнул велеречивый мистер Фигтри.
- Сэр, я не упоминал ни купели, ни крестной матери, - возразил великий критик. - Я не поклонник пьес, которые не в ладах с нравственностью или религией, но в пьесе мистера Уорингтона я не усматриваю ничего, что бы им противоречило. Порок несет заслуженную кару, как тому и следует быть, даже в лице королей, хотя, быть может, мы слишком поверхностно судим о силе подстерегающих их соблазнов. Месть тоже получает свое воздаяние, ибо наше несовершенное понимание справедливости не дает нам права слишком вольно ее вершить. Как знать, быть может, это не король совратил жену Карпезана, а она сама заставила его сойти со стези добродетели. Но так или иначе, король Людовик получает за свое преступление по заслугам, а изменника постигает справедливая казнь. Позвольте пожелать вам приятно провести вечер, джентльмены! - И с этими словами он покидает общество.
Когда чтение трагедии близилось к концу, в квартире мистера Спенсера появился генерал Ламберт и прослушал последний акт. Теперь же он направился вместе с Джорджем к нему домой, а оттуда они оба вскоре проследовали к дому генерала, где все с нетерпением ждали молодого автора, чтобы услышать из его уст рассказ о том, какой прием встретила его пьеса у критиков из Темпла. У себя дома на Саутгемптон-роу мистер Уорингтон нашел письмо, которое и сунул нераспечатанным в карман, спеша отправиться со своим другом в Сохо; ведь можно не сомневаться, что дамам не терпелось узнать, какая судьба постигла Карпезана на этой первой, так сказать, репетиции.
Этти заявила, что Джордж так застенчив, что было бы, вероятно, лучше для всех, если бы его пьесу читал кто-нибудь другой. Но Тео горячо возразила на это:
- Кто-нибудь другой? Вот выдумки! Кто же может лучше прочесть стихи, чем сам автор, который чувствует их всем своим сердцем? А Джордж все сердце вложил в эту трагедию.
Мистер Ламберт склонен был думать, что кто-то еще тоже, по-видимому, вложил в эту пьесу все сердце, но не высказал своего мнения вслух.
- Мне кажется, Гарри был бы очень неплох в роли короля, - сказал генерал. - В этой сцене, где он прощается с женой, отправляясь на войну, я так и вижу вашего брата, как живого.
- Ах, папенька! Право же, сам мистер Уорингтон может исполнить роль короля лучше, чем всякий другой! - возмутилась мисс Тео.
- И в конце пьесы принять заслуженную смерть на поле брани? - спросил отец.
- Я этого не говорила, папенька. Я сказала только, что мистер Джордж мог бы очень хорошо сыграть роль короля, - возразила мисс Тео.
- Ну да, а оставшись в живых, без сомнения, подыскал бы себе подходящую королеву. Так что же пишет ваш брат, Джордж?
Джордж, чьи мысли были полны театральными триумфами, monumentum aere perennius {Памятником на все времена (лат.).}, букетами сирени, нежными признаниями, произнесенными шепотом и благосклонно принятыми, вспомнил про письмо Гарри и радостно извлек его из кармана.
- Ну, тетушка Ламберт, поглядим, что наш беглец хочет нам сообщить о себе, - сказал Джордж, срывая сургучную печать.
Почему лицо его хмурится, пока глаза пробегают строки письма? Почему женщины смотрят на него с такой тревогой? И почему, о, почему так побледнела мисс Этти?
- Вот что он пишет, - говорит Джордж и начинает читать.

"Райд, 1 июня 1758 года.

Я ничего не сказал тебе, мой дорогой Джордж, о своих намерениях и надеждах, когда в среду покидал наш дом. А намеревался я повидать мистера Уэбба в Портсмуте или на острове Уайт, - словом, там, где разыщу его полк, - и, если потребуется, то на коленях молить его, чтобы он зачислил меня волонтером в свою экспедицию. В Портсмуте я сел на корабль, узнав, что наш полк расквартирован в деревне Райд. Мистер Уэбб принял меня как нельзя лучше и без промедления исполнил мою просьбу. Вот почему написал я "наш полк". Волонтеров нас под началом мистера Уэбба 8 человек - все люди родовитые да и состоятельные, кроме меня, бедного, который не заслуживает богатства. Питаемся мы за одним столом с офицерами, стоим на правом фланге колонны и имеем право всегда быть в первых рядах, а ровно через час начнем грузиться на борт "Рочестера", корабля его величества, с 60 пушками, наш же коммодор мистер Хоу идет на "Эссексе", имеющем 70 пушек. Его эскадра примерно из двадцати боевых кораблей и, по-моему, не меньше чем из ста транспортных. Хотя наша экспедиция содержится в тайне, я не сомневаюсь, что конечная цель ее - Франция, где я надеюсь снова встретиться с моими старыми друзьями, господами французами, и добыть себе славу a la pointe de son epee {Острием своей шпаги (франц.).}, как говорили у нас в Канаде. Быть может, пригодятся и мои услуги в качестве переводчика. Хоть я говорю и не так свободно, как одно мне известное лицо, но все же лучше большинства моих товарищей.
Я не решаюсь написать нашей матушке и сообщить ей о предпринятом мной шаге. Может быть, ты, когда закончишь свою знаменитую трагедию, напишешь ей - ведь ты так хорошо умеешь уговаривать, ты можешь улестить кого угодно. Передай мои заверения в глубочайшем уважении и преданности дорогому генералу Ламберту и дамам, и я, конечно, не сомневаюсь, что, случись со мной что-нибудь, ты позаботишься о Гамбо, рабе горячо к тебе привязанного брата

Генри Э.-Уорингтона.

Когда будешь писать на родину, передай привет всем - не забудь Демпстера, Маунтин, Фанни М. и всех наших слуг, - а также низко поклонись от меня нашей почтенной матушке, которой я был плохим сыном. А если я обидел чем-нибудь дорогую мисс Эстер Ламберт, она, я уверен, простит меня, и да благословит вас всех бог.

Г. Э.-У.

Дж. Эсмонду Уорингтону, эсквайру.
В доме мистера Скрейса на Саутгемптон-роу
Напротив Бедфорд-Хаус-гардене, Лондон".

На последних строках голос Джорджа дрогнул. Не на шутку растроганный мистер Ламберт сидит молча. Тео и миссис Ламберт смотрят друг на друга: а лицо Этти хранит холодное выражение, по сердце ее страдает. "Он подвергается опасности, быть может, его ждет смерть, и это я послала его туда!" - думает она.

^TГлава LXIV,^U
в которой Гарри избежал смерти на поле боя в надежде отличиться в
другой раз

Проводив своего возлюбленного хозяина, бедняга Гамбо был безутешен: услыхав о том, что мистер Гарри завербовался в солдаты, он так стенал и проливал слезы, что, казалось, сердце бедного негра не выдержит разлуки. И ничего нет удивительного, если он стал искать сочувствия у слуг женского пола в доме мистера Ламберта. Куда бы ни забрасывала судьба этого чернокожего юношу, он повсюду искал утешения в дамском обществе. И в нежных душах этих прекрасных созданий всегда находилось сострадание к бедному африканцу, а его темная кожа не больше отвращала их от него, чем Дездемону от Отелло. Европа, сдается мне, никогда не была так брезглива по отношению к Африке, как некая другая уважаемая часть света. Более того, общеизвестно, что некоторые африканцы - как, к примеру, шевалье де Сен-Жорж, пользовались большим успехом у прекрасного пола.
Точно так же - в своих скромных возможностях - и мистер Гамбо. Служанки мистера Ламберта в сердечной своей доброте без стеснения проливали слезы с ним вместе. Этти не могла удержаться от смеха, услыхав, как голосит Гамбо, убиваясь но поводу того, что хозяин пошел в солдаты и не взял с собой верного своего слугу. А он готов был каждую минуту спасать жизнь мистера Гарри, и непременно бы ее спас, и дал бы разрезать себя на двести тысяч кусков ради него, да, да! Но природа берет свое, и Гамбо соблаговолил сделать ей уступку, подкрепившись в кухне изрядной порцией пива и холодной говядины. Он, безусловно, был порядочный врун, лентяй и обжора, но тем не менее мисс Этти подарила ему полкроны и была к нему необычайно добра. Язычок ее, всегда столь бойкий и даже дерзкий, стал вдруг на удивленье кроток - словно он никогда не произнес ни единой насмешки. Смиренная и молчаливая, бродила она теперь по дому. Она была почтительна с матерью, вежлива с Джоном и Бетти, когда они прислуживали за столом, снисходительна к Полли, если той случалось, причесывая барышню, дернуть ее нечаянно за волосы, неслыханно долготерпелива к Чарли, когда тот, придя домой из школы, наступал ей на ногу или опрокидывал ее коробку с рукодельем, и молчалива в обществе отца. Нет, положительно, малютка Этти преобразилась неузнаваемо! Вели ей папенька зажарить бараний окорок или отправиться в церковь под руку с Гамбо, она и тут ответила бы, сделав книксен: "Как прикажете, папенька!" Велика важность, бараний окорок! А чем кормят их там, этих бедных волонтеров, когда над головами у них летают пушечные ядра? О, как дрожат ее колени, когда она в церкви преклоняет их во время чтения молитвы за сражающихся на поле боя, и как низко склоняется ее голова! Когда же священник возглашает с кафедры: "Не убий!" - ей кажется, что он смотрит на нее, и она еще ниже опускает голову. Все ее мысли теперь с теми - с путешествующими и плавающими! Как замирает ее сердце, когда она бежит за газетой, чтобы прочесть сообщение о походе! Как пытливо вглядывается она в лицо папеньки, стараясь угадать, добрые или дурные вести он принес из своего артиллерийского департамента. Гарри невредим? Его еще не произвели в генералы? Может быть, он ранен и попал в плен? О, боже, а что, если ему оторвало обе ноги снарядом, как тому инвалиду, которого они видели на днях в Челси? О, она готова сама проходить всю жизнь на костылях, лишь бы он на своих ногах возвратился домой! Ей бы следовало молиться, не подымаясь с колен, пока он не вернется с войны.
- Ты слышала когда-нибудь, Тео, что человек может поседеть за одну ночь? - спрашивает Этти. - Так вот, я нисколько не удивлюсь, если это случится со мной. - И она смотрится в зеркало, чтобы удостовериться, не совершилось ли уже это явление природы.
- Этти, дорогая, ты, помнится, не беспокоилась так ужасно, когда папенька был на Минорке, - замечает Тео.
- Ах, Тео! Легко тебе говорить, когда Джордж не в армии, а преблагополучно сидит дома, - парирует удар Этти, заставляя старшую сестру покраснеть и задуматься. Au fait {Что говорить (франц.).}, если бы мистер Джордж был в армии, мисс Тео, как вы понимаете, вела бы себя совсем по-другому. Однако мы не хотим больше терзать чьи-либо нежные сердца и спешим вас заверить, что Гарри пока угрожает не большая опасность, чем любому офицеру гвардейского полка личной охраны его величества в казармах Риджент-парка.
Первый поход, в котором принял участие наш храбрый волонтер, если и может быть назван успешным, то уж никак не доблестным. Британский лев, как, впрочем, и всякий другой лев, не всегда может встретить достойного противника и дать генеральное сражение. Представим себе, что лев вышел на охоту в поисках тигра, тигр не появился, и тогда льву приходится придушить гуся и позавтракать этой птицей. Львы, как известно, тоже хотят есть, как и все прочие животные. А теперь предположим, что в поисках вышеупомянутого тигра лев вернулся в лес, огласив его своим воинственным рыком, и вдруг увидел, что к нему направляется не один, а целых шесть тигров? Это уже явно не по правилам. И он поджимает царственный хвост и со всей возможной быстротой прячется в свое уютное логово. А решись он вступить в драку сразу с шестью тиграми, вы бы сами сказали, что это не лев, а осел.
Так вот, первый военный подвиг Гарри Уорингтона был примерно такого же рода. 1 июня он в числе других тринадцати тысяч солдат находился на борту одного из многочисленных военных судов и транспортов, покидавших остров Уайт, и на заре 5 июня вся эта флотилия стала на якорь в бухте Канкаль в Бретани. Некоторое время он вместе с другими джентльменами-волонтерами имел удовольствие разглядывать французский берег с борта своего корабля, так как главнокомандующий и командир отправились на катере произвести рекогносцировку в гавани. На берегу паслось стадо, вдали протрусили рысцой и скрылись из глаз несколько драгун, а крошечный форт с двумя пушками позволил себе наглость обстрелять катер, на борту которого находился его светлость герцог Мальборо и коммодор. В два часа дня уже вся британская флотилия стала на якорь, и был отдан приказ всем гренадерским ротам одиннадцати полков погрузиться на плоскодонные лодки и собраться вокруг флагманского судна "Эссекс". Тем временем мистер Хоу, подняв флаг на фрегате "Успех", приблизился в сопровождении других фрегатов к берегу, дабы обеспечить высадку войск, после чего все суда с волонтерами, гренадерскими ротами и тремя батальонами гвардии под командованием лорда Сэквилла и генерала Дьюри поплыли к берегу.
Нашим волонтерам не пришлось совершить при этом каких-либо героических подвигов, поскольку французы, которым надлежало дать им отпор, убежали, а британские фрегаты заставили замолчать пушки маленького форта, потревожившие главнокомандующего во время его рекогносцировки. Войска пошли на приступ и взяли в плен весь гарнизон, прострелив ему ногу. Как выяснилось, гарнизон состоял из одного пожилого джентльмена, который храбро палил из своих двух пушек и сказал завоевателям: "Если бы каждый француз действовал, как я, не видать бы вам Канкаля, как своих ушей".
Передовой отряд захватчиков, заняв деревушку Канкаль, неусыпно бодрствовал там всю ночь с оружием наготове, и волонтеры посмеивались над нашим героем, говоря, что ему не терпится понюхать пороху и снять с французов два-три скальпа. Ни один француз, однако, не подставил себя под его томагавк: единственной за целый день жертвой войны пал некий француз, направлявшийся куда-то верхом в сопровождении слуги и случайно напоровшийся на лорда Доуна, волонтера, наступавшего со своей ротой в авангарде полка. Лорд Доун предложил французу сдаться, на что тот по глупости ответил отказом, после чего и он, и его слуга, и обе их лошади были застрелены на месте.
На следующий день высадка закончилась, и войско двинулось из Канкаля к Сен-Мало. Все попадавшиеся по пути деревни были пусты. Дороги, по которым двигалось войско, местами становились столь узки, что позволяли идти лишь гуськом, и перестрелять наших людей из-за высоких живых изгородей, тянувшихся по обе стороны дороги, было бы совсем нетрудно, скрывайся за ними хоть один неприятельский солдат.
К вечеру войско достигло Сен-Мало и было встречено огнем артиллерии, причинившим мало ущерба по причине темноты. Английские солдаты под покровом ночи подожгли в гавани суда, деревянные постройки, склады смолы и вара и устроили грандиозный пожар, полыхавший до утра.
Со стороны французов не было сделано ни малейшей попытки хоть как-то противостоять этим подвигам британского оружия. Однако было достоверно известно, что в Сен-Мало сосредоточены крупные французские отряды, и хотя они не показывали наружу носа, все же его светлость герцог Мальборо и лорд Джордж Сэквилл решили не тревожить гарнизона, отступили обратно в Канкаль и... погрузились на корабли.
Будь наше повествование не правдой, а вымыслом, для нас, как вы, надеюсь, понимаете, не составило бы труда отправить нашего виргинца в более прославленный поход. Однако ровно через четыре недели после отплытия из Англии мистер Уорингтон уже снова был в Портсмуте и послал оттуда письмо своему брату Джорджу, а тот немедленно по получении его бросился со всех ног на Дин-стрит.
- Замечательные новости, сударыни! - вскричал он, застав семейство Ламберт за завтраком. - Наш отважный воин возвратился. Его подстерегали неисчислимые опасности, но ему все же удалось уцелеть. Он даже видел драконов - клянусь честью, он сам так пишет.
- Драконов? Как это попять, мистер Уорингтон? - Только он ни одного из них не убил - как вы сейчас услышите. Вот что он сообщает:

"Мой дорогой брат!

Ты, я знаю, будешь рад узнать, что я вернулся из похода, правда, не получив пока еще офицерского чина и ни единой царапины, словом, ничем себя не прославив, но, во всяком случае, живой и невредимый. На борт нашего корабля нас набилось столько, что я вспомнил бедного мистера Холуэлла и его товарищей в Калькуттской Черной Яме. Море было бурное, и кое-кто из наших джентльменов-волонтеров, предпочитающих плавать в тихую погоду, ужасно ворчал. Желудки наших джентльменов слишком избалованы, и после стряпни Браунда и деликатесов Уайта солдатские сухари и ром не особенно пришлись им но вкусу. Ну а мне море не в диковинку, и я был вполне доволен своим пайком и стаканом рома, да и хотелось мне показать нашим изнеженным английским франтам, что нас ничем не проймешь и наш брат виргинец не хуже любого из лих. Да, очень хотелось бы мне ради нашей старушки Виргинии иметь возможность чем-нибудь похвалиться, но, увы, не кривя душой, могу сказать только одно: мы побывали во Франции и возвратились обратно. Боюсь, что даже твое перо трагика не сумело бы ничего состряпать из такого похода. Шестого числа мы высадились в бухте Канкаль, видели издали на холме несколько драконов..."
- Ну, что, не говорил я вам, что там были драконы? - со смехом спросил Джордж.
- Господи помилуй! Какие еще драконы? - воскликнула Этти.
- Огромные длиннохвостые чудища со стальной чешуей на хребте, изрыгающие из пасти огонь и пожирающие по одной девственнице в день. Разве ты не читала о них в "Семи поборниках"? - спросил мистер Ламберт. - Ко, увидав на нашем флаге святого Георгия, они, надо думать, уползли, поджав хвост.
- Я читал про них, - с важностью объявил самый младший член семейства, прибывший домой на каникулы. - Они любят пожирать женщин. Правда ведь, папенька, один из них хотел проглотить Андромеду, а другого, который стерег яблоню, убил Язон.
- "...на холме, - продолжал читать Джордж, - несколько драконов, но они ускакали от нас, не завязав боя. Мы провели ночь в палатках. Потом направились в Сен-Мало и сожгли там великое множество каперских судов, после чего снова погрузились на корабли, так ни разу и не скрестив оружия с неприятелем и даже не повстречав на своем пути никого, кроме нескольких бедняг, которых наши солдаты ограбили. Ну, может, в следующий раз больше повезет! Этот поход ничем особенным не замечателен и не принес нам славы, но я получил от него удовольствие. Я понюхал пороху, не говоря уже о смоле и варе, который мы сожгли. Я видел неприятеля, спал в палатке и испытал морскую болезнь на битком набитой палубе корабля. Такая жизнь мне нравится. Мой нижайший поклон тетушке Ламберт, и прошу передать мисс Этти, что я не очень испугался при виде французской конницы. Твой горячо любящий брат
Г. Э.-Уорингтон".

Думается нам, что письмо Гарри должно было утишить угрызения совести, терзавшие мисс Этти, - ведь поход был окончен, и Гарри пока что не пострадал. Скорее даже наоборот. Мистер Ламберт имел случай посетить по долгу службы войска, расположенные в Портсмуте и на острове Уайт, и Джордж Уорингтон составил ему компанию. Они нашли, что перипетии и волнения похода пошли весьма на пользу Гарри, укрепив и тело его и дух; он с большим рвением постигал свои новые военные обязанности, был весел, деятелен, бодр и совсем не походил на того вялого ипохондрика, который праздно слонялся по лондонским кофейням и часами просиживал в гостиной миссис Ламберт. Войска были размещены в палатках, погода стояла отменная, и Джордж видел, что его брат с большой охотой и усердием предается военным занятиям на свежем воздухе. Немало обрадованный старший брат, прогуливаясь по палаточному городу под руку с младшим и вспоминая недолгий опыт своей военной службы, пришел к выводу, что здесь перед ним была армия, во многих отношениях превосходящая то незадачливое войско, плачевную судьбу которого он разделил два года назад. Поход, в том виде, в каком он был нами описан, ничем, конечно, себя не прославил, но тем не менее и сама армия и нация ликовали. Мы посрамили надменного Галла - таково было всеобщее мнение. И мы бы не только посрамили, но и разбили бы его, если бы он посмел появиться перед нами. Да, в конце-то концов, разве может кто-нибудь сравниться доблестью с британцем? Надо полагать, такие и тому подобные мнения можно было услышать и не столь давно. Я отнюдь не намекаю на то, что мы более склонны прихвастнуть, чем любая другая нация, или что теперь стали еще хвастливее, чем прежде. Разве не прошли перед нашими глазами битвы при Лейпциге, Иене, Дрездене, Ватерлоо, Бленгейме, Банкерс-Хилле, Новом Орлеане? И какая героическая нация не сражалась, не побеждала, не отступала и не хвасталась, в свой черед, победами? Ну, словом, британская нация была весьма взволнована своей блистательной победой при Сен-Мало. Драгоценные трофеи, захваченные в походе, были отправлены на родину и выставлены для всеобщего обозрения в Лондоне. Народ был приведен в такое возбуждение, что требовал новых лавров и новых побед, и горящая воодушевлением армия отправилась их добывать.
В этом новом походе принял участие доброволец столь высокого ранга, что мы должны отвести ему особое место среди всех прочих дилетантов как военной, так и морской службы. То был наш славный принц-моряк, его королевское высочество герцог Эдуард, доставленный на борт "Эссекса" на двенадцативесельной лодке с развевающимся на носу английским флагом, которую эскортировал адмирал на лодке с адмиральским флагом и все капитаны на других лодках в порядке старшинства.
И вот эскадра снялась с якоря, и Гарри, бодрый телом и воспламененный духом, машет шляпой друзьям, громкими возгласами напутствующим его с берега. Он, конечно, в самом недалеком будущем будет произведен в офицеры. Какие могут быть к тому препятствия? - думает Джордж. В его шкатулке достаточно денег, чтобы купить брату чин прапорщика, но если он может заслужить его примерным поведением и отвагой, не вводя никого в расход, так и того лучше. Командир полка весьма лестно отозвался о молодом новобранце; солдаты и офицеры любят его. Нетрудно заметить, что этот молодой человек храбр и далеко пойдет.
Гип-гип, ура! Вы слышали, какие замечательные вести поступили к нам на десятый день после отплытия флотилии? 7 и 8 августа войска его величества высадились на берег в бухте Марэ в двух лье к западу от Шербура на глазах у крупных сил противника. Устрашенные появлением доблестного британского воинства, неприятельские поиска рассеялись. Шербур сдался на милость победителя, и английские флаги взвились на трех ближайших фортах. Англичане сожгли в гавани двадцать семь неприятельских судов и захватили великое множество отличных медных пушек. Простые же чугунные пушки были просто уничтожены, так же как и док (которым так похвалялись господа французы) и два мола у входа в гавань.
В Лондоне нескончаемые празднества; одновременно с пушками Шербура, захваченными Хоу, прибывают неприятельские знамена, захваченные мистером Вулфом при Луисбурге. Знамена под гром литавр и труб и под эскортом восьмидесяти лейб-гвардейцев и восьмидесяти конных гренадеров с соответственным количеством офицеров доставляются из Кенсингтона в собор Святого Павла. У западных врат собора их встречает настоятель со всем капитулом, и в то же мгновение - бум, бом, бах! - гремит пушечный салют из Тауэра и Парка! На следующий день наступает черед шербурских пушек и мортир. Это уже орудия, которые захватили мы. Полюбуйтесь на их резные орнаменты, на их дерзкие эмблемы - на лилии, короны, девизы! Вот они: "Temeraire", "Malfaisant", "Vainqueur" {"Отважный", "Опасный", "Победитель" (франц.).} (подумать только - победитель британцев) и еще множество других. Какие клики оглашают воздух, когда эти трофеи волокут по улицам! Что касается мисс Этти и миссис Ламберт, мне кажется, они твердо убеждены, что Гарри самолично захватил эти пушки все до единой, стащив их с вражеских редутов и уничтожив канониров. За последние дни он неслыханно вырос в общественном мнении. Госпожа де Бернштейн уже справлялась о нем. Леди Мария просила дорогого кузена Джорджа наведаться к ней и рассказать, если можно, что слышно о его брате. Джордж, всего два месяца назад неоспоримый глава семьи, видит, что он уже низложен и не представляет решительно никакого интереса - в глазах мисс Этти. во всяком случае. Ваша ученость, ум, ваши трагедии - все это, может быть, прекрасно, дорогой Джордж, но чего они стоят по сравнению с громкими победами и медными пушками? Джордж принимает свое низложение очень кротко. Армия британцев насчитывает пятнадцать тысяч? Так почему бы им не отправиться снова в поход и не взять штурмом Париж? Что ж тут невозможного, думают некоторые из дам. Они обнимаются, поздравляют друг друга, они вне себя от волнения. Впервые они жалеют, что сэра Майлза и леди Уорингтон нет в городе, - им не терпится нанести ее милости визит и спросить: "Что вы скажете теперь о вашем племяннике? Слышали вы о том, что он захватил двадцать одну прекрасную медную пушку, потопил в море сто двадцать чугунных, сжег в гавани двадцать семь судов и уничтожил док и два мола?" Весь город иллюминирован и предается ликованию, и наши достойные дамы не отстают от других - щеки их пылают, как пурпурные знамена, а глаза сверкают, как маленькие фейерверки, зажженные в честь героя-победителя.
А затем, с грустью должен признаться, после этих солнечных дней наступает ненастье. Наши командиры, не удовлетворив своих аппетитов на пиру славы, решают, что награбленного в Сен-Мало добра им мало, а посему, пробыв некоторое время в Портсмуте и на острове Уайт, победители Шербура снова отправляются в поход. Они высадились в бухте Сен-Лгонар, на расстоянии нескольких миль от Сен-Мало, и двинулись к нему, с тем чтобы на этот раз стереть его с лица земли. Но тут выясняется, что стоять в бухте Люнар небезопасно, и флот отходит к Сен-Ка, продолжая держать связь с наступающей армией.
Однако британского льва ждет сюрприз: Сен-Мало, который он намеревался проглотить одним глотком, обороняется французскими войсками, присланными губернатором Бретани для защиты этого славного города, и, поскольку совершить задуманный coup de main { Внезапный удар (франц.).} не представляется возможным, наши военачальники поворачивают обратно к своим кораблям, послушно ожидающим своих доблестных воинов в бухте Сен-Ка.
Скройся с глаз, посрамленная Слава с краской стыда на ланитах, и скрой от нас злополучный день битвы при Сен-Ка! Когда наши войска, повернув обратно, двинулись к своим судам, они обнаружили, что их преследует неприятельская армия, направленная сюда из Бреста по приказу губернатора провинции. Две трети войска и вся артиллерия были уже погружены на суда, когда французы напали на арьергард. Четыре роты первого гвардейского полка и несколько рот гренадеров были оставлены на берегу, дабы встретить неприятеля и прикрыть погрузку остального войска на суда. Лишь только французы спустились с окружавших бухту возвышенностей, гвардейцы и гренадеры ринулись им навстречу, покинув при этом занимаемую ими превосходную позицию - высокую дамбу, возведенную на берегу и дававшую большие преимущества при обороне. Таким образом, тысяче ста британцам пришлось скрестить оружие с противником в шесть, а то и в десять раз численно их превосходящим, и в скором времени их ряды дрогнули, и они бросились к лодкам с криком: "Sauve qui peut!" {Спасайся, кто может! (франц.).} Из тысячи ста сражавшихся семьсот либо были убиты, либо утонули, либо попали в плен. Сам генерал тоже погиб... Позвольте, а где же были добровольцы? Будучи сам человеком мирной профессии, малосведущим в военных делах, я должен признаться, что мыслями моими владеют не столько сами воины, сколько те, кого они оставили дома. Гвардеец Джек и рядовой Ля Тюлип из королевского бретонского полка схватились врукопашную и стремятся проломить друг другу череп! Bon! {Прекрасно! (франц.).} Это заложено в их натуре - как у медведей или у львов! Я не хочу сказать, что такими их создал бог, но какая-то потусторонняя сила, несомненно, приложила к этому руку. Однако при чем же тут некая девушка с Тауэр-Хилла, повисшая на шее у Джека в минуту расставания, или некая мадемуазель из Кимпе, подарившая французу brule-gueule {Трубку (франц.).} и кисет, когда он отправлялся в noir trajet {Роковой поход (франц.).}, - в чем они-то провинились, бедные трепетные сердечки, за что ниспосланы им эти печали? Нет, мое место не с теми, кто в армии, а с теми, кто остался дома. Страшно подумать, что будет с мисс Этти Ламберт, когда она узнает о бедствии, постигшем наши войска, и о резне, учиненной над гренадерами! Какая печаль и тревога сжимают сердце Джорджа Уорингтона! Каким сочувствием исполняется душа Мартина Ламберта, когда он смотрит на свою младшую дочку я читает на ее лице жалобную повесть ее страданий! Хоу, бравый коммодор Хоу, плавая на своем судне под огнем противника, подобрал в лодки не один десяток офицеров и солдат. Но еще больше их утонуло, сотни попали в плен или были убиты на берегу. А где же находится наш виргинец?


^TГлава LXV^U
Возвращение воина

О, силы небесные! Наступит ли когда-нибудь конец крикливому тщеславию людей, особливо французов? Возможно ли поверить, что после сражения у Сен-Ка, где, как всем хорошо известно, им всего-то-навсего удалось отрезать наш арьергард, они проявят такую неделикатность чувств, что не посовестятся сжечь неисчислимое количество пороху перед Домом инвалидов в Париже, похваляясь и ликуя перед лицом нашего несчастья? Великодушно ли ЭТО - торжествовать и улюлюкать по поводу того, что пять-шесть сотен храбрецов оказались в руках десятитысячного войска на берегу океана, как в ловушке, и их постигла судьба всех отставших? В свое время я собирался было воссоздать достоверную картину ликования, происходившего в Лондоне по поводу нашей блистательной победы при Сен-Мало. Я хотел описать сверкающие стволы пушек, влачимых по улицам нашими доблестными матросами в сопровождении величественных конных гвардейцев; толпу зевак, бросающих в воздух шляпы, выкрикивающих приветствия, в то время как у них очищают под шумок карманы, и всю нашу пишущую братию, что взирает на эту сцену с балкона на Флит-стрит и посылает свои благословения победоносному британскому оружию. Но теперь, после того, как французский Дом инвалидов вздумал столь пошло подражать нашему Тауэру и их Сен-Ка был противопоставлен нашему Сен-Мало, меня уже не влечет к себе этот затасканный сюжет. И я говорю: Nolo {Не хочу (лат.).}, а не Malo {Предпочитаю (лат.).}, и вполне доволен тем, что Гарри возвратился, как из одного похода, так и из другого, целехонек, не получив ни единой царапины. Разве я об этом еще не упомянул? Разве я, торопясь успокоить моих юных читательниц, не поведал о том, что мой герой никогда еще за всю свою жизнь не чувствовал себя так хорошо? Свежий морской воздух покрыл загаром его щеки, и снаряд, просвистевший у него над ухом, пощадил его висок. Океан омыл его гетры и другие части туалета, не поглотив в своей бездонной пучине его тела. Он, правда, показал однажды неприятелю спину, но лишь на самый краткий срок - не дольше, чем было необходимо, чтобы скрыться из виду. И в конце концов спина есть у всех, и никто этого не стыдится, и говорить об этом следует смело, не теряя чувства юмора.
- Признаюсь вам, - рассказывал Гарри, - мы улепетывали во все лопатки! И когда наши ряды дрогнули, повезло тем, кто успел добраться до лодок. Французы - пехота и конница - смяли нас и преследовали до самого моря - рубили направо и налево и кололи штыками. Бедный Армитейдж был сражен пулей у меня на глазах и упал. Я подхватил его и потащил по воде к лодкам. Счастье еще, что матросы на нашей лодке не струсили, - ведь пули свистели у них над головой, расщепляли лопасти весел и продырявили флаг, но их командир был так невозмутим, словно его угощали не пулями, - а добрым пуншем в Портсмутской гавани, который мы с ним и распили, как только высадились на берег. А вот бедному сэру Джону не так повезло, как мне. Он отдал богу душу, не добравшись до корабля, и наши вооруженные силы потеряли доброго воина, а мисс Хоу - жениха, который был истинным джентльменом. Но на войне, как вы понимаете, не без потерь, а титул баронета получит теперь его брат,
- А я думаю об этой бедняжке, - сказала мисс Этти (которой, как я догадываюсь, излагались эти события). - Ну, и о короле. Почему король так хотел, чтобы сэр Джон Армитейдж отправился на войну? Ведь джентльмен пе может ослушаться приказа, исходящего от такого высокого лица. И вот он мертв! Воображаю, в каком теперь состоянии его величество!
- Можно ли сомневаться, что его величество вне себя от горя, - говорит папенька, покачивая головой.
- Вы шутите, сэр? Не хотите же вы сказать, что король Англии остается безучастен, когда сражающийся под его знаменами дворянин умирает почти что у его ног? - говорит Этти. - Если бы я рассуждала так, как вы, клянусь, мне бы оставалось только стать на сторону Претендента!
- Что ж, Темпл-Бар украсился бы хорошенькой головкой еще одной маленькой изменницы, - говорит генерал, разгадав истинный смысл ее слов и понимая, какие чувства - раскаяние, страх, благодарность за то, что опасность миновала, - заставляют бурно биться ее сердечко. - Нет, моя дорогая, - говорит он. - Какую жизнь хотите вы уготовить нашим монархам, заставляя их оплакивать каждого солдата! Я слишком высокого мнения о его величестве, чтобы приписывать ему подобное слабодушие. И я сомневаюсь, чтобы мисс Эстер Ламберт почувствовала себя счастливее, если бы корона перешла к Претенденту. Ведь этот род никогда не отличался особым мягкосердечием.
- Но разве король может не терзаться муками раскаяния после того, как он самолично послал Гарри... я хочу сказать, сэра Джона Армитейджа иа войну и тот был убит? - спрашивает Этти.
- Если бы на поле боя пал Гарри, двор, несомненно, облачился бы в траур, но поскольку он цел и невредим, леди и джентльмены были вчера в пестрых, ярких нарядах. - отвечает генерал.
- А почему бы нам не жечь фейерверков в честь поражения и не посыпать голову пеплом, облачаясь во власяницы по случаю победы? - замечает Джордж. - Признаюсь, у меня совсем пет желания возносить хвалу небесам за то, что они помогли нам сжечь корабли при Шербуре.
- Неправда, ты тоже радуешься, Джордж, - говорит Гарри. - Хоть, может, и не к лицу мне так говорить, ведь ты куда умнее меня, но когда наше отечество одерживает победу, ты радуешься этому - я знаю по себе. И когда я отступаю перед французами, мне стыдно, хотя я и понимаю, что тут уж ничего нельзя поделать. Все равно, что ни говори, а по-моему, англичанам отступать как-то не пристало, - задумчиво добавляет он, и Джордж улыбается, однако воздерживается от вопроса: а что, по мнению Гарри, думают на этот счет французы? - Да, дело обернулось для нас скверно, - продолжает Гарри серьезным тоном, - только ведь могло бы быть и хуже. Многие считают, что французский губернатор герцог Эгийон действовал прямо как мокрая курица. Он мог бы отрезать нам отступление, но тут уж мы, понятно, времени даром не теряли. Я очень рад, что доблестное народное ополчение французов показало себя с наилучшей стороны, а в его рядах было немало волонтеров-дворян, которые, как и следовало ожидать, сражались в первых рядах. Говорят, что шевалье Тур д'Овернь начал бой, вопреки приказу герцога Эгийона. Нам сказали это офицеры, которые доставили генералу Блаю и лорду Хоу списки раненых и попавших в плен. Хоу теперь лорд, потому что пришло известие о гибели его брата. Но знаешь, Джордж, с титулом или без титула, а человек он храбрый.
- А его сестра была обручена с бедным сэром Джоном Армитейджем. Воображаю, каково ей сейчас! - Из груди мисс Этти вырывается вздох, - можно заметить, что последнее время она стала крайне сентиментальной.
- А его матушка! - восклицает миссис Ламберт. - Читали вы в газете обращение ее милости к избирателям Ноттингема? "Ввиду того, что лорд Хоу навеки покинул государственную службу, а подполковник Хоу находится с полком в Дуйсбурге, я полагаю своим долгом просить вас отдать ваши голоса подполковнику Хоу, дабы он мог в качестве вашего представителя занять в парламенте место своего покойного брата". Сколь мужественна эта женщина!
- Это истинная спартанка! - замечает Джордж.
- Попробовал бы кто-нибудь, будучи вскормлен молоком такой матери, не стать храбрецом! - восклицает генерал.
Братья переглядываются.
- Если бы одному из нас суждено было пасть на поле брани, защищая свою родину, оставшаяся в Спарте наша мать мыслила бы и действовала совершенно так же, - говорит Джордж.
- Если Спарта находится где-нибудь в Виргинии, то, наверное, брат прав, - говорит мистер Гарри. - И надо же, братец, чтобы так случилось - обоим нам довелось столкнуться с неприятелем и обоим нам он задал жару! - задумчиво добавляет он.
Этти смотрит на него и видит, как все это было: вот он с окровавленным телом товарища на спине, преследуемый неприятелем, бредет по колено в воде к лодкам, а вокруг свищут пули. И ведь не кто иной, как она подвергла его такой опасности! Ее слова толкнули его на это! А вернувшись, он не упрекнул ее ни единым словом! Пока его не спросят, он сам никогда и не заговорит о том, что пришлось ему испытать. Он держится с мисс Этти внимательно и с достоинством, с остальными членами ее семейства просто и сердечно. Но ее тогдашние уколы ранили его. "Ох, эта ручка, - казалось, говорит его взгляд и все его поведение, - как могла ты подняться против меня! Негоже подвергать людей насмешкам, а уж тех, кто так предан тебе и твоим близким, и подавно. Если умом я не так остер, то сердце у меня горячее, а все лучшее, что есть в этом сердце, отдано вашему семейству".
Гарри был обижен, но великодушие, с каким он предал забвению свою обиду, вернуло ему уважение мисс Этти, утраченное им за время его позорного бездействия. Теперь она отдавала ему ту дань поклонения, какую красота платит храбрости. Она больше не отвечала колкостями на его вопросы и не отпускала по его адресу насмешек. Словом, она была пристыжена, в ней произошла перемена к лучшему, это была уже новая мисс Этти.
Да и все окружающие, казалось, изменили свое отношение к Гарри, так же как он изменил свое отношение к окружающим. Он теперь уже не впадал в мрачную меланхолию, не предавался праздности или отчаянию, не терял веры в себя и не терзал своих близких. Командующий полком сказал, что он несет службу образцово, и ходатайствовал о назначении его на один из офицерских постов, освободившихся вследствие потерь, понесенных в походе. Так этот злополучный поход обернулся для Гарри удачей. Другие волонтеры по возвращении на Сент-Джеймс-стрит отзывались о нем с большой похвалой. А надо сказать, что сами волонтеры были у всех на устах, все превозносили до небес их геройство. Будь сэр Джон Армитеидж самим главнокомандующим и пади он на поле битвы в час победы, всенародное сочувствие ему и тогда не могло бы быть выражено сильнее. Газеты пестрели статьями о нем, и множество мудрых голов и чувствительных сердец состязались друг с другом, сочиняя ему эпитафии. Все оплакивали несчастную судьбу его невесты. Она, как мы уже сказали, доводилась сестрой храброму коммодору, только что возвратившемуся из несчастливого похода и получившему титул своего старшего брата, такого же доблестного воина, как он сам, павшего на поле боя в Америке.
Стало известно, что мистер Уорингтон удостоился особенно высоких похвал лорда Хоу, и теперь, когда Лондон отдавал дань восхищения своим славным волонтерам, изрядная доля славы и почестей выпала и на долю нашего героя. Нет сомнения в том, что тысячи рекрутов проявили себя на войне ничуть не хуже; но англичане, как известно, любят свое дворянство и рады, когда оно умеет себя прославить, а посему волонтеры были единодушно провозглашены Рыцарями и Героями. Они же, снисходительно-любезно, как и полагается джентльменам, принимали эту дань всенародного поклонения. Кофейни Уайта и Ол-ыэка были иллюминированы в честь их возвращения, и Сент-Джеймс-стрит заключила в объятия своих рыцарей, а среди них находился и Гарри, который теперь снова был в полном фаворе. Все руки были радушно протянуты ему. Даже родственники поспешили принести ему свои поздравления. Из Каслвуда, который госпожа Бернштейн почтила своим пребыванием, пришло письмо, восхвалявшее его мужество, а к письму был приложен новенький банковский билет - в знак одобрения от любящей тетушки. Послание это было франкировано милордом Каслвудом, который передавал приветы обоим братьям и гостеприимно напоминал, что его загородный дом к их услугам, ежели они пожелают его посетить. И, наконец, просто по почте было доставлено еще одно письмо, написанное знакомым почерком и не без погрешностей по части орфографии, вызвавшее на устах Гарри улыбку: преданная ему кузина Мария Эсмонд сообщала, что ей всегда доставляло радость слышать похвалы по его адресу (теперь они были у всех на устах), что душой она всегда была с ним - и в счастье и в беде - и просит, что бы ни уготовила ему судьба, сохранить в своем сердце хоть крошечный уголочек для нее. Пастор Сэмпсон, писала она далее, прочитал прекрасную проповедь об ужасах войны и о благородном поведении наших мужчин, которые, презрев опасности, добровольно стали под боевые знамена отчизны. А вслед за этим пришло восторженное письмо и от самого почтенного капеллана, в котором он именовал мистера Гарри своим другом, благодетелем и достославным героем. Даже сэр Майлз Уорингтон прислал из Норфолка корзину с дичью, и к лапке одной из птиц была привязана бумажка: сию птичку, свой первый охотничий трофей (правда, подстреленную не влет), посылал с любовью дорогому кузену малолетний мистер Майлз.
И вот уже в квартире на Саутгемптон-роу мы видим сияющее от радости лицо мистера Ламберта, явившегося проведать своих молодых друзей и сообщить им, что с минуту на минуту ожидается приказ, согласно которому мистер Гарри Уорингтон будет произведен в чин прапорщика второго батальона, входившего ранее в состав двадцатого полка Кингсли и участвовавшего в сражении, а ныне переформированного в самостоятельный полк, шестьдесят седьмой. Сам полковник Кингсли находился со своим полком во время похода. Он был далеко, у острова Кейп-Бретон и под Дуйсбургом отбивал у неприятеля те самые пушки, прибытие которых в Англию вызвало такой восторг.


^TГлава LXVI,^U
в которой кто-то ухаживает за кем-то

Я не сомневаюсь в том, что кое-кто из моих благосклонных читателей имеет привычку посещать тот прославленный сад в Риджент-парке, где предоставлен стол и кров немалому количеству наших плавающих, пернатых и четвероногих собратьев, в благодарность за что они должны выставлять себя напоказ для нашего умудрения и забавы. И там-то я - и поскольку заботы и мысли человека следуют за ним повсюду и пронизывают собой всю бурлящую вокруг него жизнь и даже самую природу - там-то я, глядя на рыб в аквариуме, и подумал о наших друзьях-виргинцах. Одно из самых бесподобно пластичных созданий, какие мне когда-либо доводилось видеть, описывающее плавные гармоничные круги в зеленоватой прозрачности бассейна, поражая стремительностью и грацией каждого движения и показывая мне то свою блестящую черную спину, то ослепительно-белое брюхо, неожиданно оказалось нашим старым, невзрачным другом - камбалой, которой каждый из нас не раз обжирался в Гринвиче, вылавливая ее из довольно мутной воды и даже не подозревая о том, какая она красотка.
С рыбами, как с людьми. Когда вы наблюдаете рыбу в ее родной стихии, она кажется вам милым, подвижным и здоровым существом, но лишите ее привычной среды, и красоты ее как не бывало, движения становятся безобразны, она нелепо колотит хвостом по бесчувственной земле, задыхается, и, обессилев, испускает дух. Осторожно возьмите ее в руки и, пока не поздно, бросьте снова в ее родную Темзу. Впрочем, довольно, есть ведь даже известная поговорка насчет рыбы в воде, и вообще ученые-естествоиспытатели сообщали миру о них ранее меня. Так вот, Гарри Уорингтон долгое время барахтался в совершенно чуждой ему стихии. Но, как только он вернулся к более свойственному ему состоянию, сила, здоровье, энергия и бодрость духа тоже вернулись к нему и, ощутив на своих плечах эполеты, он сразу возродился к жизни. Он был в восторге от своего назначения, вникал во все мелочи своих новых обязанностей и овладевал ими жадно и быстро. Обладай я талантами моего друга Лорреквера, я бы последовал за Гарри и в лагерь, и в офицерское собрание, и на плац, и в поход. Я бы бражничал вместе с ним и с его товарищами, весело делил бы с ним ночлег в его палатке и со знанием Дела описал бы все учебные маневры и все перипетии военной жизни. Но, увы, я этих талантов лишен, и посеву читателю придется, использовав свой личный опыт и силу своего воображения, расцветить картину, которую я могу лишь скудно набросать в самых общих чертах. Причем особенно необходимо, чтобы он отчетливо представил себе Гарри Уорингтона в его новом красном мундире с желтыми кантами, чрезвычайно довольного тем, >что он носит королевский штандарт и постигает законы своей профессии.
И поскольку каждый из братьев высоко ценил достоинства другого и охотно признавал его превосходство над собой, мы можем с уверенностью сказать: Джордж искренне гордился успехами брата и радовался, что судьба вновь стала к Гарри благосклонна. Он отправил нежное послание матери в Виргинию, пересказав в нем все похвалы, какие он слышал но адресу Гарри, зная, что по врожденной скромности брат ни при каких обстоятельствах не повторит их сам. Описав, как Гарри собственными усилиями заслужил свой первый офицерский чин, он испрашивал у матери разрешения принять участие в расходах по дальнейшему продвижению его по службе.
Ничто на свете, писал Джордж, не может доставить ему большей радости, чем возможность помогать брату, и особенно после того, как сам он, внезапно восстав из мертвых, в сущности, лишил Гарри наследства, которое тот законно считал своим. Пребывая в этом заблуждении, Гарри позволил себе такие расходы, о каких никогда бы и не помыслил, знай он, что не является наследником. А посему Джордж считает только справедливым, как бы в благодарность за свое спасение, всячески споспешествовать брату в его продвижении в жизни.
Покончив с вопросом о своем участии в делах Гарри и пользуясь случаем поговорить о собственных делах, Джордж пишет досточтимой матушке о том, что глубоко волнует его самого. Как ей известно, самых лучших друзей в Лондоне Джордж и Гарри приобрели в лице добрых мистера и миссис Ламберт; последняя была в детстве школьной подругой госпожи Эсмонд. В то время как кровные родственники выказали бездушие и безучастие, Ламберты, эти истинные друзья, были всегда великодушны и добры. Вся армия уважает генерала, и он окружен всеобщей любовью. Миссис Ламберт проявляет самую трогательную материнскую заботу о сыновьях госпожи Эсмонд, а теперь и он, Джордж, проникся нежными чувствами к старшей мисс Ламберт, от благосклонности которой зависит счастье его жизни, и просит досточтимую матушку дать благословение на их союз. Он еще не сделал предложения ни самой мисс Ламберт, ни ее родителям, но вместе с тем и не старался утаивать свои чувства, и ему кажется, что как сама молодая особа, так и ее родители расположены к нему. Отношение мисс Ламберт к своей матери столь безупречно, столь превыше всех похвал, что он не сомневается - она будет такой же безупречной дочерью и для его матери. Словом, мистер Уорингтон представил сию молодую особу верхом совершенства и выразил твердую уверенность в том, что обладание ею сделает его счастливейшим из смертных, без нее же он будет несчастен до конца дней своих.
А почему же вы не опубликуете этого письма, спросит, пожалуй, какой-нибудь чувствительный читатель у Издателя, услышав его признание, что вся переписка Уорингтона попала к нему в руки. Почему? Да потому, что это жестоко - выбалтывать сердечные тайны молодого влюбленного, подслушивать его бессвязные клятвы, его исступленные восторги и хладнокровно заносить на бумагу маленькие секреты, а порой, быть может, - и безрассудства его страсти. К лицу ли нам подслушивать в сумерках под окном чьи-то вздохи, подсчитывать пожатия руки, собирать в пузырек жаркие слезы, прикладывать стетоскоп к нежной девственной груди и проверять биение сердца? Нет, я, со своей стороны, решительно заявляю: любовь священна. Когда бы мы ни приметили (а это порой случается и в наше время), как она вдруг сверкнет в двух парах глаз, или засияет сквозь дымку печали в чьем-то одиноком взоре, или отразится во взгляде матери, устремленном на лежащее у нее на коленях дитя, или в глазах отца, взирающего на счастливое лицо дочери, когда она в танце проносится по зале в объятиях капитана, или в глазах Джона Андерсона, когда его пожилая супруга, la bonne vieille {Добрая старушка (франц.).} и для него по-прежнему несравненнейшая из женщин, входит в комнату, - всякий раз, говорю я, видя эти знаки привязанности, мы должны обнажить голову. И если негоже после поцелуя говорить о поцелуе, то тем паче негоже рассказывать о чужих поцелуях. Всякий, кто был посвящен в эту тайну, обязан молчать о ней. Стыд тому, кто Deae sacrum vulgarit arcanae {Нарушит богини тайны святые (лат.).}. Поостерегитесь сесть с ним за стол, - он обнародует в газетах вашу беседу, и можно не сомневаться, что, окажись вы на одном корабле, столкнет вас за борт.
В то время как воинственный дух Гарри увлекал его туда, где пахнет порохом, и он отважно бросался на "драконов" и выносил из огня раненых товарищей по оружию, Джордж предавался куда более приятным для него, мирным радостям: он писал сонеты, восхвалявшие брови его возлюбленной, или прохаживался в полночь под ее окном, глядя на огонек, мерцающий в ее комнате, или изобретал всевозможные предлоги для отправки коротеньких записочек, мало рассчитанных на ответ, но неизменно их порождающих, или выбирал лучшие строки из стихов своих любимых поэтов и лучшие цветы из цветников Ковент-Гардена для услаждения слуха и украшения наряда некой особы, или направлялся в церковь святого Иакова, где пел псалмы, заглядывая в один с нею молитвенник, и, поглощенный совсем иными думами, не слышал ни единого слова проповеди. Он проявлял нежнейшее внимание ко всему семейству Ламберт - к маленьким школьникам - братцу и сестрице, к старшему - студенту, к мисс Этти, с которой он соревновался в остроумии, и, наконец, - к маменьке, которая, по словам мистера Ламберта, сама была к нему чуточку неравнодушна, ибо если отцы порой несколько угрюмо встречают появление будущего зятя, то кто станет отрицать, что матери впадают в этих случаях в сентиментальность и как бы заново переживают дни своей первой любви!
Гамбо и Сейди неустанно бегают с Саутгемптон-роу на Дин-стрит и обратно. Каких только развлечений и пикников не изобретается в летние месяцы; без конца поступают приглашения отправиться то в Раниле, то в Хемстед, то в Воксхолл, то в Мэрибон-Гарденс... Да разве все перечислишь! Джорджу хочется, чтобы его знаменитую трагедию кто-нибудь переписал для театра, а кто же может похвалиться таким красивым почерком, как у мисс Тео? Листки пьесы летают туда и сюда в сопровождении записочек с изъявлением благодарности, удивления, восторга. Вот перед нами пакет, надписанный аккуратным почерком Джорджа Уорингтона: "Письма Т., 1758-1759". Можем ли мы вскрыть его и сделать всеобщим достоянием нежные тайны сердца? Эти невинные слова любви предназначались для единственных ушей в мире. Много лет спустя супруг, быть может, перечтет любовные признания, сделанные возлюбленному, и сердце его пронзит сладкая боль воспоминаний. Было бы кощунством позволить чужим глазам коснуться этих строк, и я прошу благосклонного читателя просто поверить мне на слово, что письма молодой особы были скромны и целомудренны, а письма молодого человека - почтительны и нежны. Итак, мы, как вы видите, раскрыли очень немногое, и нам остается только добавить: по прошествии нескольких месяцев мистер Джордж Уорингтон уже не сомневался, что он встретил лучшую и несравненнейшую из всех женщин на земле. Быть может, она не была красивейшей из них. Да, быть может, кузина Флора, и Целия, и Арделия, и сотни еще других несравненно красивее, но ее милое личико ему милее всех; быть может, она и не так умна, как некоторые, но ее голос приятнее и слаще для его слуха, чем всякий другой, и в ее обществе он чувствует себя самым умным, в его голове родятся такие прекрасные, возвышенные мысли, он становится так красноречив, так благороден, так великодушен, так остроумен, что сам приходит от этого в восторг. А в отношении молодой особы мы можем быть совершенно уверены (ведь упаси меня бог быть столь дурного мнения о женщинах, чтобы ждать от них трезвых оценок), что не существует такой добродетели, - не говоря уже об уме, здравомыслии, красоте, нравственности и отваге, - какой бы она не наделяла своего героя. Нетрудно себе представить, какое волнение произвело письмо Джорджа в тесном кружке друзей, собирающихся у камина госпожи Эсмонд. Итак, он влюблен и собирается жениться! Что ж, это вполне естественно и убережет его от соблазнов. Если он решил соединить свою судьбу с девушкой, воспитанной в христианском духе, госпожа Эсмонд не видит в этом никакой беды.
- Я знала наперед, что они начнут охотиться за ним, - сказала Маунтин. - Они воображают, что его состояние так же огромно, как его поместье. Он не пишет, есть ли у этой молодой особы приданое, - боюсь, что ни гроша.
- Думается мне, что и здешние людишки тоже постарались бы подцепить мистера Эсмонда-Уорингтона, - сказала госпожа Эсмонд, угрюмо поглядев на свою нахлебнику. - Они бы живо расставили на него силки, чтобы женить на своих дочках, которые, быть может, нисколько не богаче мисс Ламберт.
- Надо полагать, что ваша милость намекает на меня! - воскликнула Маунтин. - Моя Фанни действительно, как вы изволили заметить, бедна, и очень любезно с вашей стороны, что вы не забываете мне об этом напоминать!
- Я сказала только, что и здесь найдутся люди, которые будут стараться поймать его в свои сети, а если и вы умеете их расставлять, tant pis {Тем хуже (франц.).}, как говаривал мой отец.
- Вы, следовательно, думаете, сударыня, что я строю планы женить Джорджа на моей дочери? Премного вам благодарна! Хорошего вы о нас мнения, нечего сказать, после стольких лет, прожитых вместе!
- Моя дорогая Мауптин, я слишком хорошо вас знаю, чтобы предположить, что вам может взбрести в голову, будто ваша дочь подходящая пара для джентльмена такого знатного рода и высокого положения в свете, как мистер Эсмонд, - с большим достоинством произнесла хозяйка Каслвуда.
- Фанни Паркер была в школе ничуть не хуже Молли Бенсон, и дочь мистера Маунтина нисколько не хуже дочери мистера Ламберта! - воскликнула миссис Маунтин.
- Значит, вы и в самом деле думали женить на ней моего сына? Я напишу об этом мистеру Эсмонду-Уорингтону и сообщу, как я опечалена тем, что ему пришлось так вас разочаровать, - заявила госпожа Эсмонд, и нам, со своей стороны, остается только предположить, что миссис Маунтин действительно лелеяла честолюбивые мечты и была разочарована, - иначе чем объяснить, что она была так раздосадована известием о предстоящей женитьбе мистера Уорингтона?
В своем ответном письме сыну госпожа Эсмонд писала, что ее радует проявленная Джорджем горячая привязанность к брату и будет в какой-то мере справедливо вознаградить Гарри, который, в силу обманчивых расчетов, позволил себе вести более широкий образ жизни, чем было бы уместно, знай он, что его старший брат жив. Что же касается покупки ему офицерского чина, то она с радостью возьмет на себя половину расходов, но ей отрадно думать, что первый офицерский чин Гарри сумел добыть сам, благодаря своей отваге. Во всяком случае, но мнению госпожи Эсмонд, такое употребление денег Джорджа куда более разумно, нежели трата их на некоторые сумасбродства, коих она не хочет касаться.
Сумасбродством, на которое намекала госпожа Эсмонд и с которым она никак не могла примириться, была выплата выкупа семье французского капитана. Натуре госпожи Эсмонд была свойственна неуступчивость, унаследованная от нее и сыном, только на ее языке это его свойство называлось гордостью и упрямством. О том же, как она расценивала свою собственную неуступчивость, ее биограф не берется судить, будучи отделен от нее слишком большим отрезком времени. Замечу только, что люди, жившие сто лет назад, во многом были схожи со своими правнуками, живущими в наши дни, и так же любили настоять на своем и подчинить других своей воле.
Произведя кое-какие подсчеты, Джордж пришел к выводу, что выплата выкупа и половины той суммы, которая требовалась для производства Гарри в чин, вместе с покрытием его долгов, поглотит довольно значительную часть наследства; тем не менее он с легким сердцем готов был пойти на эту жертву. Его добрая матушка в письмах своих настойчиво советовала ему не забывать о том, кто был его дед, и с подобающим блеском поддерживать честь семьи. Она давала ему разнообразные поручения, в соответствии с которыми он должен был закупать в Англии те или иные товары, и хотя приходившие от нее по почте денежные переводы были пока что весьма ничтожны, неустанно напоминала ему о высоком положении рода Эсмондов и выражала надежду, что он ни в чем не уронит достоинства этого прославленного семейства; она так часто предлагала ему посещать избранные круги общества, появляться при дворе, где все привыкли видеть его предков, и вести светский образ жизни, соответствующий тому громкому имени, которое он носит, что у Джорджа ни на секунду не возникало сомнения, что необходимые на это средства будут незамедлительно получены им от матери, как только его собственные иссякнут, и он послушно следовал ее наставлениям и строил свой образ жизни, исходя из них. В бумагах Эсмонда, относящихся к этому периоду, я нахожу счета за пышные светские приемы, счета портных за придворные костюмы и ливреи для его слуг-негров и носильщиков портшеза, расписки барышников и прочее, и тому подобное и посему склонен думать, что и старший из братьев-виргинцев в течение какого-то времени жил на весьма широкую ногу.
Он не был, конечно, так безрассуден и расточителен, как его брат, и не убивал все свое время за карточным столом или на скачках. Однако он принимал широко, его выезд был богат, кошелек всегда полон, поместье, которое он должен был унаследовать, считалось огромным. Я упоминаю об этих обстоятельствах потому, что они, вероятно, могли в какой-то мере повлиять как на поведение самого Джорджа, так и на поведение его друзей в том вопросе, по поводу которого, как я уже сказал, велась его переписка с матерью. Юный виргинский престолонаследник путешествовал для своего удовольствия и усовершенствования по заморским краям. Королева, его мать, находясь в ежедневной переписке с его высочеством, неустанно повелевала ему вести себя соответственно своему высокому положению. Ее письма не оставляли сомнения в том, что ему подобает жить широко и пышно. По указанию своей родительницы он постоянно делал всевозможные покупки. Пока что она еще не расплатилась по своим счетам, но тем не менее с последней почтой от нее поступил заказ на двенадцать новых комплектов фургонной упряжи и механический орган, исполняющий четырнадцать псалмов. Все эти предметы были Джорджем безотлагательно закуплены. Правда, маменька еще не покрыла его расходов и, быть может, покроет их не сегодня и не завтра, но рано или поздно она, конечно, расплатится сполна, думал Джордж, и ему даже в голову не приходило делиться с кем-нибудь из своих друзей этими соображениями и обсуждать хозяйственные дела матери. Они же, со своей стороны, не подвергали сомнению, что он располагает свободными средствами и достатком, и хотя ни мистер, ни миссис Ламберт не были людьми корыстными, они, само собой разумеется, не могли не радоваться, видя растущую взаимную привязанность их дочери и этого молодого человека из хорошей семьи, воспитанного в твердых правилах, одаренного и к тому же с видами на большое наследство. Во всех словах и поступках мистера Эсмонда-Уорингтона проявлялась глубокая честность его натуры, а умение в любом случае жизни держаться просто и вместе с тем с достоинством свидетельствовало о том, что он истинный джентльмен. Он мог быть холоден и даже несколько надменен с незнакомыми людьми, особенно из великосветского круга. Однако в нем не было и тени высокомерия; с дамами он был неизменно любезен, а с теми людьми, к которым чувствовал сердечное расположение, - необычайно добр, мягок, внимателен и ласков.
Не удивительно, что одна известная нам юная девица привыкла считать его самым лучшим человеком на свете - даже, увы, не исключая папеньки. Пылкая любовь мужчины делает его лучше всех других в глазах женщины. Мы, мне кажется, уже упоминали о том, что Джордж даже сам диву давался, когда, беседуя с неким прелестным созданием, чье сердце безраздельно было отдано ему, замечал, как он становится умен, остроумен, красноречив... Снова скажу: мы не станем подслушивать их любовный шепот. Эти нежные слова омертвеют, будучи перенесены на бумагу. Прошу вас, сударь, и вас, сударыня, если сердце ваше не лишено чувствительности, отложите эту книгу и поразмышляйте кое о чем. Может быть, в ваши преклонные лета вы все-таки еще не все забыли? Прошлое ушло, погребено в могиле, но вот наступает некий миг, и воспоминания внезапно встают из гроба, и вам, как в былые времена, слышится чей-то шепот, и видится чей-то проникающий в душу взгляд, и улыбка, и чья-то рука в вашей руке, и чьи-то слезы пролились на вашу грудь. Прошлое здесь, оно ожило, сказал я? О нет, оно далеко, о, как далеко! О одинокое сердце, о холодный пепел воспоминаний! Сосуд цел, но роза увяла; мы здесь, на берегу, а корабль нашего прошлого уже поднял якорь и навеки скрылся из глаз.
И так далее, и так далее, и тому подобное. Все это, однако, не более как сентиментальность, а к Джорджу и Тео не имеет никакого отношения. Я, собственно говоря, хотел только заверить вас в том, что родители мисс Тео были вполне довольны описанным нами положением дел, и хотя мистер Уорингтон еще не задал решающего вопроса, всем уже было ясно, какой последует на него ответ.
Возможно, маменьке Ламберт казалось, что вопрос этот уже давным-давно можно было бы задать.
- Чепуха, моя дорогая! - сказал генерал. - Куда нам спешить? Тео едва сравнялось семнадцать; Джорджу, если я не ошибаюсь, нет сорока. К тому же ему еще надо написать матери в Виргинию и испросить у нее благословения, а на это тоже потребуется время.
- А что, если она не даст согласия?
- Это будет черный день для всех нас, - отвечал генерал. - Скажем лучше так: а что, если она согласится? По правде сказать, моя дорогая, я не думаю, чтобы у кого-нибудь хватило духу отказать Тео, когда она крепко чего-то захочет, а по-моему, она очень хочет этого брака.
А пока в ожидании ответа госпожи Эсмонд все пребывали в большом волнении и страхе - как бы французские каперы не захватили пакетбот, который должен был доставить драгоценное послание.

Глава LXVII,
в которой на сцене разыгрывается трагедия и намечаются еще две

Полковник Джеймс Вулф, новый командир Гарри Уорингтона, возвратился из Америки спустя две-три недели после того, как виргинец поступил в полк. До этого Вулф служил в чине подполковника под началом Кингсли и в награду за храбрость, проявленную им на Кейп-Бретон, был назначен командиром второго, только что сформированного батальона. Гарри, преисполненный искреннего уважения и симпатии, отправился представляться своему новому командиру, на которого теперь возлагались большие надежды, ибо все прочили его в великие полководцы. Во время последних военных действий во Франции немало офицеров, пользовавшихся хорошей репутацией, не оправдали ожиданий. Герцог Мальборо не показал себя достойным преемником своего великого предка, военный же гений лорда Джорджа Сэквилла подвергался сомнению еще до того, как его неудачные действия под Минденом помешали англичанам одержать блистательную победу. Страна жаждала военной славы, и министр лихорадочно искал военачальника, который мог бы осуществить страстную мечту народа. Мистер Вулф и мистер Ламберт оба задержались в Лондоне по делам, дружеские встречи их возобновились, и успехи молодого офицера искренне порадовали его старшего друга.
Гарри в свободное от службы время не уставал слушать рассказы мистера Вулфа о военных операциях минувшего года, которые тот описывал правдиво, без прикрас. Вулфу свойственно было открыто и щедро делиться своими мыслями. Его отличала та высокая простота, которая впоследствии была присуща Нельсону: о своих воинских подвигах он судил вполне беспристрастно. Некоторые важные особы из Сент-Джеймского дворца могли взирать на него с удивлением и насмешкой, но в тесном кругу своих друзей он, без сомнения, всегда находил восторженных слушателей. Молодому генералу во многих отношениях был присущ юношеский романтизм. Он увлекался музыкой и поэзией. В день своей гибели он сказал, что "Элегия" Грея стоит выигранного сражения. Вполне понятно, что у нашего друга Джорджа нашелся общий язык с человеком, столь преданным литературе, а поскольку оба они были влюблены, и пользовались взаимностью, и жаждали познать всю полноту счастья, можно не сомневаться, что между ними состоялось немало задушевных бесед, и для нас было бы очень заманчиво описать их, если бы мы располагали достоверными о них сведениями. Впоследствии в одном из своих писем Джордж Уорингтон писал:
"Я имел честь лично знать знаменитого генерала Вул-фа и не раз встречался с ним во время его последнего пребывания в Лондоне. Наши беседы были сосредоточены тогда вокруг одного предмета, представлявшего для нас обоих неослабевающий интерес, и его откровенность, простота и какая-то особенная простодушная смелость, не говоря уже о его прославленной храбрости, неизменно приводили меня в восхищение. Он был страстно влюблен и жаждал новых и новых побед, дабы сложить к ногам своей возлюбленной груду лавровых венков. "Если домогаться славы и почестей - грех, - любил он повторять слова Генриха V (он был горячим поклонником поэзии и драмы), - то я самый большой грешник на земле". И в свой последний день ему суждено было упиться такой славой, которая могла бы утолить самую неукротимую жажду. А он был полон этой жажды. Он казался мне не просто солдатом, исполненным решимости выполнить свой долг, - скорее, он был похож на рыцаря, ищущего встречи с драконами и великанами. Моя родина дала теперь миру военачальника совсем иного склада, чей гений являет полную ему противоположность. Не знаю, что вызывает во мне большее восхищение: рыцарственный пыл британца или поистине римская твердость нашего прославленного виргинца".
Поскольку дела мистера Ламберта все еще удерживали его в Лондоне, его семейство охотно оставалось вместе с ним, и надо полагать, что сельская тишина Саутгемптон-роу и прекрасные цветники и деревья Бедфорд-Гарденс были столь приятны мистеру Уорингтону, что он отнюдь не стремился надолго отлучаться из Лондона. Он совершил паломничество в Каслвуд, где ему была отведена комната, о которой не раз упоминал его дед, ибо она служила спальней полковнику Эсмонду в детстве; Джордж был вполне любезно принят теми членами семьи, какие оказались на месте, и провел там несколько дней. Впрочем, не может быть сомнения в том, что гораздо больше удовольствия он получил от пребывания в Лондоне вблизи некой молодой особы, чье общество было ему приятнее всего, что могло предоставить семейство лорда Каслвуда, хотя дамы были с ним любезны, а леди Мария особенно благосклонна и совершенно очарована трагедией, которую сам Джордж и капеллан Сэмпсон прочитали дамам вслух. Капеллан не уставал восторженно восхвалять трагедию, и в конце концов именно благодаря его хлопотам, а отнюдь не стараниями мистера Джонсона, пьеса Джорджа Уорингтона увидела свет рампы. Правда, мистер Джонсон настойчиво предлагал пьесу в "Друри-Лейн" своему другу мистеру Гаррику, но мистер Гаррик к этому времени уже заключил соглашение с знаменитым мистером Хоумом, автором "Дугласа", на постановку его новой трагедии, в результате чего "Карпезан" был отнесен мистеру Ричу в "Ковент-Гарден" и принят им к постановке.
Вечером в день премьеры мистер Уорингтон устроил для своих друзей угощение в "Голове Бедфорда" в Ковент-Гардене, откуда они все вместе отправились в театр, оставив автора с двумя-тремя друзьями в кофейне, куда время от времени прибегал кто-нибудь из театра поделиться впечатлениями. Роль Карпезана исполнял Барри, старого дворянина - Шутер; Реддиш, как вы легко можете догадаться, был словно создан для роли Ульрика, а роль короля Богемии исполнил молодой актер из Дублина, некто мистер Кьоухэган или Хэган, как его величали в театральном мире, вызвавший всеобщее одобрение и своей внешностью, и исполнением. Миссис Уоффингтон в первом акте выглядела несколько староватой для героини, но зато в четвертом акте, в сцене убийства (по поводу которой было высказано немало сомнений), потрясенная ужасом публика ревела от восторга. Мисс Уэйн исполнила за сценой балладу, которую поет паж короля в тот момент, когда несчастной жене рубят голову. Барри, по всеобщему признанию, был поистине ужасен и трагичен в роли Карпезана, особенно в сцене казни. Изящество и грация молодого актера Хэгана были награждены бурными аплодисментами. Постановка была очень изысканно осуществлена мистером Ричем, хотя кое-кто выразил сомнение по поводу того, стоило ли режиссеру в сцене последнего марша янычар выводить на сцену своего любимого слона, уже знакомого публике по разным пантомимам; слона вел в поводу один из чернокожих слуг мистера Уорингтона, обряженный турком, в то время как другой его чернокожий слуга, сидя в ряду, отведенном для лакеев на галерее, оглушительно рыдал и аплодировал через положенные промежутки времени.
Кульминационным пунктом трагедии была казнь Сибиллы, и, как только ей отрубили голову, друзья Джорджа вздохнули свободно, и в кофейню один за другим стали прибывать гонцы с известием об огромном успехе трагедии. Мистер Барри под гром аплодисментов объявил, что спектакль будет неоднократно повторен, и сообщил, что пьеса написана молодым автором из Виргинии, впервые пробующим свои силы на драматургическом поприще.
Нельзя не пожалеть о том, что мы не могли находиться во время представления в ложе вместе со всеми нашими друзьями и видеть, как трепетала и волновалась Тео, когда успех пьесы стал казаться сомнительным, и как запылали ее щечки и засверкали глазки, когда победа, одержанная автором, стала очевидной. Во время небольшой неполадки в четвертом акте Гарри смертельно побледнел - стал бледнее, по словам миссис Ламберт, чем Барри, несмотря на все его белила. Но если бы сам Бриарей мог хлопать в ладоши, едва ли даже он смог бы произвести больше шума, чем наш Гарри по окончании представления. Мистер Вулф и генерал Ламберт с воодушевлением кричали "ура". Миссис Ламберт, понятное дело, плакала, и хотя Этти и спросила: "Почему вы плачете, маменька? Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь из них воскрес. Вы ведь знаете, что они получили по заслугам", - но тем не менее сама она была в не меньшем восторге, чем все остальные, не исключая малыша Чарли, отпущенного на этот вечер домой доктором Крузиусом, и мисс Люси, доставленной по случаю столь торжественного события из пансиона. Лорд Каслвуд присутствовал на представлении вместе со своей сестрой леди Марией и поднялся из ложи на сцену, дабы принести свои поздравления мистеру Барри и другим актерам, а капеллан Сэмпсон был неоценим в задних рядах партера, откуда он руководил рукоплесканиями, заранее, как мне кажется, приказав Гамбо, сидевшему на галерее, не спускать с него глаз и повторять все, что он будет делать.
Можете не сомневаться, что друзья мистера Уорипг-тона очень весело отужинали с ним в этот вечер, - куда веселее, чем, скажем, друзья мистера Гаррика, который имел довольно сомнительный успех со своей пьесой "Агис" и с ее унылыми хорами и должен был еще раз почувствовать, как много он потерял, отдав предпочтение трагедии мистера Хоума перед произведением нашего молодого автора. Весело отужинали, сказал я? Да, веселых ужинов было немало. Мистер Гамбо устроил вечеринку для всех джентльменов ливрейного сословия, которые так дружно способствовали успеху шедевра, созданного его хозяином; мистер Генри Уорингтон дал ужин в "Звезде и Подвязке" на Пэл-Мэл десяти офицерам своего нового полка, прибывшим в Лондон с единственной целью - оказать поддержку Карпезану, и, наконец, мистер Джордж Уорингтон дал прием, на котором присутствовали три главных актера, занятых в трагедии, семейство его друзей из ложи бенуара, мистер Джонсон и его талантливый друг живописец мистер Рейнольде, лорд Каслвуд с сестрой и еще несколько лиц. Соседом леди Марии за столом был молодой актер, исполнявший роль короля. Сам мистер Уорингтон каким-то образом оказался рядом с мисс Тео и, надо думать, провел весьма приятный вечер в ее обществе. Ужин прошел оживленно, в самом сердечном духе, а когда стали провозглашать тосты, леди Мария предложила тост за "короля Венгрии". Сей весьма пылкий и весьма красноречивый джентльмен, отличавшийся чрезвычайно изысканными манерами, - и, как выяснилось, не только на подмостках, - в ответ на это заявил, что, хотя в этот вечер ему уже довелось один раз испытать смерть, он надеется еще не раз умереть на том же поле битвы. Однако, независимо от того, будет ли он жить или умрет, ему известно теперь, чьим преданным и покорным слугой желал бы он остаться на всю жизнь. Ах, если бы подлинная корона венчала его голову, а не эта картонная диадема, украшенная мишурой! С каким восторгом сложил бы он ее к ногам ее милости! Ни сам лорд Каслвуд, ни мистер Эсмонд-Уорингтон не были в восторге от столь чрезмерной галантности этого господина, приписав ее отчасти, и, по-видимому, не без оснований, вину и пуншу, которым тот усердно отдавал должное. Тео и ее сестра, мало бывавшие в свете, казалось, были несколько испуганы чрезмерно решительными манерами мистера Хэгана, но леди Мария, куда более опытная в этих делах, приняла их как должное. Был уже довольно поздний час, когда джентльмены проводили дам до карет, после чего некоторые из гостей возвратились к столу, и в конце концов Карпезана пришлось унести в портшезе, короля Венгрии сразила свирепая мигрень, а сам автор на следующий день, хотя и припоминал смутно, что произнес огромное количество тостов и речей, был все же крайне удивлен, когда в доме у него появилось с полдюжины гостей, которых, как оказалось, он пригласил накануне поужинать с ним еще разок.
Когда Джордж усаживал миссис Ламберт и ее дочерей в карету, дамы были чрезвычайно взволнованы и приятно возбуждены; они громко выражали свой восторг, и, само собой разумеется, наш герой на другой же день посетил их, дабы поговорить о пьесе, о публике, о зрителях, об актерах и - снова и снова - о достоинствах пьесы. Миссис Ламберт не раз приходилось слышать, что театральные дивы - опасное общество для молодых людей. Она выразила надежду, что Джордж будет благоразумен и не станет слишком часто посещать уборные актрис.
Джордж сначала отвечал с улыбкой, что у него есть надежное средство против театральных соблазнов и потому он их нисколько не боится: говоря это, он глядел Тео прямо в глаза, словно в них-то и скрывался тот талисман, который должен был уберечь его от всех искушений,
- А чего ему бояться, маменька? - простодушно спросила дочка, далекая от всяких мыслей о пороке и зле.
- Конечно, моя дорогая, я не думаю, чтобы ему что-нибудь угрожало, - сказала миссис Ламберт, целуя дочь.
- Не думаете же вы, что мистер Джордж может влюбиться в эту размалеванную старуху, исполнявшую главную роль? - спросила мисс Этти, презрительно тряхнув головой. - Она же ему в матери годится.
- Скажите на милость, а ты, значит, считаешь, что дамами нашего возраста уже никто не может заинтересоваться или что у нас нет сердца? - спросила задетая за живое маменька. - Думаю, - вернее сказать, надеюсь, и даже уверена, - что ваш отец, мисс Этти, придерживается другого мнения. Он, как мне кажется, вполне доволен. Он не позволяет себе насмешек над возрастом, как некоторые молодые особы только-только со школьной скамьи. Им, как видно, было бы полезно снова посидеть там и потверже запомнить пятую заповедь - вот что я вам скажу, мисс Этти!
- Чем же это я нарушила пятую заповедь - я ведь только сказала, что эта актриса годится Джорджу в матери, - возразила Этти.
- А мать Джорджа одного возраста со мной, мисс! Во всяком случае, в школе мы были ровесницами. А Фанни Паркер - она теперь миссис Маунтин - была на семь месяцев старше, и мы посещали французские классы вместе, и я никак не ожидала, что наш возраст может стать предметом пересудов и насмешек наших собственных детей, и соблаговолите в дальнейшем от этого воздержаться! А вы, Джордж, вы тоже находите вашу матушку очень старой?
- Я счастлив, что моя матушка одного возраста с вами, тетушка Ламберт, - с чувством произнес Джордж.
Сколь неисповедимы пути чувства и загадочны причуды рассудка! Нередко случается, что в период, предшествующий свадьбе, женихи прямо-таки влюбляются в своих будущих тещ! Наш добрейший генерал клялся и божился и, прямо надо сказать, не без оснований, что он ревнует. Ни одному члену своего семейства миссис Ламберт не уделяла такого внимания, как Джорджу. Она неусыпно следила за тем, чтобы Тео при встречах с ним всегда была одета к лицу; она была необычайно нежна со своей старшей дочкой и то и дело старалась привлечь ее внимание к Джорджу: "Ты не находишь, что он сегодня прекрасно выглядит?", "Тебе не кажется, Тео, что он сегодня как-то бледен?", "Ты не думаешь, что он слишком засиживается над своими книгами по вечерам?" - и так далее, и тому подобное. А стоило мистеру Джорджу схватить простуду, как она принималась варить ему овсяную размазню и настаивала на горячей ножной ванне. Она посылала ему всевозможные микстуры собственного изготовления. В его отсутствие она не уставала говорить о нем с дочерью, и, не скрою, предмет этот был мисс Тео весьма по душе. Когда же Джордж появлялся, неизменно оказывалось, что присутствие миссис Ламберт безотлагательно требуется где-то в другом конце дома, и она просила Тео занять гостя до ее возвращения. Но почему всякий раз, прежде чем войти в комнату, она так громко объясняла что-то за дверью младшим детишкам, или переговаривалась с прислугой, находившейся в верхних комнатах, или еще с кем-нибудь? Разве, когда она снова появлялась в комнате, мистер Джордж не сидел или не стоял на весьма почтительном расстоянии от мисс Тео,.. за исключением, пожалуй, того единственного случая, когда Тео как раз в эту минуту уронила ножницы и он, естественно, должен был наклониться, чтобы их поднять. Но почему же мисс Тео покраснела? Впрочем, для чего же розы, как не для того, чтобы расцветать весной, и для чего юные ланиты, как не для того, чтобы на них вспыхивал румянец? Да, кстати сказать, маменька никогда и не замечала этого румянца, а принималась непринужденно болтать о том, о сем, усаживаясь за свой рабочий столик и сияя от счастья.
Но вот наконец из Виргинии прибыло послание, написанное хорошо знакомым аккуратным почерком госпожи Эсмонд, и Джордж, трепеща и заливаясь краской, вскрыл конверт. В послании содержался ответ на письмо, которое он отправил домой, поведав в нем о своем чувстве к мисс Ламберт и высказав соображения по поводу приобретения офицерского чина для брата. Это его намерение в отношении Гарри получило полное одобрение госпожи Эсмонд. Что же касается его предполагаемой женитьбы, то вообще она не против ранних браков, писала маменька. Она понимает, что нарисованный им портрет мисс Ламберт сделан рукой влюбленного, и надеется, ради его собственного блага, что эта молодая особа обладает всеми теми достоинствами, которые он ей приписал. Денег, как явствует из письма, у нее, по-видимому, нет, и это чрезвычайно прискорбно, так как, несмотря на то, что их земельные владения очень велики, свободных денег у них в семье тоже не так-то много. Однако, с божьей помощью, в доме у нее денег хватит на ее детей и на детей ее детей, и с женами своих сыновей она всегда готова поделиться всем, что у нее есть. Когда она получит более подробное известие от мистера и миссис Ламберт, то, в свою очередь, напишет им более подробный ответ. Она не хочет скрывать, что лелеяла более смелые мечты, ибо ее сын с его именем и видами на будущее мог бы просить руки первой невесты в стране, но раз уж небесам угодно, чтобы выбор его пал на дочь ее старинной подруги, она дает согласие на брак и примет жену Джорджа, как свое родное дитя. Письмо это будет доставлено мистером Ван ден Босхом из Олбани, который совсем недавно приобрел большое поместье в Виргинии и отправляется в Англию, чтобы поместить свою внучку в пансион. Она - писала про себя госпожа Эсмонд - никогда не была корыстолюбива, и если ей желательно, чтобы ее сыновья оказали мистеру Ван ден Босху всяческое внимание, то это вовсе не потому, что его внучка является наследницей очень большого состояния. Поместья их расположены рядом, и если бы Гарри обнаружил в этой молодой особе те качества души и ума, которые принято считать первостепенно важными для спутницы жизни, для его матери было бы большим утешением на склоне дней видеть обоих своих детей возле себя. В заключение госпожа Эсмонд передавала самый нежный привет миссис Ламберт и выражала надежду получить от нее письмо, а молодой особе, которая должна стать ее нареченной дочерью, посылала свое благословение.
Письмо не отличалось сердечностью, и автор его, по-видимому, был не слишком доволен полученным известием, но так или иначе, формальное согласие было дано, и Джордж с долгожданной вестью в кармане помчался в Сохо. Надо полагать, что наши достойные друзья прочли эту весть при первом взгляде на его лицо, иначе почему бы, как только Джордж провозгласил, что письмо из дома получено, миссис Ламберт, сжав руку дочери, поцеловала ее с таким необычайным жаром? Сообщив эту весть, Джордж страшно побледнел и, обращаясь к мистеру Ламберту, произнес срывающимся от волнения голосом:
- Это письмо госпожи Эсмонд, сэр, - ответ на мое, в котором я извещал ее, что мое сердце принадлежит отныне одной особе, проживающей здесь, в Англии, и просил материнского благословения на наш брак. Я счастлив сообщить, что она дает свое согласие, и теперь мне остается только надеяться, дорогие друзья, что и вы будете столь же ко мне благосклонны.
- Благослови тебя бог, мой дорогой мальчик! - сказал добряк генерал, кладя руку на голову молодого человека. - Я рад назвать тебя моим сыном, Джордж. Полно, полно, не нужно становиться на колени, дети мои! Джорджу, впрочем, не возбраняется на коленях возблагодарить бога за то, что он послал ему в жены лучшую девушку в Англии. Да, моя дорогая, могу сказать, что ты никогда не причиняла мне огорчений, разве что когда тебе случалось заболеть, и счастлив тот мужчина, который назовет тебя своей!
Ну конечно, молодые люди, по обычаю того времени, преклонили колени перед родителями, и, конечно, миссис Ламберт расцеловала их обоих и, тоже как положено, обильно оросила слезами свой носовой платок. Этти не присутствовала при этой трогательной сцене, а, услышав о том, что произошло, сказала холодно и с невеселым смехом:
- Уж не думаете ли вы, что сообщили мне какую-то новость? Господи, да я знала об этом много месяцев назад! Вы, верно, считаете, что у меня нет ни ушей, ни глаз?
Впрочем, оставшись наедине с сестрой, она проявила гораздо болыпе сердечности. Она бросилась Тео на шею, горячо ее обняла и поклялась, что никогда, никогда никто не будет любить Тео так, как она. С Тео она стала необычайно нежна и кротка, но с Джорджем не могла удержаться от своих обычных насмешек и подшучиваний, однако Джордж был слишком счастлив, чтобы они могли его задеть, и слишком чуток, чтобы не понимать причины ее ревности.
Однако, когда все ознакомились с содержанием письма госпожи Эсмонд, послание это, надо признаться, показалось им довольно туманным. В нем содержалось только обещание принять молодую чету в свой дом, но не было сказано ни слова о том, на какие средства они будут жить. Генерал задумчиво покачал головой, - он удосужился прочесть письмо лишь спустя несколько дней после помолвки его дочери с Джорджем Уорингтоном, и теперь был несколько обескуражен.
- Не тревожьтесь, - сказал Джордж. - Я получу триста фунтов за свою трагедию, а затем без труда могу писать по пьесе в год, и, на худой конец, мы сумеем прожить на эти деньги.
- На них и на отцовское наследство, - сказал мистер Ламберт.
Джордж не без смущения вынужден был объяснить, что после оплаты счетов его маменьки, покрытия долгов Гарри и покупки ему офицерского чина, а также выплаты выкупа, от отцовского наследства не осталось почти ничего.
При этом сообщении лицо мистера Ламберта потемнело еще больше, но, перехватив взгляд дочери, смотревшей на него с надеждой и тревогой, он заключил ее в объятия и торжественно заявил, что, как бы плохо пи обернулось дело, он не допустит, чтобы что-нибудь помешало счастью его дочери.
Что же касается возвращения в Виргинию, то - откровенно признался Джордж - мысль о том, чтобы поселиться в доме матери и жить в полной от псе зависимости, мало его прельщает. Он обрисовал генералу Ламберту свою жизнь на родине и не утаил, сколь тягостным было для него это рабство. А почему бы ему не остаться в Англии? Он будет писать пьесы, изучать право, может быть, поступит на службу. В самом деле, почему бы нет? H он с ходу начал набрасывать план новой трагедии. Время от времени он приносил отрывки из написанного мисс Тео и ее сестре. Этти, читая, зевала, но Тео находила эти писания еще прекраснее и восхитительнее прежних, которые, по ее мнению, были совершенны.
О помолвке нашей юной пары оповестили родственников, а сэра Майлза Уорингтона племянник Джордж поставил в известность церемонным письмом. Поначалу сэр Майлз не имел никаких возражений против этого брака, хотя и полагал, конечно, что мистер Уорингтон с его именем и видами на будущее мог бы найти себе партию получше. Сэр Майлз считал, что госпожа Эсмонд выделила сыну весьма значительное состояние и он человек более чем обеспеченный. Однако, когда он услышал, что Джордж в денежном отношении полностью зависит от матери и что его собственная небольшая доля наследства уже растрачена, подобно тому как была растрачена доля его брата, возмущение сэра Майлза безрассудством племянника не знало границ; у него не хватало слов, чтобы выразить свое изумление и гнев по поводу столь полного отсутствия нравственных устоев, какое было проявлено этими несчастными молодыми людьми; он считал, что долг повелевает ему не оставлять этого без внимания, и, не мешкая, отправил письмо вдове своего брата в Виргинию, в котором и высказал все начистоту. Ну, что сказать, писал он про генерала Ламберта и миссис Ламберт, которые как будто слывут почтенными людьми! Можно ли допустить, чтобы они окрутили этого нищего молодого человека со своей нищей дочкой? И сэр Майлз полностью изложил госпоже Эсмонд все, что он думает по поводу семейства Ламберт и поведения Джорджа, после чего, если Джордж наведывался к нему, подавал племяннику два пальца и даже не угощал его своим прославленным слабым пивом. По отношению же к Гарри он теперь несколько смягчился. Гарри исполнил свой воинский долг, и о нем отзывались с похвалой в самых высоких кругах. Он отдал дань заблуждениям юности, по теперь, по крайней мере, делает некоторые шаги к исправлению, в то время как Джордж, промотав наследство, стремится очертя голову к полной гибели, и имя его упоминается в семействе сэра Майлза не иначе, как с осуждением. Есть ли в наше время, спрашиваю я себя, такие же несчастные молодые люди, которых их высокопоставленные родственники гонят и преследуют, осуждают и побивают камнями и вкладывают с той же целью камень в руку ближнего своего? Силы небесные! Промотал все наследство! Сэр Майлз просто бледнеет, когда в доме появляется его племянник. Леди Уорингтон молится за него как за опасного нечестивца, а Джордж тем временем разгуливает по городу, совершенно не подозревая о том, какой изливается на его голову гнев и какие возносятся за него молитвы. Он берет юного Майли с собой в театр и приводит его обратно. Он посылает билеты тетушке и кузинам, и им, сами понимаете, неловко их не принять, - ведь такой полный разрыв вызвал бы слишком много толков. Поэтому они не только принимают билеты, но всякий раз, когда в Лондон наезжают из их округа избиратели, просят прислать побольше билетов, не упуская при этом случая давать самые скандальные объяснения дружеским отношениям Джорджа с театральной братией и намекать на непозволительно интимную близость его с некоторыми актрисами. Впрочем, когда одна августейшая особа соизволила посетить театр, а потом в беседе с сэром Майлзом на утреннем приеме у его королевского высочества в Сэвил-Хаус выразить свое одобрение пьесе мистера Уорингтона, сэр Майлз, как и следовало ожидать, несколько изменил свое мнение об этой драме и в дальнейшем отзывался о ней более уважительно. А Джордж тем временем, как мы уже говорили, безмятежно проводил свои дни, нимало не заботясь о мнении всех дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, вместе взятых. У большинства своих родственников по эсмондовской линии Джордж встречал все же более сердечный прием, нежели у родственников из семейства Уорингтон. Лорд Каслвуд, несмотря на свои дурные замашки за карточным столом, испытывал, по его словам, расположение к братьям-виргинцам, и Джордж находил удовольствие в его обществе. Лорд Каслвуд был куда более одаренным человеком, чем большинство людей, сумевших преуспеть в жизни. Он унаследовал хорошее имя и ухитрился его запятнать; обладал незаурядным умом, который ни в ком не вызывал доверия, и весьма богатым жизненным опытом и знанием людей, что научило его не верить никому, а особенно самому себе и, возможно, послужило ему немалой помехой в жизни. Леди Каслвуд, женщина светская до мозга костей, была неизменно закована в броню вежливости, безукоризненно любезно принимала Джорджа и великодушно позволяла ему оставлять на ее карточных столах сколько угодно гиней. Мистер Уильям никогда не жаловал братьев-виргинцев, так же, как они его, а что до ледц Марии, то, хотя с ее романтическим увлечением было покончено, она не проявляла злопамятности и даже оказывала сугубое внимание и расположение своим кузенам, а те о благодарностью отчасти платили ей тем же. Она, как зачарованная, слушала рассказы о подвигах Гарри; она была в восторге от успеха пьесы Джорджа в театре; она не пропускала ни одного спектакля и знала наизусть все лучшие монологи Карпезана; и как вы думаете, кого повстречали однажды мистер Джордж и мисс Тео во время одной из своих романтических прогулок в Кенсингтон-Гарден, как не свою кузину Марию в сопровождении некоего джентльмена в элегантном костюме и нарядной, расшитой позументом шляпе? Ну конечно же, это был его величество Людовик, король венгерский, сиречь мистер Хэган! Отвесив поклон, он тут же поспешил ретироваться. Леди Мария всего минуту назад повстречалась с ним - совершенно случайно, разумеется. Мистер Хэган, по его словам, заглядывает сюда порой, чтобы в тишине и уединении парка повторить свою роль, пояснила леди Мария. Обе дамы в сопровождении Джорджа направились к дому лорда Каслвуда на Кенсингтон-сквер, и по дороге леди Мария рассыпалась в комплиментах по адресу Тео: она расточала похвалы ее прелестной внешности, ее высоким добродетелям, ее папеньке и маменьке, ее будущему супругу, с которым ее ждет счастье, ее очаровательной накидке, хорошеньким маленьким ножкам и даже пряжкам на ее башмачках!
Вечером того же дня Гарри случилось приехать в Лондон и заночевать дома. Утром, выйдя к завтраку, Джордж нашел капитана уже в столовой (по обычаю того времени, всех джентльменов, находившихся на службе в армии, принято было величать капитанами): Гарри, сидя за столом, просматривал письма.
- Послушай, Джордж, - воскликнул он. - Тут письмо от Марии!
- Маленький мальчик принес его вчера вечером, когда мистер Джордж спал, - сказал Гамбо.
- О чем бы это она могла писать? - спросил Гарри, глядя на Джорджа, пробегавшего глазами письмо с каким-то странным выражением лица.
- О моей пьесе, конечно, о чем же еще, - отвечал Джордж, все с таким же загадочным видом разрывая письмо.
- Надеюсь, она не пишет любовных посланий тебе, Джордж?
- Нет, мне она, разумеется, их не пишет, - отвечал Джордж, и больше об этом письме не было сказано ни слова. Однако, когда Джордж обедал в этот день на Дин-стрит, миссис Ламберт спросила:
- Так вы, значит, встретили вчера в Кенсингтон-Гарден некую особу, прогуливавшуюся в обществе венгерского короля?
- Чей это длинный язычок уже успел наболтать? Это была чисто случайная встреча - король венгерский ходит туда учить роли, а леди Мария как раз шла парком, намереваясь посетить кого-то из слуг другого короля в Кен-пшгтопском дворце.
Вот и все, что было в тот раз сказано об этом предмете.
Надвигались другие события, куда более интересные для наших виргинцев. Как-то вечером после Рождества оба брата ужинали вместе с несколькими друзьями у генерала Ламберта, и среди собравшихся оказался новый начальник Гарри, командир шестьдесят седьмого полка генерал-майор Вулф. Молодой генерал был в этот вечер необычайно серьезен. Разговор шел о войне. Ожидались события чрезвычайной важности. Пришедший к власти премьер-министр был исполнен решимости вести войну значительно более широким фронтом, чем прежде. Одна армия уже была отправлена в Германию на помощь принцу Фердинанду, другая крупная экспедиция готовилась отплыть в Америку. И тут мистер Ламберт предложил тост:
- За здоровье нашего командира! Пожелаем ему победы и благополучного возвращения!
- Почему вы не пьете, генерал Джеймс? - спросила хозяйка дома.
- Ему не положено пить за самого себя, - пояснил генерал Ламберт. - Это нам нужно выпить за его здоровье.
Как? Значит, Джеймс уже получил назначение? Ну, за это следует выпить всем. И нежные голоса дам слились с дружными аплодисментами гостей.
Но почему же он кажется таким печальным, спрашивали друг друга дамы, вставая из-за стола. И не раз потом вспоминалось им его бледное лицо.
- Быть может, он только что простился с невестой? - предположила добросердечная миссис Ламберт. И при этой мысли лица всех дам сделались печальны.
Джентльмены тем временем продолжали рассуждать о войне и ее перспективах. Когда кто-то из присутствующих заявил, что экспедиция, должно быть, будет направлена в Канаду, мистер Вулф не стал опровергать это предположение.
- Ах, сэр, - сказал Гарри, - как бы мне хотелось быть в вашем полку, когда вы отправитесь туда, и нанести еще один визит моим старым приятелям в Квебеке!
Как, разве Гарри уже побывал там? О да, пять лет назад, и Гарри описал свое посещение Квебека. Он хорошо помнил и город, и прилегающую к нему местность. Взяв кусочки печенья, он разложил их на столе, а по бокам пустил ручейки пунша.
- Эта вилка - остров Орлеан, - объяснил он, - а с этой и с той стороны - северный и южный рукава реки Святого Лаврентия. Здесь нижняя часть города с батареей. Сколько пушек было установлено там в наше время, братец? Но с берега Сент-Джозефа с дальней дистанции можно вести ответную стрельбу не хуже. Здесь то, что они называют маленькой речкой, - река Сент-Чарльз с понтонным мостом, ведущим к укреплениям с расположенной на них батареей. Здесь крепость, а здесь монастыри - монастырей очень много - и собор. А вот здесь, на юго-западе, лежит так называемое Авраамово плато, где, между прочим, произошло некое событие, - ты помнишь, братец? Джордж и один молодой офицер из Русиньонского полка бились на шпагах, выкрикивая "ca, ca!" {А ну, а ну! (франц.).} минут двадцать, и Джордж взял верх, после чего они поклялись друг другу в amitie eternelle {Вечной дружбе (франц.).}. Для Джорджа это было удачей, - ведь его секундант спас ему жизнь в тот день, когда были разгромлены силы Брэддока. Он был славный малый, этот секундант, и я предлагаю тост: je bois a la sante du Chevalier de Florac! {Пью за здоровье шевалье де Флорака! (франц.).}
- Так вы, я вижу, тоже говорите по-французски, Гарри? - промолвил мистер Вулф.
Молодой человек устремил на генерала загоревшийся взгляд.
- Да, - сказал он, - и я тоже, но хуже, чем Джордж.
- Но он, как видите, хорошо помнит город и может расположить батареи, да и всю местность знает в сто раз лучше меня! - воскликнул его брат.
Оба старших офицера переглянулись. Мистер Ламберт улыбнулся и кивнул, словно отвечая на немой вопрос товарища, Вулф сказал:
- Мистер Гарри, если светское общество, скачки и кофейня Уайта теперь уже не слишком влекут вас к себе...
- О, сэр! - вскричал молодой человек, покраснев до корней волос.
- И если вы не против отправиться в морское путешествие по первому приказу, наведайтесь ко мне завтра поутру.
Что за ликующие крики донеслись внезапно до ушей дам, сидевших в гостиной? Это Гарри Уорингтон, вскочив на ноги, вопил во всю глотку "ура!", услыхав приглашение генерала.

В тот вечер дамам уже не пришлось перекинуться словом с мужчинами, а на следующий день генерал Ламберт с утра отправился по служебным делам, не успев повидаться с членами своего семейства и сообщить им о причине столь бурной радости, проявленной Гарри накануне вечером. Тем не менее, когда сей почтенный джентльмен встретился со своим семейством за обедом, одного взгляда, брошенного на лицо мисс Эттн, было для него достаточно, чтобы понять: ей уже известно, что здесь накануне произошло и какая судьба уготована теперь младшему из братьев-виргинцев. После обеда миссис Ламберт в задумчивости взялась за свое рукоделие, а мисс Тео погрузилась в итальянскую поэзию. Никто из обычных посетителей их дома в этот вечер не появился.
Сжав ручку Этти в своей ладони, генерал заговорил. Он не коснулся предмета, который, как он понимал, заполнял сейчас все ее мысли, и лишь особенная нежность и доброта, звучавшие в его голосе, быть может, дали ей понять, что отец читает в ее сердце.
- Я завтракал сегодня с Джеймсом Вулфом, - сказал генерал, - и наш друг Гарри составил нам компанию. Когда Гарри и остальные приглашенные ушли, я остался, чтобы поговорить с Джеймсом о предстоящей экспедиции. Как печально, что его храбрый отец не дожил до этого дня! И всего-то несколько месяцев ему бы еще пожить, и он бы увидел, как его сын, увенчанный ратной славой, возвращается из-под Луисбурга и вся Англия ждет от него еще больших подвигов! Здоровье Джеймса совсем плохо - так плохо, что я, правду сказать, очень боюсь за него, - и он немало расстроен тем, что ему придется расстаться с некой молодой особой - давнишним предметом его любви. Небольшой отдых, полагает он, мог бы восстановить его пошатнувшееся здоровье, а назвать эту особу своей было ведь его заветной мечтой; но как ни велика его любовь (а он и по сей день такой же романтик, как любой из вас, семнадцатилетних), все же долг и честь для него превыше всего, и по их велению он готов покинуть семейный очаг и невесту и пожертвовать покоем и здоровьем. И всякий, если он человек чести, поступил бы так же, и каждая истинно любящая женщина пристегнет воину его шпагу. Сегодня вечером Джеймс поедет проститься со своей матушкой, и хотя она безгранично к нему привязана и на свете не сыщется более любящей матери, ручаюсь, она не выкажет и тени слабости при расставании с ним.
- А когда отплывает его корабль, папенька? - спросила дочь.
- Через пять суток он поднимется на борт своего судна.
Этти было слишком хорошо известно, кто будет на борту вместе с ним.


^TГлава LXVIII,^U
в которой Гарри отбывает на Запад

Описание прощания и даже сама мысль о нем ранят наши нежные сердца, и посему я умолчу о чувствах, волновавших Гарри Уорингтона, когда он прощался с братом и друзьями. Разве тысячи людей не подвергаются такому же испытанию? Разве не предстояло мистеру Вулфу вскоре поцеловать свою мать, расставаясь с ней (его храбрый отец покинул земную юдоль в то время, как сын стяжал себе славу при Луисбурге), и заключить в прощальные объятия свою возлюбленную? И разве не пришлось бравому адмиралу Холмсу, отплывая на Запад со своей эскадрой - "Грозным", "Нортумберлендом", "Сомерсетом", "Принцем Уильямом", "Трезубцем", "Дианой", "Морским Конем" и "Дублином", на котором развевался его флаг, - проститься с миссис Холмс и дочерьми? И разве адмирал Сондер, последовавший за ним днем позже, был лишен тех же человеческих чувств? И вот, бороздя бурные волны, скрывается из глаз "Принц Уильям" с командой своих веселых матросов, и бедная черноглазая Сьюзен, стоя на берегу, провожает взглядом корабль, превращающийся в точку на фоне закатного неба.
За горизонт уплывает он, на Запад. Над океаном сгущается ночь. Теперь моряки уже далеко, но сердца их еще на родине, и с какой неизбывной нежностью, в молчании, думает каждый из них о тех, кого покинул! И какой хор трогательных молений возносится к отцу нашему небесному в эту прощальную ночь - возносится с океана и с суши, от опустевшего ложа, где, обливаясь слезами, преклонила колена супруга, от очага, где мать сливает воедино с детьми свои молитвы, или с палубы корабля, где моряки вперяют свой взор в усыпанное звездами полуночное небо, в то время как судно рассекает грудью ревущую морскую стихию. Но завтра, как обычно, взойдет солнце, и мы снова приступим к своим каждодневным обязанностям и трудам.
Джордж отправился проводить брата и оставался вместе с ним в Портсмуте, пока эскадра ждала попутного ветра. Он пожал руку мистеру Вулфу, в последний раз взглянул на его бледное лицо и проводил взглядом суда, покидавшие гавань под перезвон колоколов и грохот пушек, паливших с берега. А на следующий день он возвратился домой и снова предался одному из самых всепоглощающих и самых эгоистических занятий, которому почти каждый мужчина, доживший до тридцати лет, уже успевает отдать дань. Он заглядывает в маленькую комнатку, которую раньше занимал Гарри, видит пепел полуистлевших бумаг в камине, и на мгновение его сердце сжимает печаль. Но проходит еще несколько минут, и он уже опять спешит на Дин-стрит и в неровном мерцании очага шепчет что-то на ухо прильнувшей к нему возлюбленной. Она так рада, - о, так безумно рада! - что он вернулся. Ей просто даже совестно. Ну, не бесчеловечно ли это - так радоваться, когда бедняжка Этти так грустит? Бедная маленькая Этти! Право же, это очень эгоистично - радоваться, когда она так печальна. Чувствуешь себя такой гадкой, глядя на нее!
- Перестаньте, сэр! Я должна бы почувствовать себя несчастной, и очень, очень дурно с моей стороны, что я этого не чувствую, - говорит Тео, и нам нетрудно понять, как терзается раскаянием ее нежное сердце. Но что значат эти слова: "Перестаньте, сэр!" Кто может ответить на этот вопрос? В комнате, как я уже говорил, царит полумрак, неярко мерцает огонь в камине, он то разгорается, то гаснет, и "перестаньте", без сомнения, вырвалось в ту минуту, когда свет уступал место мраку.
Но вот входят слуги с ужином и свечами. Понемногу собирается вся семья. Беседа становится общей. Конечная цель экспедиции теперь уже известна всем. Войска на борту кораблей достаточно, чтобы разгромить всех французов в Канаде, и под водительством такого командира, как Вулф, вознаградить нас за все ошибки и неудачи предыдущих походов. Правда, командующий и в самом деле выглядел совсем больным, но в этом слабом теле великий дух. Правительство и вся страна возлагают на него огромные надежды. После ужина мистер Ламберт по заведенному обычаю собирает вокруг себя своих домочадцев, к которым теперь уже можно причислить и Джорджа Уорингтона, и, когда он начинает читать молитву за всех плавающих и путешествующих, обе его дочки преклоняют колена. А корабль стремит свой бег все дальше и дальше на Запад, и мысли любящих летят следом за ним, и наступает ночь, и ее сменяет утро.
Проходит еще несколько дней, и снова все заняты своими делами - кто за работой, кто за книгой, а наш прославленный драматург Джордж Уорингтон уже трудится над новой пьесой. После того как трагедия "Карпезан" была показана тридцать, а может быть, и сорок раз, подмостками завладели другие гении.
Кое-кто, возможно, был поражен тем, что город мог проявить подобное непостоянство, что такой шедевр, как эта трагедия, мог так быстро ему прискучить. Эти люди были просто не в состоянии примириться с тем, что на сцене уже лицедействовали актеры, обряженные совсем по-другому, и произносились стихи, написанные другими авторами, но Джордж, будучи скептиком по натуре, отнесся к судьбе своей трагедии вполне философски и со спокойным удовлетворением положил в карман выручку от спектаклей. Он книгопродавца мистера Додели он получил обычное вознаграждение в виде сотни фунтов, от директора театра - две сотни, а то и больше, и такое количество похвал от критиков и от друзей, что тут же уселся писать новую пьесу, уповая, что она будет иметь еще больший успех, чем его первый опыт.
За этими занятиями, перемежающимися другими, еще более восхитительными, пролетали месяц за месяцем. Счастливое время! Счастливые дни юности, когда произнесено первое признание в любви и на него отвечено взаимностью; когда сияющие глаза возлюбленной ежедневно встречают тебя ласковым приветом, а милые губки неустанно поверяют тебе свои нежные тайны; когда прощальные слова "доброй ночи!" сопровождаются взглядом, сулящим сладостное обещание завтрашней встречи; когда сердце так переполнено любовью и счастьем, что готово одарить ими целый мир; когда день заканчивается благодарственной молитвой и занимающаяся заря несет упоительные надежды; когда любое сомнение кажется малодушием, несчастья - немыслимыми, а бедность - лишь приятным испытанием постоянства! Родители Тео, вспоминая дни своей весны, с тихой радостью наблюдали очаровательную пастораль, которую юность разыгрывала перед их глазами. И много лет спустя Джордж Уорингтон в одном из писем, которые он неизменно посылал жене во время отлучек из дома, сообщит, что, проходя мимо старого дома на Дин-стрит, поглядел на окна и подумал: кто-то сейчас сидит в той комнате, где они с Тео были когда-то так счастливы?
А пока что кое-какие выдержки из письма Джорджа брату помогут нам узнать, как протекали эти дни и чем были заняты наши друзья.

"У старого окна напротив Бодфорд-Гарден,
20 августа 1759 года.

Что заставило тебя возвратиться к угрюмым скалам, унылым берегам, палящему летнему зною и зимней стуже своей родины, в то время как ты мог бы с тем же успехом пожинать лавры в Германии? Полк Кингсли вернулся, увешанный ими, как Зеленый Джек в майский праздник. Шесть наших пехотных полков творили чудеса, и наша кавалерия отличилась бы не меньше, если бы лорд Сэквилл дал ей такую возможность. Но когда принц Фердинанд крикнул: "В атаку!" - его милость не расслышал или не сумел перевести иностранные слова на родной язык и не понял, что они означают "вперед!", и потому мы лишь разбили французов, а не уничтожили их всех до единого, что легко могли бы сделать, командуй нами лорд Грэнби или мистер Уорингтон. Милорд возвратился в Лондон и требует, чтобы его судили военным судом. Он очень высоко задирал голову в дни своих успехов, а теперь в беде проявляет такое упорство в своем высокомерии, что это, право, достойно восхищения. Можно подумать, что он прямо-таки завидует бедному мистеру Бингу и расценивает как manque d'egards {Недостаток уважения (франц.).}, что сам он избежал расстрела.
Наш герцог уже получил знак свыше и готовится покинуть эту юдоль величия, побед, падений и разочарований. Его высочество разбил паралич, и pallida mors {Бледная смерть (лат.).} уже заглянула к нему в дверь, как бы говоря: "Я зайду в другой раз". Хоть он и тиран, но свою опалу, надо признать, несет с достоинством, и наш король имел в лице своего сына такого преданного слугу, какого не сыщется ни у одного монарха. Почему мои симпатии всегда на стороне проигравшего? Почему мне всегда хочется восстать против победителя? Я раза два-три посетил палату общин и слышал вашего знаменитого мистера П., - он ведь главный покровитель твоего начальника и первый открыл его заслуги. Высокопарность этого человека мне претит. Очень бы хотелось, чтобы какой-нибудь маленький Давид низверг этого чванливого великана. Речь его донельзя напыщенна, мысли тоже. Мне больше по душе манера Барри, хотя как актер мистер П., конечно, даст ему сто очков вперед.
"Покахонтас" резво подвигается вперед. Роль капитана Смита пришлась Барри по душе, и, дай ему волю, он обрядил бы его в красный мундир с синими галунами и эполетами, но я намерен одеть его точно по портретам придворных королевы Елизаветы, висящим в Хэмптон-Корт, - у него будут брыжи, большая квадратная борода и тупоносые башмаки. "А что вы сделаете с Покахонтас? Вы не думаете, что ее следует татуировать?" - спросил меня дядюшка Ламберт. Роль воина, который хотя и влюблен в Покахонтас, но, заметив ее расположение к капитану, благородно спасает последнего от смерти, поручена Хэгану и, мне кажется, будет иметь колоссальный успех. Странный субъект этот Хэган: весь напичкан цитатами из пьес, словечка в простоте не скажет, но добрый, честный и храбрый, - если, конечно, я не заблуждаюсь. Он очень рассержен тем, что ему недавно поручили роль сэра О'Браллагана в новом фарсе мистера Маклина "Любовь по моде". Он заявил, что не желает осквернять свой язык, подражая этому гнусному ирландскому акценту. Да куда уж ему подражать, когда у него самого такой неподражаемо скверный выговор.
Рассказать ли тебе все без утайки? Не скрыть ли от тебя кое-какие подробности? Не раню ли я твои чувства? Не разожгу ли я твою ревность до такого предела, что ты запросишься в отпуск в Европу? Так знай же: хотя Карпезан давно мертв, кузина Мария не перестает посещать театр. Том Спенсер видит ее из вечера в вечер на галерее, и появляется она там в тех случаях, когда в спектакле занят Хэган. Живее, сапоги и плащ мистеру Уорингтону! И пусть немедля закладывают карету четверкой, мы мчимся в Портсмут! Письмо, которое я сжег однажды утром, во время завтрака (теперь я могу позволить этой тайне выпорхнуть на волю, ей ведь до тебя еще лететь и лететь), было от кузины Марии и содержало намек на то, что мне следует держать язык за зубами, однако я не могу не шепнуть тебе, что кузина Мария изо всех сил старается как можно быстрее утешиться. Стоит ли портить ей игру? Поставлю ли я в известность об этом ее брата? А какое мне, собственно, до этого дело? Чем мы с тобой обязаны Эсмондам, если не считать того, что они обыгрывали нас в карты? И все же наш благородный кузен мне нравится. Мне кажется, что он очень хочет быть порядочным человеком, только это ему никак не удается. Вернее, он хотел этого когда-то. Он пошел в жизни по ложному пути, и теперь, по-видимому, его уже не воротишь назад, поздно! О, beati agricolae {О, блаженные земледельцы! (лат.).}. У нас в Виргинии жизнь скучна, и все же возблагодарим небеса за то, что мы выросли там. В детстве из нас делали маленьких рабов, но не рабов порока - азартных игр, недостойных страстей, дурных мужчин и дурных женщин. И, только покинув родительский кров, мой бедный Гарри попал в компанию жуликов. Я имею в виду жуликов en grand {С размахом (франц.).}, тех, что подстерегали тебя на больших дорогах английского высшего света, устраивали на тебя засады и очищали твои карманы. Я не считаю, что ты уронил себя тем, что тебе не повезло и пришлось расстаться с кошельком. Но теперь ты вознаградишь себя за все, поразишь еще немало "французских драконов", увенчаешь свое имя славой и станешь великим полководцем. И наша матушка будет рассказывать о своем сыне-капитане, о своем сыне-полковнике, о своем сыне-генерале и закажет твой портрет маслом со всеми регалиями и орденами, в то время как я, бедный, так и останусь прилежным рифмоплетом или - будем надеяться на лучшее - добропорядочным чиновником с небольшим особнячком в Ричмонде или в Кью и с дюжиной детишек, которые будут раскланиваться и делать реверансы, когда их дядя-генерал подъедет к воротам на своем статном скакуне в сопровождении адъютанта, у которого карманы будут набиты имбирными пряниками для племянников и племянниц. Меч Марса - твой удел. Меня же влечет к себе тихая пристань: тихий домик, тихий кабинет, где вдоволь книг и Некто, dulce ridentem, dulce loquentem {Нежно смеющийся, нежно беседующий (лат.).}, сидит по другую сторону камина, пока я скриплю пером по бумаге. Я так упоен своей мечтой, она наполняет меня таким довольством и счастьем, что я боюсь предаваться ей, боюсь, чтобы она не развеялась, как дым, и не решаюсь говорить о своем счастье даже моему драгоценному Хелу. К чему честолюбивые стремления, если может осуществиться такая мечта? Что мне войны, если здесь я нашел обетованный край, сулящий мне райское блаженство?
Друг нашей матушки Мингер Ван ден Босх ездил по Голландии, разыскивая своих родственников, и, как ни удивительно, кое-кого нашел. Его внучка (которую наша матушка предназначала в жены вашей милости) пробыла шесть месяцев в Кенсингтонском пансионе и теперь покидает его, приобретя немало восхитительных познаний, которые должны придать ей лоск настоящей светской дамы. Дедушка привозил ее на Дин-стрит засвидетельствовать свое почтение, и она засвидетельствовала его элегантнейшим из реверансов. Хотя ей едва сравнялось семнадцать, ни одна вдовствующая герцогиня на седьмом десятке не могла бы держаться более непринужденно. Она беседовала с тетушкой Ламберт, как равная с равной, а барышень третировала как несмысленышей, чем привела в ярость Этти и очень позабавила Тео. G генералом она беседовала о политике и с таким апломбом рассуждала о последних премьерах, туалетах, операх, модах, сплетнях и тому подобное, что, если бы не два-три промаха, можно было бы подумать, что она родилась в Мэйфэре. Она не станет жить нигде, кроме придворной части города, заявила мисс Лидия, и совершенно не понимает, как ее дед позволил себе поселиться на Монумент-Ярд. Для тех, кому нравятся смуглянки, более очаровательной малютки не сыскать на всем белом свете. Но ты знаешь, дорогой братец, что мне больше по вкусу..."

За этим следовала целая страница восторгов и стихотворных цитат. Однако из уважения к памяти автора и из сочувствия к читателю редактор настоящего издания отказался их опубликовать. Дамы и господа того возраста, который не принято уточнять, вероятно, легко могут припомнить то время, когда они сами предавались необузданным восторгам, когда неуемные хвалы чаровнице или чародею неустанно лились с их губ и стекали с кончика их перьев, когда расцветали все цветы и звенели весенние птичьи хоры. Пусть теперь облетели листья, обнажив сухие ветви, разве это мешает нам хранить в памяти пору нашей весны? А что до вас, молодые люди, чей Май (или, может быть, Апрель?) еще не настал, вам нет нужды петь с чужого голоса; поверьте мне, когда для вас придет пора весны, милостивая Природа повелит расцвести всем цветам и исторгнет из вашей переполненной счастьем груди звонкую песню.


^TГлава LXIX^U
Невинное создание

В приведенном выше письме Джордж Уорингтон упоминал также о том, что он остался в приятельских отношениях с лордом Каслвудом, и они продолжают встречаться по-родственному, невзирая на манипуляции милорда за карточным столом, жертвой которых некогда пая Гарри. Если Джорджу нужно было франко для отправки письма, или доступ в палату лордов, чтобы послушать дебаты, или приглашение ко двору, кузен всегда готов был ему услужить, всегда оставался приятным и остроумным собеседником и рад был всячески содействовать интересам своего родственника, при условии, что это не нанесет ущерба его собственным.
Теперь он даже пообещал Джорджу сделать все возможное, чтобы выхлопотать для него у влиятельных лиц какое-нибудь место, ибо Джордж день ото дня проявлял все более упорное нежелание возвращаться на родину, к матушке под каблук. И не только сентиментальные соображения удерживали его в Англии. И его занятия правом, и лондонское общество - все это было ему несравненно интереснее и приятнее того, что ждало его на родине. Праздная жизнь плантатора, быть может, и удовлетворила бы его, если бы при этом он мог сохранить свою независимость. Однако в Виргинии он был всего лишь первым и, как ему казалось, наиболее жестоко угнетаемым вассалом своей матери. Ou боялся подумать о том, какая жизнь будет уготована его молодой жене, если он приведет ее в родительский дом. В Англии он будет беден, но свободен; здешнее общество отвечало его духовным запросам, и у него были кое-какие надежды на будущее, на родине же его ждала монотонная рутина домашней жизни, нудная опека, неизбежные споры, пререкания, ревность. И на такое существование обрек бы он и свою молодую жену, если бы решил возвратиться домой.
Не удивительно, что наш молодой виргинец с радостью ухватился за обещание лорда Каслвуда выхлопотать для него местечко. Правда, милорд не слишком-то преуспел в устройстве дел своего родного брата, да и собственное его положение было не из завидных, хотя он и носил звание пэра; но мы всегда верим в то, во что нам хочется верить, и Джордж Уорингтон возлагал большие надежды на протекцию своего родственника. В отличие от Уорингтоновского семейства, лорд Каслвуд вполне милостиво принял известие о помолвке Джорджа с мисс Ламберт; он нанес визит ее родителям, расхвалил им Джорджа, а Джорджу - его избранницу и был так очарователен и мил, что эти добрые люди забыли о ходящей за ним дурной славе и единодушно решили: только очень злые сплетники могли оклеветать такого хорошего человека. Милорд же, со своей стороны, заявил, что в общении с такими людьми всякий становится лучше, и это, разумеется, произошло и с ним. И действительно, в их обществе он был добр, умен, занимателен. Всю свою светскость и коварство он оставлял вместе с плащам в прихожей и снова обретал их, лишь садясь в портшез. Какой светский человек не попадал на своем жизненном пути в такие приюты тишины и покоя, в такие тихие гавани, где он мог укрыться от бурь? Вполне возможно, что лорд Каслвуд и в самом деле становился лучше, пока "ж находился в обществе этих добрых людей, и на этот раз, во всяком случае, слова его была не лицемерны.
И, надо полагать, почтенная чета Ламберт не изменила в худшую сторону своего мнения о милорде после того, как он открыто выразил свое восхищение мисс Тео. Это чувство было вполне искренним, хотя, по его собственному признанию, не слишком глубоким.
- Я не лишусь сна и сердце мое не будет разбито, оттого что мисс Ламберт оказывает предпочтение кому-то другому, - заметил он. - Я лишь о том сожалею, сударыня, что судьбе не было угодно послать мне в юности встречу с таким же прекрасным и добродетельным созданием, как ваша дочь. Это спасло бы меня от многих неосмотрительных поступков, но, увы, невинные, добродетельные молодые женщины не встречались на моем пути, иначе под их влиянием я, несомненно, стал бы лучше, чем я есть.
- Право же, милорд, и теперь еще не поздно! - мягко заметила миссис Ламберт.
Милорд, неверно истолковав ее слова, казалось, слегка опешил.
- И теперь еще не поздно, сударыня? - повторил он.
Миссис Ламберт покраснела.
- Ухаживать за моей дочерью вам, разумеется, уже поздно, милорд, но покаяться никогда не поздно - так учит нас Священное писание. Вспомните о тех, кто был принят в одиннадцатый час, - зачем же терять надежду?
- Боюсь, я знаю свое сердце лучше, чем вы, - меланхолично произнес милорд. - Я свободно изъясняюсь по-французски и по-немецки, а все почему? Да потому, что обучился этим языкам еще в детстве. Тот же, кто приобщился к ним в более позднем возрасте, никогда ими не овладеет. То же самое и с добродетелью: в моем возрасте она уже не прививается. Мне остается только восхищаться ею, наблюдая ее у других. И когда я буду... ну, словом, не там, куда попадают праведники, поднесет ли мне мисс Тео глоток воды? Не хмурьтесь, миссис Ламберт, я знаю, что обречен попасть туда. Кому-то из нас ведь непременно уготована эта участь, и в том числе и кое-кому из нашего семейства. А есть колеблющиеся души, и тут никто не знает наперед - какая чаша весов перетянет. Ну, а есть такие, которым предначертано быть ангелами, и они, как им положено, вознесутся к небесам и будут делать там все, что пожелают.
- О милорд, почему вы не можете быть к ним причислены? Когда у вас впереди есть хотя бы день, хотя бы час, нельзя отчаиваться! - воскликнула растроганная матрона.
- Я знаю, о чем ваши мысли, моя дорогая миссис Ламберт, - более того - я читаю в ваших глазах молитву, которую вы возносите к богу, но чему может она помочь? - печально вопросил лорд Каслвуд. - Вы же не знаете всего, моя дорогая. Вы не знаете, что такое светская жизнь, которую мы ведем. Как рано она нас затягивает и какими себялюбцами делает нас сначала Природа, а потом воспитание и необходимость. Судьба правит колесницей нашей жизни, и никто не избежит своей участи. Я знаю, что существует добро, я вижу добродетельных людей, но иду своим путем. Своим? О нет - путем, предначертанным нам судьбой. И она не вовсе лишена сострадания к нам, ибо порой дает нам возможность узнать таких людей, как вы. - И с этими словами милорд берет руку миссис Ламберт, заглядывает ей в глаза и склоняется перед ней в поклоне, исполненном грации и печали. Он не произнес ни единого слова неправды. Большое заблуждение предполагать, что дурные и слабовольные люди не способны на добрые чувства или лишены чувствительности. Но, к сожалению, добрые чувства недолговечны, а слезы - это всего лишь разгул сентиментальности, и не по этой ли причине старым распутникам, как говорят, доставляют особое удовольствие мольбы и слезы их жертв. Но миссис Ламберт едва ли догадывалась о том, какие мысли бродили в голове ее собеседника (да и как бы она могла догадаться?), и потому молилась за него со всем упорством любвеобильной женской натуры. Он гораздо лучше - да, конечно, он гораздо лучше, чем о нем думают. При этом он очень интересный человек. Никогда нельзя терять надежды. Конечно же, конечно, для него еще не все потеряно.
Будущее покажет, кто из них двоих дал более правильную оценку характеру милорда. А пока что, даже если милорд окажется прав, сердце миссис Ламберт растаяло, и ее добрые пожелания и молитвы если и не исцелили душу закоренелого грешника, во всяком случае, не могли принести ему вреда. Добросердечные врачеватели (а какую хорошую женщину не причислишь к их числу?) проявляют заботу о любой заблудшей душе совершенно так же, как доктор о тяжелом, но не безнадежно больном. Когда же здоровье пациента начинает идти на поправку, их интерес к нему скудеет, и они бросаются щупать пульс и прописывать лекарства кому-нибудь другому.
Но пока болезнь еще требовала лечения, доброй миссис Ламберт необходимо было постоянно наблюдать своего больного, и мало-помалу между милордом Каслвудом и семейством Ламберт возникла самая тесная дружба. Не могу поручиться, что кое-какие мирские расчеты не сопутствовали возвышенным устремлениям и планам доброй миссис Ламберт (ведь как знать, в какой Эдем не проникает суетность, минуя сонмы ангелов с огненными мечами?). Сын миссис Ламберт готовился принять духовный сан. Милорд же Каслвуд был немало обеспокоен тем, что беспорядочный образ жизни и еретические разговоры его нынешнего капеллана мистера Сэмпсона могут привести к отрешению его от должности; в этом случае - обмолвился как-то раз милорд - их скромный маленький приход будет к услугам молодого, хорошо воспитанного священника, исповедующего высокие нравственные идеалы и готового удовлетвориться небольшим жалованьем и немногочисленной, но расположенной к нему паствой.
Так установилось знакомство между обеими семьями, и каслвудские дамы уже не раз приезжали засвидетельствовать свое почтение миссис Ламберт. Всегда и неизменно чинные, они были крайне любезны и с родителями и с дочерьми. Карточные вечера леди Каслвуд были гостеприимно открыты для миссис Ламберт и ее семейства. Конечно, будет игра, все на свете теперь играют - и его величество, и епископы, и все пэры и их супруги, - ну, словом, вся Англия. Разумеется, кто не хочет, пусть не играет, однако как можно осуждать игру, когда самые почтенные, и даже августейшие, особы ежедневно предаются этому занятию! И миссис Ламберт не раз появлялась на раутах миледи и осталась очень довольна оказанным ей приемом и польщена комплиментами, выпавшими на долю ее дочек.
В приведенном выше письме уже упоминалось об одной прибывшей в Англию американской семье голландского происхождения, которую госпожа Эсмонд, соседка по имению, весьма горячо рекомендовала своим проживавшим в Европе сыновьям. Кое-какие соображения на тот счет госпожа Эсмонд высказала в письме столь откровенно, что миссис Ламберт, дама весьма опытная в делах сватовства, не могла не понять их. Однако Джордж бил уже помолвлен, а Гарри - предмет обожания бедняжки Этти - отбыл, как известно, на войну, что, скажем кстати, не слишком огорчало миссис Ламберт. В шутливом тоне она заявила Джорджу, что ему следовало бы выполнить повеление его маменьки - разорвать помолвку с Тео и приударить за мисс Лидией, которая в десять... да какой там в десять - в сто раз богаче ее бедной девочки и к тому же гораздо красивее.
- Ну, что ж, - сказал Джордж, - не спорю: она и красивее, и богаче, и, быть может, даже умнее (все эти оценки, надо сказать, не слишком пришлись по вкусу миссис Ламберт), хорошо, пусть так. А вот мистер Джонсон гораздо умнее меня. А... кого бы взять к примеру?.. А мистер Хэган, актер, и выше меня ростом, и красивее. А сэр Джеймс Лоутер гораздо меня богаче. Так не считаете же вы, сударыня, что я должен ревновать мисс Тео ко всем трем этим господам или опасаться, что она бросит меня ради одного из них? Так почему бы мне не признать, что мисс Лидия и красивее, и богаче, и умнее, и обаятельнее, и даже, если вы очень настаиваете, лучше воспитана, и, наконец, просто сущий ангел, если вам так хочется? Разве это испугает Тео? Ведь нет же, скажите, дитя мое?
- Нет, Джордж, - отвечала Тео, и взгляд ее был так честен и прям, что всякая ревность была бы посрамлена и всякое подозрение убито. И если после этого разговора мамаша пользуется случаем, чтобы на минуточку удалиться из комнаты - то ли за наперстком, то ли за ножницами, то ли за носовым платком, который она забыла в прихожей, то ли чтоб достать луну с неба, - если, повторяю, миссис Ламберт покидает комнату под тем или иным предлогом, благовидным или нелепым, мне совсем не кажется удивительным, что по прошествии нескольких минут она, возвратясь, находит Джорджа в непосредственной близости от Тео, чьи щеки пылают, а рука едва успевает выскользнуть из руки Джорджа. Однако это вовсе не значит, что я имею хоть малейшее представление о том, чем они занимались в ее отсутствие. А вы, сударыня? Можете ли вы припомнить, что происходило, когда за вами ухаживал мистер Грэнди? Вас же в конце концов не было в той комнате, где молодые люди оставались наедине? Так неужто вы собираетесь кричать "ай-ай-яй!" и "какой позор!"? Если так, то: "ай-яй-яй", "какой позор!", миссис Грэнди!
Итак, поскольку Гарри отсутствует, Тео и Джордж накрепко помолвлены и привести в исполнение начертанный госпожой Эсмонд план не представляется возможным, почему бы миссис Ламберт не начать строить свои собственные планы, и если на жизненном пути Джека Ламберта, только что вернувшегося из Оксфорда, появилась богатая, красивая и очаровательная малютка, почему бы ему не посвататься к ней? Так рассуждает маменька, которой всегда хочется кого-то женить или кого-то выдать замуж; она шепчет об этом на ушко генералу Ламберту и в ответ, как обычно, получает за все свои старания "гусыню". В конце концов, заявляет миссис Ламберт, красота и богатство - не такой уж недостаток, а госпожа Эсмонд к тому же выразила желание, чтобы вновь прибывшей семье было оказано гостеприимство, и никто не виноват, что Гарри отправился в Канаду. Может быть, генерал хочет, чтобы он вернулся в Англию, бросил армию, погубил свою репутацию, женился на этой американке и разбил сердце бедной Этти? Может быть, папенька именно этого и добивается? Но не станем перечислять всех доводов, пущенных в ход миссис Ламберт, и не позволим себе неделикатных намеков в том смысле, что мистер Ламберт был по-своему прав, сравнив свою добросердечную супругу с глупой, неуклюжей птицей, которую из года в год в Михайлов день закалывают к праздничному столу,
В то отдаленное от нас время между придворными кругами и торговым людом пролегала весьма ощутимая пропасть, и первое время после своего прибытия в Лондон мистер Ван ден Босх едва ли имел возможность общаться с кем-либо, кроме представителей деловых кругов. Он поселился в Сити, неподалеку от своего агента. Когда его хорошенькая внучка приезжала из школы домой на праздник, он возил ее на прогулку в Излингтон или Хайгет, а случалось - и на Артиллерийский плац в Банхилл-Филдс. Они посещали баптистскую молельню в Финсбери-Филдс и раза два, украдкой от всех, ходили поглядеть мистера Гарржка или этого забавного негодника - мистера Фута в "Литл тиэтр". Получить приглашение на прием к лорд-мэру господин Ван ден Босх полагал для себя большой честью, а потанцевать с молодым галантерейщиком в Хемстедском собрании было немалым удовольствием для его внучки. Когда Джордж впервые нанес визит друзьям своей матушки, он обнаружил, что ваш старый знакомый - мистер Дрейпер из Темпла - весьма усердно волочится за малюткой, причем сей законовед, будучи сам женат, тут же посоветовал мистеру Уорингтону глядеть в оба, так как капитал этой молодой особы под семью замками - не подберешься. Некий молодой квакер по имени мистер Дрэпшоу, доводившийся племянником мистеру Трейлу, бристольскому агенту госпожи Эсмонд, также не отходил ни на шаг от этой девицы и при появлении мистера Уорингтона преисполнился самых черных подозрений и тревоги. Желая оказать любезность соседям своей матушки, мистер Уорингтон устроил в их честь прием, где они, само собой разумеется, были тут же представлены его друзьям из Сохо, и все семейство вынуждено было признать, что малютка Лидия - настоящая красотка. У этой маленькой смуглянки ножка нимфы, а ее плечам, шее и сверкающим очам могла бы позавидовать сама охотница Диана.
С берегов своей родины она вывезла чуть тягучий говор, которому я, moi, qui vous parle {Я сам (франц.).}, слышал в Лондоне сотню грубых подражаний и столько же смешных попыток его скрыть и который, на мой взгляд (если им не злоупотреблять), звучит очаровательно в устах очаровательной женщины. Да и кто, скажите на милость, осмелится его осудить? Уж не вы ли, дорогая мисс Уиттингтон, обреченная судьбой на косноязычие? Или вы, прелестная мисс Николь Джарви, с вашей северной картавостью? Или, может быть, вы, прекрасная мисс Молони, с вашей ирландской гнусавостью? Любая погрешность произношения прелестна, если мы слышим ее из прелестных уст. Кто возьмется установить единый для всех образец, и какая эмблема будет ему соответствовать: роза, или чертополох, или трилистник, или звезды и полосы? Ну, а если говорить о произношении мисс Лидии, то в нем, я уверен, не было ничего ужасного даже в тот день, когда ее нога впервые ступила на берег нашего просвещенного острова, иначе мистер Уорингтон, известный своим тонким вкусом, безусловно, не одобрил бы ее речи и нам пришлось бы сделать заключение, что начальница Кенсингтонского пансиона не выполнила своего долга по отношению к этой воспитаннице.
По прошествии шести месяцев, в продолжение которых мисс Лидия, по расчетам своего деда, должна была усовершенствоваться во всех познаниях, какими располагал Кенсингтонский пансион, она весьма охотно возвратилась домой и заняла свое место в свете. На первых порах круг ее светских знакомств был довольно ограничен, но малютка обладала характером весьма решительным и твердо положила собственными силами расширить круг своих светских знакомств, дедушка же покорно следовал за ней, куда бы она его ни повлекла. Сам он не получал поблажек в юные годы, говорил старик, и не находит, чтобы эти суровые запреты принесли ему много добра. Потом он был столь же суров к своему сыну, и из этого тоже ничего путного не вышло. Так пусть же теперь малютка Лидия ведет самую что ни на есть приятную жизнь. Не кажется ли мистеру Джорджу, что он прав? В Виргинии поговаривали, - справедливо ли, нет ли, это ему неведомо, - что оба молодых джентльмена из Каслвуда были бы намного счастливее, если бы госпожа Эсмонд давала им побольше воли. Джордж не стал опровергать этого распространенного мнения и не помышлял о том, чтобы оказывать влияние на доброго старика и заставлять его менять свои планы в отношении внучки. И разве могла семья Ламберт не встретить с распростертыми объятиями этого доброго человека, друга госпожи Эсмонд, столь нежного и снисходительного к своей внучке, которой он заменил отца?
Когда мисс Лидия возвратилась из пансиона, дедушка переселился с Монумент-Ярд в богатый особняк в Блумсбери, куда поначалу зачастили все их друзья из Сити: торговцы с Вирджиниа-Уок, почтенные коммерсанты, с которыми старый купец вел дела, их жены, дочери и сыновья, отдававшие дань восхищения мисс Лидии. Было бы слишком утомительно пересказывать, как они все исчезли с горизонта один за другим - как прекратились пирушки в Белсайз, поездки в Хайгет, пикники по субботам на даче у мистера Хиггса в Хайбери и танцы в доме мистера Лутестринга в Хэкни. Даже воскресные обычаи претерпели изменение: мистер Ван ден Босх покинул Вифлеемскую часовню на Банхилл-роу и - страшно подумать! - снял постоянную скамью в церкви на Куин-сквер.
Да, в церкви на Куин-сквер, а мистер Джордж Уорингтон живет совсем рядом, по соседству, - на Саутгемптон-роу. Теперь уже нетрудно было догадаться, на кого мисс Лидия расставляла свои сети, и мистер Дрейпер, прежде неустанно расточавший похвалы и ей, и ее дедушке, теперь почел своим долгом предостеречь мистера Джорджа и сообщил ему о мистере Ван ден Босхе новые и весьма отличные от прежних сведения. Мистер Ван ден Босх, столь кичившийся своими голландскими предками, родился в Олбани и происходит от совершенно неизвестных родителей. Деньги он нажил, спекулируя земельными участками, а по другим слухам - каперством (что не так уж сильно отличается от пиратства) и работорговлей. Его сын женился (если это можно назвать женитьбой) на ссыльной преступнице, после чего отец лишил его наследства, и он пустился во все тяжкие и умер по какой-то счастливой случайности на собственной постели.
- Мистер Дрейпер пересказал вам все дурные слухи, которые обо мне ходят, - сказал добродушный старый джентльмен Джорджу. - Конечно, все мы грешники, и, конечно, про каждого из нас можно рассказать кое-что дурное, а заодно и много такого, чего не было. Он сказал вам, что мы с сыном не поладили и он был несчастлив? Я и сам вам об этом говорил. Он рассказывал вам скверные сплетни о моей семье? Однако она так пришлась ему по вкусу, что он даже хотел женить своего брата на моей Лидии. Храни ее господь! Многие уже просили у меня ее руки. Вы, молодой человек, именно тот, кого я бы избрал для нее, и вы нравитесь мне ничуть не меньше оттого, что предпочли ей другую, хотя что находите вы в вашей мисс, особенно по сравнению с моей Лидией, я, простите меня великодушно, в толк не возьму.
- О вкусах не спорят, сэр, - как нельзя более высокомерно отвечал мистер Джордж.
- Конечно, сэр, такое случается на каждом шагу, - каприз природы. Когда я держал лавку в Олбани, там был один такой важный господин из самого что ни на есть высшего общества, и он мог бы жениться на моей покойной дочери, которая в ту пору была еще жива, и получить за ней немалую толику денежек, и тогда, понимаете ли, мисс Лидия осталась бы без гроша, потому как я уже поссорился с ее отцом. Так вот вместо моей красавицы Беллы этот господин взял себе в жены этакое простенькое невзрачное создание, ничуть не красивее, чем ваша мисс, и без всякого приданого. Ну, не дурак ли, не в обиду вам будь сказано, мистер Джордж?
- Ничего, можете не извиняться, - сказал Джордж со смехом. - Вероятно, этот господин был уже связан словом с другой девицей, с которой он познакомился раньше, а потому и остался нечувствителен к чарам вашей дочери.
- Да, должно быть, когда молодой человек дает слово совершить какую-нибудь глупость, он так уж и держит его, как дурак, прошу прощенья, сэр. Ах ты, господи, боже мой, о чем это я толкую, - ведь все это было двадцать лет назад. Я и тогда имел кое-что про черный день, но небесам было угодно, чтобы моя лавка процветала, и теперь я богаче втрое. Спросите моих агентов, сколько они дадут в Нью-Йорке за вексель Джозефа Ван ден Босха на сорок тысяч фунтов с уплатой через шесть месяцев, а то и по предъявлении? Ручаюсь, они учтут мой вексель.
- Счастлив тот, кому этот вексель достанется, сэр! - отвешивая поклон, сказал Джордж, которого немало позабавила откровенность старика.
- Боже милостивый, какие же вы, молодые люди, корыстолюбцы! - воскликнул тот простодушно. - Все нынче только и думают что о деньгах! Счастлив тот, кому достанется девушка, вот что я вам скажу, - разве тут речь о деньгах, когда вместе с ними кто-то получит такое прелестное юное создание, хотя, может, мне, ее глупому старому деду, и не пристало это говорить. Это мы о тебе толкуем, Лидди, крошка, поди сюда, поцелуй меня, мое сокровище! Да, мы тут о тебе толковали, и мистер Джордж сказал, что он не возьмет тебя в жены, даже со всеми деньгами, какие твой бедный старый дедушка может за тобой дать.
- Нет, сэр, не возьму, - сказал Джордж.
- Ну, что ж, может, вы и правильно делаете, что отказываетесь, только я ведь еще не все сказал, вот дело-то какое. Когда богу будет угодно прибрать меня к себе, мое сокровище получит куда больше, чем эта безделица, о которой я упоминал. Когда бедный старый дедушка сойдет в могилу, маленькая Лидия станет тогда большой богачкой, большой богачкой. Только она пока еще не хочет, чтобы я от нее уходил, верно, Лидди?
- Милый, дорогой дедушка, как можно! - воскликнула Лидия.
- Этот молодой человек не хочет посвататься к тебе. ("Премного вам обязана, сэр", - читает Джордж в лукавом взгляде карих глаз.) Но он, по крайней мере, честен, чего не про каждого скажешь в этом грешном городе Лондоне. Господи ты боже мой, до чего же это алчный народ! Вы знаете, все они там, на Монумент-Ярд, охотились за моим Сокровищем из-за ее денег. И Том Лутестринг, и мистер Дрейпер, ваш замечательный адвокат, и даже мистер Таббс, проповедник из нашей часовни. Все они слетались, как мухи на мед, и увивались вокруг нее. Вот почему мы решили убраться из тех кварталов - подальше от наших братьев-торговцев.
- Надо же как-то было спастись от мух! - воскликнула мисс Лидия, тряхнув головкой.
- Да, подальше от наших братьев-торговцев, - продолжал старик. - Ведь кто я такой, чтобы лезть в дружбу ко всяким там важным да знатным господам? Ваш высший свет меня не манит, мистер Джордж, стишки и пьесы, не в обиду вам будь сказано, никак не интересуют. Да я бы ни в жизнь не пошел в театр, кабы не эта озорница.
- О сэр, это было так чудесно! Я так плакала! Правда, я ведь очень плакала, дедушка?
- Плакала? Почему, моя радость?
- Ну над этим... над пьесой мистера Уорингтона, дедушка.
- Ты плакала, деточка? Да, может быть, может быть! В этот день привезли почту, и мне пришли письма. Мой корабль "Красотка Лидди" только что пришел в Фальмут, и капитан Джойс сообщил о том, как ему посчастливилось спастись от французского капера, и я был так рад его избавлению, что ни о чем другом и думать не мог. Мне ведь иначе грозило потерять порядочную сумму денег; понимаете, Джордж, теперь, из-за этой войны, за страховку так безбожно дерут, что иной раз предпочтешь лучше пойти на риск, чем выплатить... Словом, признаться, я не очень-то слушал пьесу, сэр, и пошел в театр, просто чтобы угодить этой малютке.
- И ты очень, очень угодил мне, милый дедушка! - воскликнула внучка.
- Ну и слава богу! Я ведь только этого и хотел. Что еще нужно человеку здесь, на земле, кроме как порадовать своих детей, - верно, мистер Джордж? А особенно такому, как я, у кого была не очень-то счастливая молодость и кто по сей день раскаивается, что был слишком суров с отцом этой девчушки.
- О, дедушка! - восклицает девчушка и ластится к деду.
- Да, да, я был слишком суров к нему, моя дорогая, вот почему я теперь так балую свою крошку Лидди!
Крошка Лидди и дедушка снова обмениваются поцелуями. Малютка обвивает своими прелестными гладкими ручками морщинистую шею старика, прижимает пунцовые губки к его увядшей щеке, подняв вокруг головы почтенного старца целое облако пудры, выбитой из его парика, и одновременно косится на мистера Джорджа, как бы говоря: "Что, сэр, разве вам бы не хотелось, чтобы я так приголубила и вас?"
Исповедуясь, исповедуемся ли мы до конца? Джордж, несомненно, рассказал о своем посещении Лидии и ее деда и о том, как похвалялся старик богатством внучки. И все же я сомневаюсь, что он рассказал все, как есть, иначе едва ли Тео проявила бы такое расположение к Лидии, когда эти молодые особы познакомились, едва ли слушала бы ее с таким интересом и находила такой забавной.
Встречи эти стали повторяться и особенно участились после того, как мистер Ван ден Босх обосновался в Блумсбери. Сам он большую часть дня проводил в Сити, занимаясь делами и посещая биржу. В его отсутствие Лидия распоряжалась в доме, принимала гостей на правах хозяйки или каталась по городу в красивой карете, которую по ее настоянию нанял дедушка, хотя сам ею почти никогда не пользовался. А крошка Лидия так быстро освоилась с этим экипажем, словно ездила в каретах всю жизнь. Она рассылала слуг с поручениями во все концы города, а сама разъезжала по галантерейным и ювелирным магазинам, с величественным видом наносила визиты знакомым или возила их с собой на прогулку. Тео и Этти с удовольствием проводили с ней время, однако неизвестно, так ли уж довольна была бы старшая сестра, знай она о проделках мисс Лидии. Не то чтобы Тео была ревнива по натуре - отнюдь нет, но бывают случаи, когда благородная дама имеет право немножко приревновать, и я готов утверждать это даже вопреки мнению моих благосклонных читательниц.
Надо полагать, что мисс Лидия позволяла себе так откровенно расточать хвалы мистеру Джорджу только потому, что ей было известно о его помолвке. Стоило им остаться вдвоем, - а такое счастливое стечение обстоятельств случалось в доме мистера Ван ден Босха весьма часто, ибо, как мы сказали, он постоянно отлучался куда-нибудь по делам, - и можно было только восхищаться тем, как безыскусно эта милая крошка проявляла интерес к мистеру Джорджу, засыпая его бесчисленными простодушными вопросами о нем самом, о его гениальном творении, о его жизни на родине и в Лондоне, о его предстоящей женитьбе и так далее, и тому подобное.
- Я так рада, что вы женитесь, так рада! - повторяла она, испуская при этом самый жалобный вздох. - Ведь теперь я могу говорить с вами откровенно, совершенно откровенно, как с братом, и не думать все время об этих ужасных приличиях, которыми они замучили меня в пансионе. Я рада, что могу говорить с вами откровенно, и если вы мне нравитесь, могу вам об этом сказать, - ведь правда, могу, мистер Джордж?
- Я даже прошу вас, скажите, - с улыбкой отвечал Джордж, отвешивая поклон. - Такие слова приятно слышать каждому мужчине, а тем паче, когда их произносят такие прелестные губки.
- Будто уж вы успели разглядеть мои губки! - с кокетливой ужимкой говорит Лидия и устремляет на Джорджа невинный взгляд.
- Да, в самом деле! - говорит Джордж. - Может, мне следует разглядеть их получше?
- Во всяком случае, они никогда не произносят ничего, кроме правды! - заявляет Лидия. - И кое-кому это не по вкусу. А у меня что на уме, то и на языке. Я ведь выросла в деревне, подхожу ко всем с открытым сердцем, у меня все просто, все начистоту, не то что у ваших англичанок, - они там, в этих ваших пансионах, учатся невесть чему, а потом еще просвещаются и у мужчин.
- О да, наши девушки - ужасные лицемерки! - говорит Джордж.
- Вы подумали о сестрах Ламберт? Право же, я совсем не их имела в виду, хотя, конечно, могла бы вспомнить и про них. Они были в пансионе, они выезжают в свет, и поэтому мне их очень, очень жаль, ведь ничему хорошему они там не научатся. Ну вот, я вам все сказала, а теперь вы, конечно, пойдете и расскажете это мисс Тео, не так ли, сэр?
- Что же я расскажу ей - что она ничему хорошему не могла ни от кого научиться? Но она не общается почти ни с кем из мужчин, за исключением отца, брата и меня. Так кто же из нас троих должен был повлиять на нее особенно дурно? Как вы полагаете?
- О, конечно, не вы! Хотя я понимаю, что находиться в вашем обществе весьма опасно! - говорит девица и испускает тяжелый вздох.
- Неужто так опасно? Я же не кусаюсь! - смеясь, говорит Джордж.
- Кто же говорит, что вы кусаетесь? Есть, наверно, вещи и пострашнее, - тихо роняет девушка. - Вы же очень остроумны, разве нет? Да, да, и вы очень умный, и большой насмешник, и всегда над всеми подшучиваете, верно? И речи ваши так лукавы. И если вы будете так на меня смотреться просто не знаю, что я могу натворить. А ваш брат, которого мне в мужья прочат, похож на вас? Он такой же умный а такой же острый на язык, как вы? Я слышала, что он на вас похож! Но, верно, не умеет так вкрасться в душу. Эх! Хорошо, что вы уже помолвлены, мистер Джордж, вот что я вам скажу. А как вы думаете, может, вы и не предпочли бы мне мисс Тео, если бы увидели меня раньше?
- Моя дорогая, говорят, что браки заключаются на небесах. Будем надеяться, что и о моем позаботились там же, - сказал Джордж.
- Верно, такого еще никогда не бывала на свете - чтобы мужчина имел двух нареченных зараз? - простодушно спрашивает наивная крошка. - А по-моему, жаль, что так не бывает. Ах, ну что за глупости я болтаю! Я как та маленькая девочка, которая плакала, потому что ей не могли достать месяц с неба. И я вот тоже не могу получить свой месяц - он слишком высоко на небе... слишком высоко и слишком ярко светит. Никогда мне до него не дотянуться. Нет, вы только послушайте, какое я глупое, капризное, избалованное создание! Но кое-что вы все-таки должны мне пообещать... и должны дать мне в этом честное слово, слышите, мистер Джордж?
- Что же именно?
- Что вы ничего не скажете мисс Тео, не то она возненавидят меня.
- Почему она должна вас возненавидеть?
- Потому что я ненавижу ее и желаю ей смерти! - не выдерживает девица, и глаза ее, такие нежные и печальные мгновение назад, гневно сверкают, жаркий румянец вспыхивает на щеках. - Стыд какой! - произносит она, помолчав. - Надо же быть такой дурочкой - не уметь таиться! Я же дитя лесов, я выросла там, где солнце жаркое, - не то что в этой вашей стране туманов. И я не такая, как ваши холодные английские мисс, которые без маменькиного разрешения слова не скажут, шагу не ступят и сердцу воли не дадут. Конечно, я дурочка, - зачем я говорю вам все это! Я же знаю, вы пойдете и расскажете мисс Ламберт. Ну и ладно, ступайте рассказывайте!
Но, как мы уже говорили, Джордж не все рассказал мисс Ламберт. Есть вещи, которые мы не должны поверять даже нашим возлюбленным. И, быть может, Джордж не вполне признавался даже самому себе в том, каков был истинный смысл излияний этой крошки, а уж если и признавался, то, во всяком случае, не подавал виду - разве что при встречах всегда был необычайно внимателен и нежен с мисс Лидией, а потом вспоминал о ней с большой теплотой и не без удовольствия. И в самом деле, как можно, чтобы мужчина не испытал благодарности за такое безыскусное проявление чувств и жар юного сердца и не отвечал на них маленькими любезностями?
Позвольте, что же это за сплетня доходит тем временем до слуха наших друзей? Говорят, молодой мистер Лутестринг и молодой мистер Дрэпшоу, квакер, набросились друг на друга с кулаками в одной из городских таверн, не поладив из-за этой молодой особы? Говорят, они выпивали вместе, повздорили и подрались. И почему мистер Дрейпер, который сперва так превозносил мисс Лидию, теперь так дурно отзывается о ее дедушке?
- Я подозреваю, - сказала госпожа Бернштейн, - что он задумал посватать эту девицу кому-нибудь из своих родственников или клиентов, и теперь распускает эти сплетни, чтобы отпугнуть других поклонников. Она держалась вполне прилично, когда была у меня со своим дедушкой, и, признаться, сэр, я очень сожалею, что вы отдаете предпочтение той краснощекой деревенской девчонке без гроша за душой перед этим очаровательным, непосредственным и бесхитростным созданием с большим, как я слышала, приданым.
- О, так она была у вас, тетушка? - удивился Джордж.
- Конечно, была, - сухо отвечала тетушка. - И если бы твой братец не был столь же глуп, как ты, и не влюбился во вторую ламбертовскую девицу...
- Нет, нет, сударыня, могу, мне кажется, заверить вас, что этого пока не произошло, - отвечал Джордж.
- В таком случае, почему бы ему по возвращении из Канады не приглядеться поближе к этой крошке, не жениться на ней и не обосноваться рядышком с вами в Виргинии, как того хочет ваша маменька? Хотя, если уж говорить начистоту, то мы, Эсмонды, редко беспокоимся о том, чего хотят наши маменьки. Крошка должна получить большое наследство. Зачем давать этим деньгам уплыть куда-то на сторону?
Джордж понял, что мистер Ван ден Босх и его внучка были довольйо частыми посетителями дома госпожи де Бернштейн. Во время одной из своих излюбленных прогулок в Кенсингтон-Гарденс в обществе своей излюбленной спутницы Джордж видел, как экипаж мистера Ван ден Босха завернул на Кенсингтон-сквер. Значит, американцы отправились нанести визит леди Каслвуд? Наведя справки, Джордж узнал, что они уже не раз наведывались к ее милости. Быть может, Джорджу могло показаться несколько странным, что они ни словом не обмолвились об этих визитах, однако, мало интересуясь чужими делами, никогда не занимаясь интригами и не действуя тайком, он не спешил заподозрить в этом и других. Что ему за дело, как часто Кенсингтон принимает у себя Блумсбери или Блумсбери ездит на поклон к Кенсингтону?
А между тем в обоих вышеупомянутых домах происходило многое, о чем наш виргинец и понятия не имел. В самом деле, разве не происходит у нас под самым носом многое такое, чего мы не замечаем? Разве не становимся мы каждодневно свидетелями житейских трагедий и комедий, не постигая, однако, того величественного и смешного, что заключено в них? И, возможно, Джордж, возвращаясь докой, думал: "Я, кажется, оставил след в сердце этого юного создания. Она почти призналась мне в этом. Бедная, бесхитростная девчушка! Интересно, что она нашла во мне, чем я сумел ее привлечь?" Мог ли Джордж сердиться на нее за то, что она так неудачно отдала предпочтение именно ему? Да и какой мужчина когда-либо сердился по такой причине? Впрочем, Джордж, вероятно, был бы уже не так доволен, знай он все - знай он, что является лишь одним из действующих лиц этой комедии, а отнюдь не главным ее героем, что он - Розенкранц и Гильдепстерн, а роль Гамлета исполняет кто-то другой. Как часто наше мелкое тщеславие получает такие щелчки и подвергается целебному уничижению! Не случалось ли вам возликовать оттого, что взор Люсинды с особой нежностью покоится на пас, и почти тут же приметить, что она самым убийственным образом строит глазки вашему соседу? Не случалось ли вам за обеденным столом обмениваться сладчайшими признаниями с Лалагой (о, этот упоительный шепот под звон бокалов и гул голосов!), а потом подслушать, как она шепчет те же сладостные слова старому Сурдусу в гостиной? Солнце сияет для всех, и для всех благоухают цветы, и трели соловья и Лалаги звучат для всех ушей, а не только для твоих, мой длинноухий брат!


^TГлава LXX,^U
в которой видная роль отводится Купидону

Теперь, прежде чем будет продолжен рассказ о мисс Лидии и ее проделках, долг повелевает нам дать объяснение некой фразе из письма Джорджа Уорингтона его брату - фразе, в которой упоминается леди Мария Эсмонд и которая кое-кому из наших простодушных читателей, вероятно, все еще кажется загадочной. Да и в самом деле, как могут подобные догадки прийти в голову благонамеренному читателю? Могут ли добронравные, неискушенные молодые люди предположить, что женщина благородного происхождения, весьма древнего рода, обогащенная жизненным опытом и без памяти влюбленная всего несколько месяцев назад, может настолько забыть себя (о, я краснею до кончиков пальцев, когда пишу эти строки!), чтобы не только полюбить человека безродного, к тому же много моложе ее годами, но и выйти за него замуж перед лицом всего света? Впрочем, правильнее будет сказать не перед лицом, а за его спиной, ибо пастор Сэмпсон тайно связал эту пару нерасторжимыми узами в своей часовне в Мэйфэре.
Но помедлите и задумайтесь, прежде чем осудить ее бесповоротно. Если леди Мария была безрассудно увлечена своим молодым кузеном, а потом поборола эту слабость, дает ли это нам основание считать, что она не имела права полюбить кого-то другого? Почему только мужчинам дозволено искать новых утех, а женщины должны подвергаться осуждению, если они время от времени позволяют себе немного утешиться? Ни одна обличительная речь не кажется нам более грубой, вульгарной и философски несовершенной, чем, к примеру сказать, речь Гамлета, обращенная к матери по поводу ее второго брака. Ведь суть-то, по-видимому, заключалась в чем? Да в том, что этой нежной повилике необходимо было вокруг кого-нибудь обвиться, а поскольку старого короля уже убрали с дороги, она обвилась вокруг Клавдия. Да что там, мы знаем женщин, у которых эта потребность прилепиться к кому-нибудь столь сильна, что они обвиваются разом вокруг двух мужчин, и кто сказал, черт побери, что за поминками не может последовать свадебного пира? Если вчера вы возблагодарили бога за хороший обед, значит ли это, что сегодня вы уже не можете почувствовать голод? Если у вас от природы отменный аппетит и вы с удовольствием поглощаете сегодня свой ужин, то ведь это говорит лишь о том, что завтра часов в восемь вечера вы, по всей вероятности, захотите пообедать. Что до меня, то когда Кокетисса или Флиртилла были ко мне благосклонны (надеюсь, любезный читатель понимает, что здесь идет речь о неких особах самой что ни на есть ослепительной красоты и самого что ни на есть высокого происхождения), я всегда держал в уме, что придет время, и их благосклонностью будет пользоваться кто-нибудь другой. Нас сервируют a la Russe {На русский лад (франц.).} и заглатывают одного за другим, как в пещере Полифема. Как говорится, hodie mihi, cras tibi {Сегодня меня, завтра тебя (лат.).}. Есть и такие антропофаги, которые пожирают нас дюжинами - и старых, и молодых, и нежных, и жестких, и жирных, и костлявых, и красивых, и безобразных: пощады нет никому, и один за другим мы по воле судьбы исчезаем в их всеядной пасти. Поглядите на леди Каннибул! Все мы помним, как в прошедшем году она разделалась с бедным Томом Соплякусом! Как она вцепилась в него, насытилась им, обглодала его косточки и выплюнула. А теперь она заманила в свое логово Неда Профануса. Зачарованный и дрожащий, он распростерт перед ее величественным взором. Взгляните на это несчастное трепещущее создание, как он беспомощен перед этими дивными очами! Она подкрадывается к нему все ближе и ближе; он тянется к ней все сильнее и сильнее. Сейчас мы услышим жалобный визг, мольбу о пощаде, и ах!.. он исчезнет! Увы! Мне жаль его. К примеру сказать, мне известно, что Мария Эсмонд не раз и не два теряла свое сердце, прежде чем его подобрал Гарри Уорингтон, но мне почему-то думалось, что Гарри навсегда останется его обладателем, что, сокрушаясь над своей незадачливой судьбой и распавшейся связью времен... я хотел сказать - возрастов, Мария сохранит до конца свою любовь и взлелеет ее в благонравном безбрачии. Если в припадке старческого слабоумия я вздумаю завтра влюбиться, то, как и прежде, буду думать, что мне принадлежит неотъемлемое право собственности на сердце моей чаровницы и что я - не просто кратковременный жилец видавших виды меблированных номеров, где расшатанные кушетки хранят следы грязных сапог последнего квартиранта, а винные бокалы - отпечатки многих губ. О, моя бесценная нимфа! Ты была прекрасна и любима! Допустим, у меня было мимолетное увлечение Гликерой (ее кожа и вправду ослепительна, как чистейший паросский мрамор!), допустим, ты была неравнодушна к Телефусу с его дурацкими отложными воротничками и нелепой длинной шеей. Все эти маленькие безрассудства забыты теперь, не так ли? Мы любим друг друга до могилы, разве нет? Да, да, до могилы, и пускай себе Гликера отправляется на воды в Бат, а Телефус со своей cervicem roseam {Красной шеей (лат.).} хоть на виселицу, n'est-ce pas? {Не так ли? (франц.).}
О нет, мы не ищем перемен, моя дорогая. Как бы ни летело время, как бы ни ползли вперед стрелки часов, какие бы ни дули над нами ветра, угли в нашем очаге, которые сейчас горят так ярко, никогда не подернутся золой. В былое время мы позволяли себе слегка порезвиться, и, право же, о твоем увлечении Телефусом (не хмурься так, мое сокровище, ведь от этого морщинки у тебя на лбу залегают еще глубже), - право же, повторяю, о твоем увлечении Телефусом злословил весь город, а что до Гликеры, - то она преподло поступила со мной. Но теперь, когда мы понимаем друг друга, наши сердца соединены навеки, и плевать мы хотели на сэра Крессуэлла-Крессуэлла и на его напудренный парик. Но другое дело - леди Мария, жившая в прошлом веке, - у нее был неуравновешенный нрав. Ты, моя голубка, знаешь свет, и тебе понятно, что в жизни этой дамы было немало такого, что не следует выставлять на всеобщее обозрение, ибо это не слишком назидательно. Тебе известно (я не хочу сказать, мое сокровище, что тебе это известно по собственному опыту, но ты могла слышать, о чем толкуют люди, о чем толкует твоя маменька), - итак, тебе известно, что старая кокетка, излечившись от страсти к одному предмету, не угомонится, пока не найдет себе другого, что любовная игра - то же пьянство, и когда все вино выпито, ты... нет, не ты, не ты, я хотел сказать - Гликера... Ну, словом, Гликера, раз пристрастившись к бутылке, когда вино будет выпито, ухватится за джин. Короче говоря, если Мария Эсмонд нашла преемника Гарри Уорингтону и отдала империю своего сердца во власть новому султану, почему в конце концов это должно быть такой неожиданностью для нас? Ведь империя эта, подобно Нидерландам, привыкла переходить из рук в руки и всегда готова к иноземному вторжению.
На сей раз завоевателем сердца Марии оказался не кто иной, как мистер Кьоухэган, или Хэган, молодой актер, исполнитель роли короля в трагедии Джорджа. Его голос звучал так проникновенно, его жесты были так благородны, его глаза так сверкали и он был так прекрасен и своих позолоченных кожаных доспехах и огромном завитом парике, когда произносил блистательные строки нашего поэта, что сердце леди Марии устремилось к нему, как сердце Ариадны к Бахусу, после того как ее интрижка с Тезеем пришла к концу. Молодой ирландец был глубоко тронут и очень горд благосклонностью этой знатной дамы. Возможно, он предпочел бы назвать своей женой особу более нежного возраста, но более нежное сердце ему трудно было бы сыскать. Леди Мария воистину прилепилась к нему душой и телом, и когда они были вынуждены обнародовать свой брак и разъяренные родственники отреклись от нее, она переселилась к нему, в его скромное жилище в Вестминстере.
Генерал Ламберт, вернувшись домой из своего департамента в Уайтхолле, сообщил эту новость своим домашним, чем очень их всех позабавил. В те простодушные времена никто не чурался хорошей шутки, если даже она чуточку выходила за рамки приличия, и светская дама от души смеялась над веселыми страницами Фильдинга и плакала над письмом Клариссы, тогда как вас, миледи, то и другое повергло бы в ужас. Но наш жизнерадостный генерал позволил себе немало крепких шуточек по поводу этого брака, и той роли, которую сыграл в нем Джордж, и ревности Гарри, когда он будет об этом браке оповещен. Кузен Хэган, по совести, должен был бы попросить Джорджа быть шафером, а своего первенца назвать Карпезаном или Сибиллой, в честь великой Трагедии, говорил генерал и добавлял еще многое в том же духе. Нанять карету им, верно, будет не по карману, но они могут взять колесницу и картонных драконов из театрального реквизита мистера Рича, а у макбетовских ведьм попросить напрокат котел, чтобы окрестить в нем новорожденного, ну а восприемниками должны быть, конечно, Гарри и шут.
- А почему, собственно, не выйти ей замуж, если она его любит? - спросила Этти. - И почему он не должен любить ее, даже если она чуточку старовата? Маменька ведь тоже чуточку старовата, но вы же любите ее от этого но меньше. Вы говорили, сэр, что были очень бедны, когда женились на маменьке, однако же вы были очень счастливы и над вами никто не смеялся! - Так рассуждала эта своенравная малютка, по причине своего нежного возраста и не подозревая о прежних увлечениях леди Марии Эсмонд.
Значит, ее семейство отреклось от нее? Джордж рассказал, что они все в ярости, что леди Каслвуд облеклась в траур, что мистер Уилл поклялся задать трепку этому негодяю и что больше всех распалилась гневом донельзя возмущенная госпожа Бернштейн.
- Конечно, она нанесла оскорбление своей семье, - не без высокомерия заметила крошка Этти, - и можно себе представить, как вознегодовали все эти знатные дамы, когда человек, занимающий такое низкое положение в обществе, как мистер Хэган, вдруг сделался их родственником. Но отречься от нее - это уже чересчур.
- Право, дитя мое, ты говоришь о том, чего совершенно не понимаешь, - воскликнула маменька. - Ни один уважающий себя человек не может знаться с леди Марией после таких ее поступков.
- Каких поступков, маменька?
- Неважно! - отвечала маменька. - Маленьким девочкам не полагается знать о некоторых поступках леди Марии и проявлять к ним слишком большое любопытство! Достаточно сказать, что мне не следовало принимать ее здесь, и, повторяю, ни один приличный человек не должен поддерживать с ней знакомство!
- В таком случае, тетушка Ламберт, меня следует выпороть и отправить в постель, - с напускной серьезностью заметил Джордж. - Должен признаться, что я нанес визит моему приятелю-актеру и его высокородной супруге, но не сообщил вам об этом, поскольку мне казалось, что это касается только их и меня. Я нашел мистера Хэгана в весьма неказистой квартирке в Вестминстере, где этот бедняга вынужден был поселить не только свою жену, но и старушку-мать и маленького брата, которого определил в школу. Итак, я посетил мистера Хэгана и покинул его, проникшись к нему симпатией и, я бы даже сказал, уважением, хотя он и заключил безрассудный брак. Но ведь многие заключают безрассудные браки, не правда ли, Тео?
- Да, крайне безрассудные1 если выходят замуж за таких транжиров, как ты, - сказал генерал. - Мистер Джордж разыскал своих родственников, и пусть меня повесят, если он не оставил там свой кошелек.
- Ну, нет, только не кошелек, сэр, - сказал Джордж и растроганно улыбнулся. - Ведь кошелек мне связала Тео. Однако не скрою, я унес его оттуда пустым. Мистер Рич рвет и мечет. Говорит, что он едва ли осмелится выпустить Хэгана на сцену - боится скандала, вроде того, какой был у мистера Гаррика из-за чужеземных танцоров. На этот раз скандал собираются учинить самые высокодоставленные господа. Все эти франты вне себя от бешенства и клянутся, что забросают мистера Хэгана гнилыми яблоками, а потом прикажут отдубасить его дубинками. Мой кузен Уилл тоже клялся в кофейне Артура задать трепку этому актеру. Ну а пока что бедняга сидит без роли, ему перестали платить жалованье, а без его жалованья этой злополучной парочке не на что купить даже хлеба с сыром.
- И вы позаботились, чтобы они не остались без еды, сэр? Как это похоже на вас, Джордж! - воскликнула Тео, глядя на него с обожанием.
- Но это сделал ваш кошелек, милая Тео, - отвечал Джордж.
- Маменька, вы должны навестить их завтра же! - с мольбой воскликнула Тео.
- Если она этого не сделает, я с ней разведусь, доченька! - вскричал папаша. - Подойди, поцелуй меня, плутовка... Ну, конечно, avec la bonne permission de monsieur mon beau-fils {С любезного разрешения моего уважаемого зятя (франц.).}.
- Monsieur votre belle fantaisie, papa! {Вашего уважаемого вздора, папенька (франц.).} - воскликнула мисс Тео и, само собой разумеется, тут же выполнила отцовский приказ, а Джорджу Эсмонду-Уорингтону, эксвайру, почудилось, что его наименовали как-то странно.
Даже теперь, в наше время, всякий, заключивший безрассудный брак, знает, что он тем самым бросает вызов своей семье, что он будет осыпан упреками и насмешками, испытает на себе гнев и соболезнование своих родственников. Если ваше почтенное семейство вопиет и стонет, потому что вы женились на одной из десяти очаровательных дочек викария или, скажем, обручились с молодым стряпчим, не имеющим других источников дохода, кроме писания кляуз, и вынужденным оплачивать свои оксфордские векселя из вашего крошечного приданого, - словом, если все ваши друзья уже подняли вопль по поводу подобного союза, вы легко можете себе представить, что испытали друзья леди Марии Хэган и даже самого мистера Хэгана, когда эта парочка объявила о своем браке.
Прежде всего следует взять в соображение старую миссис Хэган. Ее почтительный сын, покинув после смерти отца Тринити-колледж и начав выступать в роли Ромео в Дублинском театре, обеспечил ей относительно безбедное существование. Его жалованья в последние годы хватало на то, чтобы содержать брата-школьника, помогать сестре, поступившей в компаньонки, и обеспечить едой, питьем, одеждой, топливом и самыми необходимыми удобствами вдову старого священника, свою мать. И вот теперь, - слыханное ли это дело, - знатная дама со всякими капризами и причудами вторгается в их скромное жилище, начинает в нем хозяйничать и участвует в их и без того скудной трапезе! Не будь Хэган таким горячим малым, которого побаивалась даже его матушка, леди Мария могла бы почувствовать себя не слишком уютно в своей вестминстерской квартирке. И в самом деле, разве не было это проявлением чудовищного эгоизма - занять место за скромным столом и на узком ложе бедного мистера Хэгана? Но разве романтические и страстные натуры задумываются над последствиями или ищут удобств, когда их сердцами владеет Любовь? Кто не знавал таких порывов? Какая бережливая супруга не сокрушалась при виде супруга, когда он с разрумянившимися щеками и бесшабашной улыбкой приходит домой и объявляет, что на субботу пригласил к обеду человек двадцать гостей? Кого именно, он уже не помнит. Но ему, без сомнения, известно, что за их столом нельзя разместить более шестнадцати персон? Велика важность! Двух самых хорошеньких девушек можно посадить на колени к кому-нибудь из молодых людей, а потом кто-то не придет, и места наверняка всем хватит! В любовном опьянении многие позволяют себе такие отчаянные выходки, не умеют рассчитать ресурсы своего обеденного стола и забывают о неотвратимых счетах из мясных и рыбных лавок, которые начнут поступать к перепуганной экономке в первых числах месяца.
Вот так-то. И, конечно, леди Мария поступила несколько эгоистично, позволив себе сесть за хэгановский стол, и снимать сливки с молока, и уплетать крылышко цыпленка и лучшую половину всех кушаний, которых и так едва хватало, и не удивительно, что бедная старушка-свекровь склонна была поворчать. Но чего стоят ее жалобы по сравнению с тем воем, который поднялся в благородном семействе леди Марии в Кенсингтоне! Вы только подумайте, какие пойдут сплетни, ведь это же скандал на весь город! Вы слышите, как перешептываются и хихикают фрейлины при дворе принцессы? А ведь среди них находится и леди Фанни! Какие шутки отпускают офицеры - товарищи мистера Уилла! Как злословят газеты и журналы! Какой приговор выносят возмущенные блюстители нравов, как ухмыляются в клубах разные негодники! Узнав о случившемся, госпожа Бернштейн закатила припадок и скрывалась от глаз на своих любимых Танбриджских водах, где ни на один из карточных вечеров не пригласила более сорока человек. Граф не пожелал посетить сестру, а графиня, надев, как мы уже сообщали, траур, отправилась к своей доброй покровительнице - принцессе, которая соблаговолила выразить ей соболезнование по поводу несчастья и позора, обрушившегося на столь почтенный дом. Скандал этот волновал и забавлял город целых трое суток; затем начали поступать другие новости: о победе, одержанной в Германии; о смутном положении дел в Америке; о том, что генерал возвращается на родину и предстанет перед военным судом; о новом восхитительном сопрано из Италии, - и общество забыло про леди Марию, уплетавшую в своей каморке на чердаке скудную пищу, добытую нелегким актерским трудом.
Ниже мы приводим извлечение из письма мистера Джорджа Уорингтона брату, в котором он наряду с другими делами личного свойства описывает свой визит к новобрачным.

"Моя дорогая крошка Тео, - писал он, - ужасно рвалась сопровождать свою матушку в этом визите милосердия, но я считал, что при сложившихся обстоятельствах тетушке Ламберт лучше на этот раз обойтись без своего маленького aide-de-camp {Адъютанта (франц.).} в юбке. Кузена Хэгана мы не застали дома. Миледи в легком капоте и не слишком аккуратных папильотках играла в криббидж с соседкой с третьего этажа, а добрая миссис Хэган восседала по другую сторону камина со стаканом пунша и "Долгом человека".
Мария, некогда твоя Мария, слегка всплакнула при виде нас, и тетушка Ламберт, как ты понимаешь, не замешкалась с изъявлением сочувствия, а я тем временем расточал все, какие только приходили мне на ум, комплименты почтенной старушке. Когда разговор между тетушкой Ламберт и новобрачной начал иссякать, я принял в нем участие, и мы совместными усилиями постарались, сделать это унылое посещение более приятным. Мы говорили о тебе, о Вулфе, о войне. Теперь ты уже, вероятно, сражаешься с французами, и я молю бога, чтобы он даровал победу моему бесценному брату и вывел его целым и невредимым из схватки! Будь уверен, мы с тревогой следуем за тобой: мы видим тебя у Кейп-Бретон. Мы рассматриваем план Квебека и карту реки Святого Лаврентия. Могу ли я забыть, какая радость отразилась на твоем лице, когда ты увидел, что я вернулся целым и невредимым с тогдашнего пустякового поединка с французиком. Я верю, что и мой Гарри вернется с поля битвы целехонек. Я ни секунды в этом не сомневаюсь, заранее радуюсь твоему успеху и заразил здесь всех моей бодростью. Мы говорим о войне так, как если бы исход ее был предрешен и капитан Уорингтон уже получил новый чин. Молю небо, чтобы скорее настал тот день, когда все эти надежды сбудутся.
Не странно ли, что тебе, такому горячему малому (ты сам знаешь, какой ты вспыльчивый), удавалось до сих пор избегать ссор, а я, миролюбивый по натуре, никому не желающий зла, вечно ввязываюсь в драки по чьей-нибудь злой воле! Что ты скажешь, узнав, что твой негодный брат снова попал в переделку, и как ты думаешь, с кем? Ни более пи менее, как с твоим старым недругом, нашим родичем мистером Уиллом,
Диву даюсь, что восстановило его против меня или кто мог его натравить! Спенсер (который был моим секундантом, - дело, как видишь, зашло далеко, но не путайся, все уже позади, и никто не получил ни царапины), так вот, Спенсер уверен, что кто-то науськал Уилла на меня, но кто же, спрашивается, кто? Он вел себя крайне загадочно и совершенно непозволительно. В последнее время мы довольно часто встречались с ним в доме добрейшего Ван ден Босха, чью прелестную внучку наша драгоценная маменька прочила в жены нам обоим. Ах, дорогая маменька, могли ли вы предположить, что эта крошка станет causa belli {Поводом к войне (лат.).}, что из-за нее будут обнажены шпаги и две молодые жизни подвергнутся смертельной опасности? Но так случилось. То ли желая показать свою храбрость, то ли по какой-то причине сомневаясь в моей, но только всякий раз, когда мы с Уиллом встречались в их доме, - а он вечно торчит там, - наш кузен вел себя со мной столь грубо, что мне стоило немалого труда и выдержки сохранять спокойствие. Не раз и не два он в присутствии всей семьи старался вызвать меня на спор и, как мне казалось, - из чистой неприязни и злобы. Возможно, он приволакивается за мисс Лидией и за кораблями, неграми и сорока тысячами фунтов ее дедушки? Сдается мне, что так. Старик вечно бахвалится своими деньгами и обожает внучку, а так как эта малютка и в самом деле прелестна, то у нас тут куча народа готова обожать ее. Неужели Уилл так низок, что мог вообразить, будто я променяю мою Тео на миллион гиней и орду чернокожих с этой юной Венерой в придачу? Неужели подобная гнусность может зародиться в уме человека? Эдак он способен обвинить меня в том, что я стянул у Ван ден Босха с обеденного стола серебряные ложки и бокалы и вообще промышляю грабежом на большой дороге... Словом, по той или иной причине ему угодно было проникнуться ко мне ревностью, и возможно, что я, отвечая на его наглые выходки несколько язвительным тоном (хотя, разумеется, абсолютно в рамках приличия, поскольку это происходило в обществе), раз-другой задел его за живое. А наша малютка Лидия тоже невольно подливала масла в огонь - особенно вчера, когда разговор зашел о твоей милости.
"Ах! - неосторожно сказала эта невинная крошка, когда мы сидели за десертом. - Ваше счастье, мистер Эсмонд, что капитана Гарри нет здесь".
"Это почему же, мисс?" - спрашивает тот с добавлением одного из своих излюбленных словесных украшений. Не иначе, как он обидел в детстве ту самую фею, по воле которой у скверной девочки при каждом слове выскакивала изо рта лягушка или жаба; ну, а у Уилла что ни слово, то изо рта вылетает брань. (Я, между прочим, знаю одну особу, из нежных уст которой сыплются только чистые перлы и бриллианты.) "Это еще почему?" - повторяет мистер Уилл и тут же разражается залпом проклятий.
"Ой, срам какой! - говорит мисс Лидия, прикладывая прелестные пальчики к самым прелестным розовым ушкам на свете. - Ой, какой срам, сэр! Какие гадкие вы употребляете слова. Ваше счастье, что капитана здесь нет, иначе он поссорился бы с вами. А у мистера Джорджа нрав тихий, миролюбивый, и он не станет ссориться. Есть ли у вас вести от капитана, мистер Джордж?"
"Есть, с Кейп-Бретон, - отвечаю я. - Он чувствует себя превосходно, благодарю вас, но я хотел бы сказать..." Тут я, не договорив, умолкаю на полуслове, так как задыхаюсь от гнева и не могу больше сдерживаться.
"Этот капитан, как вы его называете, мисс Лидия, - говорит Уилл, - еще отличится там так, как он отличился при Сен-Ка. Ха-ха-ха!"
"Насколько мне известно, он там действительно отличился, сэр", - говорю я.
"Отличился? - восклицает наш дорогой кузен. - А я всегда считал, что он попросту удрал. Его там окунули в воду, и он пустился наутек, так, словно бейлиф снова гнался за ним по пятам".
"Вот как! - говорит мисс. - Разве бейлиф когда-нибудь охотился за капитаном?"
"А то нет! Ха, ха, ха!" - потешается мистер Уилл.
Должно быть, у меня был очень рассерженный вид, потому что обедавший с нами мистер Спенсер наступил мне под столом на ногу.
"Не хохочите так громко, кузен, - говорю я самым мягким тоном, - вы разбудите почтенного мистера Ван ден Босха". Старик тем временем уже спал в глубоком кресле, в котором он любит вздремнуть после обеда.
"Полноте, кузен, - говорит Уилл и, обернувшись, подмигивает своему приятелю капитану Дьюсэйсу, а какая у этого субъекта и у его супруги репутация, ты, я думаю, когда посещал клубы, слышал. Уилл же ввел его в это скромное семейство и представил как человека из самого высшего общества. - Не пугайтесь, мисс. - говорит мистер Уилл, - да и мой кузен зря так пугается".
"Вот и прекрасно! - восклицает мисс Лидия. - Ведите себя смирно, господа, не ссорьтесь и приходите ко мне, когда я пришлю сказать, что чай готов". И, сделав очаровательный реверанс, малютка Лидди исчезает.
"К черту, Джек, давай сюда бутылку, только не разбуди старика! - говорит мистер Уилл. - А вы не хотите приложиться, кузен?" - добавляет он, как-то презрительно подчеркивая слово "кузен".
"Да, я хочу приложиться, - говорю я, - только не к бутылке. И если вы немножко помолчите, кузен, я сейчас скажу вам, что я намерен сделать". (Тут Спенсер отчаянно брыкает меня под столом.)
"А на черта мне знать, что вы намерены сделать?" - говорит Уилл, заметно побледнев.
"Я намерен запустить этим стаканом вам в физиономию", - говорю я и тут же осуществляю свое намерение.
"Вот это да, черт побери!" - восклицает мистер Дьюсэйс, и под гром их проклятий старик Ван ден Босх просыпается и, скинув носовой платок с лица, спрашивает, что тут произошло.
"Да просто стакан вина был использован не по назначению", - объясняю я ему, и старик говорит:
"Не беда, у нас в запасе еще есть! Велите дворецкому подать то вино, что вам больше по вкусу, молодые люди!" И он снова погружается в свое кресло и в дремоту.
"В шесть часов утра из сада, что позади Монтегью-Хаус, открывается очень красивый вид на Хемстед, и статуя короля на церкви святого Георгия считается очень благородным произведением искусства, кузен", - говорю я, возобновляя разговор.
"К черту статую!" - выкрикнул было Уилл, но я его прерываю:
"Не орите, кузен, не то вы опять разбудите нашего хозяина. Не лучше ли нам подняться наверх, к чайному столу мисс Лидии?"
Мы условились встретиться на следующее утро, и сегодня днем следователь мог бы уже вести дознание над трупом одного из нас или даже обоих, но, поверишь ли, в ту минуту, когда мы готовились привести наш план в исполнение, появились трое подручных сэра Джона Фильдинга, отвели нас на Бау-стрит и принудили самым постыдным образом дать слово не нарушать общественного порядка и спокойствия.
Кто донес на нас? Не я и не Спенсер - за него я ручаюсь. Впрочем, признаться, я отчасти даже обрадовался, увидав бегущих к нам констеблей с дубинками, так как у меня не было ни малейшего желания ни проливать кровь Уилла, ни жертвовать своей в угоду этому негодяю. Ну, что скажете, сэр, - сомневаюсь, чтобы вы могли описать мне баталию', подобную этой, - без единого выстрела, без запаха пороха, со шпагами, не больше окрашенными кровью, чем на театральных подмостках? А я исписал всю бумагу, так и не закончив своего рассказа о леди Марии и мистере Хэгане. Конец этой истории приплывет к тебе со следующим кораблем. Дело в том, что ссора с Уиллом произошла только вчера, вскоре после того, как я написал первые две-три фразы письма. До обеда я просто слонялся без дела, вечером просматривал кое-какие счета, глядел на письмо и мрачно прикидывал, удастся ли мне его закончить, а сегодня эта ссора занимала меня уже куда больше, чем любовные перипетии бедной Молли, и я, повествуя о ней, исписал все листки! Но я знаю, когда бы и где бы ни прочитал мой дорогой Гарри это послание, сердце его всегда будет с любящим его братом.

Дж. Э.-У".

^TГлава LXXI^U
Проделки Гименея

Маленькая стычка между Джорджем и его кузеном привела к тому, что Джордж стал значительно реже наведываться в Блумсбери, ибо мистер Уилл в своих ухаживаниях сделался еще более усердным, чем прежде, и, поскольку оба они обязались не нарушать общественного порядка и спокойствия, стал вести себя столь вызывающе, что Джорджу нередко стоило большого труда не пустить в ход кулаки. А поведение бесхитростной крошки Лидии по отношению к своим друзьям могло поставить в тупик кого угодно. Если месяца полтора назад она была вне себя от того, что Джордж предпочел ей другую, то теперь пользовалась каждым случаем, чтобы похвалить Тео. Мисс Тео такое нежное, кроткое создание! Мисс Лидия уверена, что ей нужен именно такой муж, как Джордж. Какое счастье, что эту ужасную дуэль удалось предотвратить! Констебли подоспели как раз вовремя. А как уморительно кричал и бранился мистер Эсмонд, в каком он был бешенстве оттого, что ему не дали подраться!
- Но прибытие констеблей спасло вашу драгоценную жизнь, дорогой мистер Джордж, и мне кажется, мисс Тео должна благословлять их до конца дней своих, - нежно улыбаясь, говорит Лидия. - Вы не хотите остаться отобедать с нами? У нас сегодня обедает мистер Эсмонд. Его общество вам не по душе? Право же, он вас не обидит, - и вы его, надо думать, тоже!
Не приходится удивляться, что после таких любезных речей, произнесенных к тому же по какой-то странной оплошности в присутствии посторонних лиц, мистер Уорингтон не проявлял особого стремления почаще бывать в доме юной американки.
Весть о поединке Джорджа с мистером Уиллом не сразу долетела до Дин-стрит, ибо Джорджу отнюдь не хотелось попусту волновать своих добрых друзей, но когда об этом происшествии все же стало известно, вы легко можете себе представить, в какое волнение пришли дамы и какой подняли они переполох.
- Вы намеревались лишить жизни одного из ваших ближних и, явившись к нам, не обмолвились об этом ни словом! О Джордж, это ужасно! - заявила Тео.
- Но, моя дорогая, он же оскорбил меня и моего брата)- взмолился Джордж. - По-вашему, значит, он может обзывать нас обоих трусами, и я должен сидеть смирно и говорить "мерси"?
Генерал молча слушал их перепалку. Лицо его было серьезно.
- Вы ведь тоже считаете, папенька, что это дурной обычай, что это не по-христиански, вы же сами не раз говорили: настоящие джентльмены должны бы иметь мужество отказываться от дуэли! - Отказываться? Да, конечно, - соглашается мистер Ламберт - по-прежнему с весьма мрачным видом.
- Надобно обладать просто нечеловеческой силой духа, чтобы отказаться от дуэли, - говорит Джек Ламберт, и вид у него не менее мрачный, чем у генерала. - Если кто-нибудь осмелился бы назвать меня трусом, мне кажется, я мог бы забыть про свой сан. - Вот видите, братец Джек на моей стороне! - восклицает Джордж.
- Обстоятельства не позволяют мне быть против вас, мистер Уорингтон, - говорит Джек Ламберт.
- Мистер Уорингтон? - густо покраснев, восклицает Джордж.
- Как, неужели ты, священник, хотел бы, чтобы Джордж нарушил заповедь и совершил убийство? - спрашивает ошеломленная Тео.
- Я - сын солдата, сестра, - сухо отвечает молодой священнослужитель. - К тому же мистер Уорингтон и не совершил, ведь никакого убийства. Скоро мы получим вести из Канады, отец. Сейчас там решается великий спор о том, какая из двух наций имеет право на господство. - И, говоря это, он повернулся спиной к Джорджу, а тот с изумлением на него воззрился.
При этих неожиданных словах брата Этти сильно побледнела, и Тео под каким-то предлогом увела ее из комнаты. Джордж вскочил, проводил их до двери и тотчас вернулся.
- Боже милостивый! - воскликнул он. - Да вы, господа, никак, заподозрили меня в том, что я намеренно уклонился от этой дуэли с мистером Эсмондом! Отец и сын переглянулись.
- Воистину самые близкие и дорогие нам люди всегда первыми наносят нам обиду! - запальчиво воскликнул Джордж.
- Ты хочешь сказать, что совсем в этом неповинен? Слава тебе господи, как я рад, мой мальчик! - вскричал генерал. - Что я тебе говорил, Джек! - И, покраснев, он что есть силы сжимает руку Джорджа, а затем утирает глаза.
- Да скажите мне, во имя неба, в чем это я неповинен? - спрашивает мистер Уорингтон.
- Тут мистер Джек, изволите ли видеть, рассказал нам одну историю, - отвечает генерал. - Так пусть сам теперь и повторит. А я от всего сердца готов поверить, что это... э... мерзкое вранье. - И, высказавшись столь решительно, он покидает комнату.
Его преподобие Джек Ламберт смущен и выглядит на редкость глупо.
- Так что же это, черт побери, за история?.. Какая клевета распространяется обо мне? - спрашивает Джордж, с сердитой усмешкой глядя на молодого священника.
- Когда храбрость мужчины подвергается сомнению - это всегда оскорбительно для него, - говорит мистер Ламберт, - и я рад, что на вас, выходит, возвели напраслину.
- А кто же оболгал меня, чью клевету вы повторили, сэр? - загремел мистер Уорингтон. - Я требую, чтобы вы назвали его имя.
- Вы забываете, что дали слово не нарушать общественного порядка и спокойствия, - говорит Джек.
- К черту спокойствие! Мы можем уехать в Голландию и драться там. Кто он, назовите мне его, я требую!
- Потише, потише, мистер Уорингтон, я не глухой! - говорит молодой священник. - Эту историю, которую я, не отпираюсь, сообщил моему отцу, рассказал мне не мужчина.
- Что такое? - спрашивает Джордж, и его внезапно осеняет догадка. - Неужели эта хитрая, коварная чертовка с Блумсбери-сквер наплела вам что-то на меня?
- Не пристало употреблять такое слово, как "чертовка", по отношению к молодой девице, Джордж Уорингтон! - негодует мистер Ламберт-младший. - А тем более - по отношению к такому очаровательному созданию, как мисс Лидия. Это она-то хитрая? Самое невинное из всех божьих творений! Это она-то коварная - этот ангел? Сколь непритворно радовалась она, сообщая о том, что ссора уладилась! Сколь благочестиво возблагодарила небо за то, что оно не допустило пролиться крови в этом братоубийственном поединке! Какие высокие воздавала вам хвалы и какую глубокую симпатию выражала за то, что вы выполнили столь тяжкий долг и отвратили этот поединок, хотя и неприятным, но единственно возможным способом.
- Каким способом? - спрашивает Джордж, яростно топнув ногой.
- Как каким? Сообщив куда следует, конечно! - отвечает мистер Джек, и Джордж выражает свой гнев в словах, слишком несдержанных, чтобы воспроизводить их здесь, и крайне нелестных для мисс Лидии.
- Не произносите подобных слов, сэр! - восклицает священник, как видно, тоже рассердившись не на шутку. - Я не позволю вам оскорблять в моем присутствии самую очаровательную, самую невинную из всех представительниц слабого пола! Если она была введена в заблуждение и усомнилась в вашей готовности совершить то, что в конце концов является не чем иным, как преступлением, ибо человекоубийство - преступление, и притом одно из самых тяжких, это еще не дает вам права, сэр, чернить этого ангела, да еще в столь мерзких выражениях. Раз вы сами ни в чем не повинны, вы тем более должны уважать невинность самой невинной, как и самой прелестной, из женщин. О, Джордж, вы же должны стать моим братом?
- Я надеюсь, что буду иметь эту честь, - отвечал Джордж с улыбкой. Он начинал понимать, куда клонит Джек.
- Тогда подумайте, что, если... хотя как может такой грешник, как я, помыслить о подобном блаженстве!.. Подумайте, что, если в один прекрасный день она станет вашей сестрой? Кто может увидеть ее и не стать рабом ее чар? Не скрою, я им стал. Не скрою, что сапфические строфы, напечатанные в сентябрьском номере "Журнала для джентльменов" и начинающиеся словами Lidiae quondam cecinit venustae {Некогда пел прелестную Лидию (лат.).} (их перевел на английский мой университетский товарищ), принадлежат мне. Я сообщил матушке о нашей взаимной склонности, и миссис Ламберт тоже полагает, что я имею основания надеяться на расположение этой прелестнейшей из дев. Я написал Лидии письмо, и матушка написала тоже. Она намерена сегодня же нанести визит дедушке мисс Лидии и принести мне ответ, который сделает меня либо счастливейшим, либо несчастнейшим из смертных. И вот во время этой семейной беседы мне и случилось ненароком сообщить отцу кое-какие слова, оброненные моей дорогой девочкой. Возможно, я позволил себе недостаточно уважительно отозваться о вашей храбрости, в коей я ни секунды не сомневаюсь, клянусь богом, а быть может, и она заблуждалась в своих суждениях о вас. Быть может, червь ревности точил мою душу, и - сколь ужасное подозрение! - мне казалось, что нареченный моей сестры пользуется слишком большим расположением у той, которая должна принадлежать только мне одному. Ах, дорогой Джордж, кто знает всю бездну своих прегрешений? Я подобен тем,, обезумевшим от любви... Проклятье! Почему вы смеетесь, сэр? Я вам покажу, что risu inepto... {Неуместный смех (лат.).}
- Ну как, мальчики, вы, я вижу, уже помирились, - воскликнул генерал, входя в комнату и видя, что Джордж покатывается со смеху.
- Я пытался объяснить мистеру Уорингтону, что я думаю по поводу неуместного смеха вообще и по поводу его смеха в частности! - пылая гневом, говорит Джек Ламберт.
- Полно, Джек! Джордж ведь дал слово - сохранять спокойствие, и ты не можешь вызвать его на дуэль раньше чем через два года, а к тому времени, я надеюсь, вы сумеете как-нибудь поладить. Пошли обедать, мальчики! Выпьем за здоровье наших отсутствующих друзей, за окончание войны и за то, чтобы оружие обнажали только на поле боя!
По окончании обеда Джордж поспешил откланяться, сославшись на некую условленную встречу, а Джек, по видимому, покинул дом вскоре после него, ибо, когда Джордж, закончив кое-какие дела у себя дома, появился на Блумсбери-сквер перед домом мистера Ван ден Босха, он увидел, что молодой священник уже прибыл туда раньше него и разговаривает со слугой. Хозяин и хозяйка уехали из города еще вчера, сообщил слуга.
- Мой бедный Джек! А письмо, которое должно решить вашу судьбу, лежит, вероятно, у вас в кармане? - спросил Джордж своего будущего шурина.
- Ну да... - Джек не стал отрицать, что этот важный документ у него с собой. - И маменька уже приказала подать портшез и готовится нанести визит мисс Лидии, - жалобно шепнул он, стоя на ступеньках крыльца.
В кармане у Джорджа тоже лежала записочка, адресованная той же особе, но он не нашел нужным сообщать об этом Джеку. По правде говоря, он затем и забегал домой, чтобы настрочить едкое послание мисс Лидий с особой припиской для джентльмена, сообщившего ей забавную историю о том, как он, Джордж, донес якобы куда следует о предстоящей дуэли! Но поскольку хозяев не оказалось дома, Джордж, как и Джек, предпочел не оставлять записки. "Если распространитель клеветы - кузен Уилл, я заставлю его об этом пожалеть", - подумал Джордж. И, не выказывая своих чувств, спросил слугу:
- Скоро ли господа вернутся?
- Они отправились в гости к важным особам, - отвечал слуга. - Вот тут на бумажке записан адрес.
И Джордж прочел слова, нацарапанные рукой мисс Лидии: "Картонку от мадам Хокэ отправить фарнхэмской почтовой каретой его сиятельству графу Каслвуду в Каслвуд, Хэмпшир, для мисс Ван ден Босх".
- Куда? - воскликнул изумленный Джек.
- Милорд и его матушка с сестрицей частенько наведываются к нам, - с важностью отвечал слуга. - Они с нашими-то в дружбе.
Все это было в высшей степени странно, так как тисе Лидия лишь один-единственный раз обмолвилась о посещении леди Каслвуд.
- И, верно, они думают там погостить. Мисс забрала с собой целый ворох платьев и кучу картонок! - добавил слуга, и молодые люди удалились, каждый комкая в кармане свое неотправленное послание.
- Что вы сказали? - спросил Джордж, когда Джек издал какое-то невнятное восклицание. - Мне кажется, вы сказали...
- С ума можно сойти! Джордж, я вне себя! Я... Я просто не нахожу слов! - со стоном вымолвил молодой священник. - Она уехала в Хэмпшир, и мистер Эсмонд отправился туда же!
- Сам Отелло не мог бы выразить свою мысль лучше! Добавлю только, что она взяла себе в спутники препорядочного негодяя! - заметил мистер Джордж. - Гляньте-ка, а вот и портшез вашей матушки! - И в самом деле, в эту минуту покачивающийся портшез бедной тетушки Ламберт, предшествуемый лакеем, выплыл на Грейт-Рассел-стрит. - Стойте, тетушка Ламберт, дальше двигаться нет смысла! - крикнул Джордж. - Наша птичка упорхнула.
- Какая птичка?
- Птичка, с которой Джек хотел сочетаться браком, птичка по имени Лидди. Ну, послушайте, Джек, нельзя же так, вы опять богохульствуете! Сегодня утром вы намеревались нарушить шестую заповедь, а теперь...
- Проклятье! Оставьте меня в покое, мистер Уорингтон, слышите? - проворчал Джек и, бросив, свирепый взгляд на Джорджа, зашагал прочь, подальше от маменькиного портшеза.
- Что случилось, Джордж? - спросила миссис Ламберт. Поведение Джека целый день выводило Джорджа из себя, и он сказал:
- Не очень-то приятный характер у нашего Джека, тетушка Ламберт. Сначала он объявляет вам, что я трус, а потом обижается на меня за то, что я рассердился. Узнав, что его возлюбленная выехала куда-то за город, он рычит, бранится и топает ногами. Просто срам! Ах, тетушка Ламберт, берегитесь ревности! Доводилось ли вам когда-нибудь ревновать вашего супруга?
- Как бы мне не довелось разгневаться на вас, если вы будете разговаривать со мной в таком тоне, - сказала бедная миссис Ламберт.
- Почтительнейше умолкаю. Разрешите откланяться? Желаю доброго здравия. - И, отвесив низкий поклон, Джордж зашагал в сторону Холборна. В груди его бушевал гнев. Он готов был затеять ссору с кем угодно. Повстречайся ему в этот вечер кузен Уилл, все его обещания пошли бы прахом.
Он разыскивал Уилла по всем злачным местам, побывал в кофейне Артура и у него дома. Там слуги леди Каслвуд сообщили ему, что мистер Эсмонд, по-видимому, отправился к своим, в Хэмпшир. Тогда Джордж написал кузену письмо.

"Мой дорогой, любезный кузен Уильям, - писал он. - Вы знаете, что я связан словом и не могу ссориться ни с кем, а тем паче с таким добросердечным правдолюбцем, как один наш родственник, которого мой брат некогда жестоко оскорбил, избив тростью. Но если вам случится встретиться с человеком, который будет утверждать, что я помешал некоему поединку, написал донос, не будете ли вы столь любезны сказать этому распространителю слухов, что струсил, мне кажется, не я, а кто-то другой? Одновременно с этим я отправляю письмо мистеру Ван ден Босху и сообщаю ему и мисс Лидии, что мне стало известно про порочащую меня клевету, распространяемую обо мне неким негодяем, посему я советую им держаться подальше от таких субъектов".
Отправив это изящное послание, мистер Уорингтон переоделся, заглянул в театр, а затем хорошо поужинал в "Бедфорде".
Через несколько дней, садясь завтракать, Джордж нашел на своем столе письмо, франкированное лордом Каслвудом и им же написанное.

"Дорогой кузен, - писал милорд, - наша семья пережила за последние дни так много треволнений, что нам, думается мне, пора покончить с нашими недоразумениями. Два дня назад мой брат Уильям показал мне одно весьма сердитое послание, подписанное "Дж. Уорингтон", и тут же, к немалому моему огорчению и печали, посвятил меня в подробности вашей с ним ссоры, во время которой вы вели себя, мягко выражаясь, крайне несдержанно. Это очень дурно - употреблять доброе вино таким манером, каким употребили вы вино нашего славного мистера Ван ден Босха. Право же, молодые люди должны бы проявлять больше почтительности в присутствии стариков. Не стану отрицать, что поведение и язык мистера Уильяма нередко могут вызывать раздражение. Ему не раз удавалось за одни только сутки многократно испытывать мое терпение.
Ах, ну почему бы нам всем не жить в мире и согласии? Вы знаете, кузен, что я всегда питал искреннее расположение к вам и столь же искренне восхищаюсь очаровательной молодой особой, с которой вы помолвлены и которой я прошу передать мой самый сердечный привет и низкий поклон! Я готов жить в дружбе со всеми членами нашего семейства в той мере, в какой это от меня зависит, тем более что я надеюсь в скором времени представить всем графиню Каслвуд.
Мужчины в таких зрелых годах, как я, нередко берут в жены молодых девушек. Моя Лидия (вы, конечно, уже догадались, что я имею счастье назвать своей несравненную мисс Ван ден Босх), само собой разумеется, переживет меня. Я не испытываю ревности при мысли о том, что скрасив мои преклонные лета, она затем найдет мне счастливого преемника по своему выбору, хотя нельзя не позавидовать тому, кто вступит во владение таким совершенством и красотой. Моя дорогая: крошка чистосердечно призналась, что, хотя она и происходит из благородной голландской семьи, но все же ее род не ровня нашему, и ей приятно породниться с нами. Мне же приятно будет иметь наследников моего поместья ж, пользуясь средствами леди Каслвуд, вернуть этому дому то величие, какое знавали когда-то эти стены, пока их блеск не потускнел из-за расточительности некоторых моих предшественников. Моя дорогая Лидия, - она сидит сейчас возле меня, - шлет вам и милому семейству Ламберт сердечный, привет.
Бракосочетание состоится здесь в самом непродолжительном времени. Могу ли я надеяться увидеть вас на венчании в нашей церкви? Мой брат не сможет затеять с вами ссору, так как его здесь не будет. Когда мы с моей дорогой Лидией сообщили ему вчера о нашем решении, он принял его весьма неблагосклонно, употребив при этом выражения, о коих, несомненно, когда-нибудь пожалеет, и в настоящее время пользуется гостеприимством одного из наших соседей. Вдовствующая: леди; Каслвуд остается хозяйкой в доме на Кенсингтон-стрит, Вы же, дорогой кузен, будете всегда желанным гостем; в новом доме преданного вам вашего покорного слуги

Каслвуда".

В ноябре 1759 года в "Лондон мэгэзин" появилось, сообщение: "В субботу 13 октября в своем поместье Каслвуд достопочтенный Юджин граф Каслвуд сочетался браком с прекрасной мисс Ван ден Босх из Виргинии, принесшей в приданое 70000 фунтов стерлингов".


^TГлава LXXII,^U
в которой ее сиятельство уже на вершине преуспеяния
(Из рукописи мистера Уорингтона)

Сидя у камина и глядя, как играют отблески; огня на любимом кресле той, что идет со мной рука об руку всю вторую половину моей жизни, я часто спрашиваю себя (ибо джентльмены преклонного возраста пользуются привилегией неоднократно повторять свои вопросы, свои остроты, свои рассказы), была ли еще хоть одна пара влюбленных столь безрассудна и беспечна, как мы в год смерти короля, когда вступали в брак? Мой сын, понуждающий свою лошадь в пылу охоты за лисицей брать самые немыслимые препятствия, говорит, что всякий раз потом с ужасом взирает на все эти рвы и канавы, которые он благополучно перемахнул, и, дивясь собственному безрассудству, отказывается понимать, как мог он отважиться на столь отчаянные фортели; а ведь второго такого отменного наездника, как Майлз, не сыщется, пожалуй, ни в нашем, ни в соседнем графстве. Он так любит эти развлечения, что ничто другое его не интересует. Он уже сломал себе ключицу и сотни раз (к ужасу своей матушки) вылетал из седла. Впрочем, его отцу тоже ведь случалось лететь кувырком через голову своей старой кобылы, поскользнувшейся на камне, когда он мечтательно трусил по парковой аллее со скоростью четырех миль в час (возможно, слагая в это время какие-нибудь стихи или сочиняя речь для предстоящей квартальной сессии мировых судей графства). Для Майлза в этих безрассудных скачках весь смысл и счастье жизни, подобно тому, как мой брак - рай и блаженство для меня, за что я никогда не устаю благодарить небо. Заметьте: я отнюдь не ставлю свое идолопоклонство в пример и не говорю молодым людям: "Женитесь, даже если вам придется жить на два пенса в год", ведь тогда, пожалуй, на меня стали бы злобно коситься на собраниях церковного совета. Но вот мою супругу, как известно, хлебом не корми, дай :кого-нибудь посватать, и когда Ходж и Сьюзен появляются в моей судейской комнате с какой-нибудь денежной распрей, мы упорно советуем им приберечь свои полкроны в неделю на домашние расходы, предлагаем добавить немножко из наших собственных сбережений л послать за священником.
Надобно сказать, что когда я испрашиваю совета у моего дорогого оракула, то наперед знаю, каков будет ответ, - потому-то, вероятно, я так часто и прибегаю к ее советам. Мне достаточно только придать своей физиономии соответствующее выражение, как оно мгновенно отражается на лице моей дорогой Дианы. Предположим, я говорю: "Моя дорогая, тебе не кажется, что луна сегодня похожа на творожный сыр?"
Можно ли сомневаться, что она ответит: "Ну конечно, друг мой, она ни дать ни взять круглый творожный сыр... Право же, никто не умеет придумать таких забавных сравнений, как ты!"
Или, предположим, я говорю: "Знаешь, моя дорогая, мистер Питт произнес превосходную речь, но все же, мне кажется, ему далеко до его покойного отца".
"Никто не может идти в сравнение с милордом Чатемом", - отвечает моя супруга, и тут же раздается возглас одной из наших дочерей: "Как же так, а я столько раз слышала, как папенька называл лорда Чатема шарлатаном!"
В ответ на что моя супруга замечает: "Ну до чего же она похожа на свою тетушку Этти!"
Ну, а Майлз - тот ни то ни се - Tros Tyriusve {То ли троянец, то ли тириец (лат.).}. Он не читает ничего, кроме спортивной хроники в норвичской газете. Была б хорошая охота, а что делается в стране - до этого ему нет дела. Я подозреваю, что этот негодяи не прочел ни одного моего стихотворения и уж подавно - ни одной из моих трагедий (как-то на днях я упомянул при пем имя Покахонтас, и наш тупица решил, что это река в Виргинии), а моих латинских переводов он вовсе не понимает, - ведь я же знаю, что он не может сделать даже простого грамматического разбора Кордериуса! А между прочим, тетрадь с моими стихами открыто лежит, доступна всем взорам, на маленьком столике возле моего кресла у камина, и всякий, кто не почтет за труд отложить в сторону лежащие на ней мои очки, может взять ее и почитать... Но Майлз ни разу в жизни этого не сделал. Я засовывал между страницами карикатуры на Майлза и эпиграммы, но он их даже не заметил или не обратил на них внимания. Только однажды вместо очень удачного рисунка тушью, на котором я изобразил Майлза, задремавшего после обеда, - под таким рисунком даже мой друг Бан-бери не отказался бы подписаться, - я нашел довольно неуклюжее изображение самого себя, летящего кувырком через голову моей кобылы Султанши и подпись: "Сквайр верхом на лошади, или рыба, вынутая из воды". И наш оболтус покатывался со смеху, а девчонки хихикали, когда я наткнулся на эту бумажонку! Жена говорит, что она чуть со страху не умерла, когда увидела у меня в руках тетрадь, но я умею понимать шутки, даже те, что отпускаются по моему адресу, и слышал их немало, хотя (не правда ли, странное признание в устах человека, вращавшегося в обществе записных остряков своего времени) ни одной остроумной не услышал за всю свою жизнь. Не огорчайся, Майлз, хоть ты и не остряк, я люблю тебя от этого не меньше (еще не было случая, чтобы два остряка в одном семействе питали друг к другу особо нежные чувства), и хотя тебя нельзя назвать красавцем, твоя мать считает, что ты прекрасен, как Аполлон или его королевское высочество принц Уэльский, родившийся в один год с тобой. Правду сказать, она всегда считала, что принц на портрете Коутса как две капли воды похож на ее старшего сына, и олеография с этой картины украшает стены ее будуара по сей день {* Здесь сделана приписка женским почерком: "Мой сын _не мот, не сердцеед_, в отличие от некоторых других джентльменов, но что он был как две капли воды похож на E. К. В., когда они оба были младенцами, это бесспорно, и даже сама герцогиня Анкастерская обратила на Майлза внимание, повстречав его в Сент-Джеймском парке, куда Гамбо и моя бедняжка Молли часто водили его на прогулку. Т. У."}.
В этот самый год - но с иными видами на будущее! - лорд Эсмонд, сын лорда Каслвуда, также украсил землю своим появлением на свет. Милорд К. и его покорный слуга были в то время уже в довольно прохладных отношениях, и - небо тому свидетель! - крестная не подарила моему честному Майлзу при его рождении золотого поильничка! Обстоятельства наши с тех пор изменились к лучшему. Laus Deo, {Благодарение богу (лат.).} о да, именно Laus Deo, ибо боюсь, что ни Майлзу, ни его отцу было бы не под силу их изменить, полагайся они только на собственное разумение.

Дом в Каслвуде совсем не похож теперь на тот почтенный старый замок, каким он запомнился мне в дни моей юности, - с замшелыми стенами, испещренными морщинами десятилетий и шрамами войны. Но мне любо представить его себе в его старом обличий - таким, каким он представился глазам молодого мистера Джорджа Уорингтона, когда тот по приглашению его владельца явился на бракосочетание милорда с мисс Лидией Ван ден Босх - "молодой американкой из благородной голландской семьи", как оповещала о том местная газета. Башни тогда имели еще совершенно тот же вид, как при полковнике, деде Уорингтона (маркизе, как любила называть своего отца госпожа Эсмонд). И так же стоял кругом лес (сильно поредевший, конечно), и, быть может, те же самые грачи, которых слышал полковник шестьдесят лет назад, поднимали над лесом гомон. Его портрет висел в зале, в этом доме, который мог бы принадлежать ему, если бы он не предпочел любовь и признательность богатству и положению в свете, и мистер Джордж Эсмонд-Уорингтон (иначе говоря, Egomet Ipse {Я сам (лат.).}, пишущий эти строки), проходя длинными коридорами этого старого дома и спускаясь по гладким, покрытым росой каменным ступеням террас в прохладные, тенистые аллеи, чувствовал себя одним из героев мистера Уолпола - кавалером в кожаном камзоле с круглым плоеным воротником и шпагой, и ему казалось, что сын Иакова II или переодетый эмиссар иезуитов сейчас появится перед ним, выступив из-за ствола одного из величественных деревьев, окружавших дом, или - из старинного резного шкафа в одном из покоев. Самые удивительные, сладостные и печальные грезы рождались в моем мозгу, унося меня в далекое прошлое - к трагедиям, интригам, серенадам, к круглоголовым Оливера, штурмующим бастионы, или могучим лейб-гвардейцам, несущимся во весь опор по раввине перед замком. Я в ту пору ухаживал за одной юной девицей (тогда, сударыня, глаза вашей милости еще не нуждались в очках, на челе вашем не было ни единой морщинки, и седина не серебрилась в волосах) и, помнится, отправлял за франко лорда Каслвуда груды писем с описанием романтических баталий, а эта девица не уставала их читать. Она говорит, что теперь, отлучаясь по делам в Лондон или еще куда-нибудь, я посылаю ей не больше трех строчек. Так ведь это лишь потому, что я боюсь утомить твои глаза, моя дорогая.
Мистер Уорингтон решил, что ему надлежит сшить себе новый изящный костюм для свадьбы милорда, и за несколько дней до вышеозначенной церемонии появился в Каслвуде в сопровождения мосье Гамбо. Следует, пожалуй, упомянуть, что верного Сейди мы почли целесообразным отправить домой на борту одного виргинского судна. Бедный малый пал жертвой тяжелого воспаления гортани и легких: в тот год - в год экспедиции генерала Вулфа - эта лихорадка свирепствовала повсюду; многим она принесла смерть и едва не убила и этого беднягу, а посему было решено, что лучшим лекарством для него послужит воздух родины. Мы в изобилии проливали слезы при расставании, и Гамбо тоже пролил их немало, когда его хозяин отправлялся в Квебек, но так как Англия была для него полна привлекательности, а военная жизнь совсем ее лишена, то он и решил остаться в услужении у меня. Прибыв в Каслвуд, мы обнаружили там толпу родственников, друзей и просто гостей. Леди Фавни с угрюмым видом волей-неволей исполняла роль подружки невесты. Еще несколько девственниц из соседних поместий составляли свиту молодой графини. Баронесса Беатриса, сама вдова епископа, привезла из Лондона другого епископа, своего деверя, дабы он связал священными узами графа Юджина Каслвуда и Лидию Ван ден Босх, девицу, и на какое-то время, предшествовавшее обряду бракосочетания и последовавшее за ним, в старом хэмпширском доме воцарилось веселье, от которого он давно отвык. Семьи окрестных помещиков, с охотой откликнувшись на приглашение, съезжались в замок, чтобы принести свои поздравления новобрачным. Богатство молодой супруги было предметом оживленных толков и, конечно, отнюдь не уменьшалось в размерах при передаче из уст в уста. Кое-какие пикантные истории, ходившие по городу и усиленно распространявшиеся отвергнутыми поклонниками, без задержки долетели до Хэмпшира, но, достигнув графства, не заставили его отказать в любезном приеме супруге лорда Каслвуда или проявить слишком большее любопытство по поводу ее поведения в городе. Допустим, она кого-то увлекла, а потом дала ему отставку; допустим, она над кем-то посмеялась. Так ведь эти люди охотились за ее деньгами; и она проявила не больше корыстолюбия, чем они. Хэмпширские помещики считали, что графство только выгадает, если двери Каслвуда снова будут гостеприимно открыты, погреба заполнятся пивными бочками, конюшни - лошадьми и мясные туши будут жариться на вертелах. Новая хозяйка дома завяла свое место с подобающим достоинством, и нельзя было отрицать, что она обладает незаурядными способностями и умом. И разве не было написано в брачном объявлении, что невеста принесла своему благородному супругу семьдесят тысяч фунтов стерлингов приданого? On a beaucoup d'esprit {Всякий будет умен (франц.).} - с семьюдесятью-то тысячами фунтов. И это лишь небольшая часть ее богатства, утверждали в Хэмпшире. Когда престарелый дед сойдет в могилу, внучка соберет еще немалый урожай.
Тем временем этот спокойный и расчетливый старик начал незамедлительно наводить порядок в каслвудских счетах, запущенное состояние которых, наряду с отсутствием денег и бережливости, ускоряло разорение дома. С этой минуты жизнь старика была посвящена тому, чтобы распутать, выправить и улучшить денежные дела милорда - чтобы выжать арендную плату там, где это представлялось целесообразным, и по возможности сократить расходы. Он умудрялся держать на счету каждый фунт говядины, который отпускался к столу лакеям, и каждый ярд шнура на их расшитых ливреях. Зоркий глаз старика примечал каждый кувшин пива, выносимый из буфетной, и следил, чтобы ничего лишнего не уплывало из кладовой. Слуг стало меньше, но платили им более исправно; их ливреи приняли более опрятный вид, но портному уже не приходилось выклянчивать плату; садовники и конюхи ворчали, хотя им больше не задерживали жалованья; зато лошади добрели, при том что на них отпускалось меньше овса, а овощей и фруктов стало в избытке, - так зорко нес старый дедушка свою вахту, следя за ведением хозяйства из своей уединенной комнатки в одной из башен.
Все эти переустройства в Каслвуде, хотя я и рассказал о них в двух словах, заняли месяцы и годы; благодаря бережливости, порядку и благоразумному расходованию денег (впрочем, когда у милорда просили взаймы, он мог ответить, что сидит без гроша) благосостояние имения росло. В наши дни Каслвуд - уже процветающее, доходное поместье, и никто не посмеет этого отрицать - даже вдовствующая миледи и ее двое детей. Они теперь редко посещают Каслвуд - хозяйка не особенно их жалует, да и то сказать, какая невестка будет пылать любовью к свекрови, да к тому же мачехе, а не матери мужа? Воцарившись в имении, новая графиня дала вдовствующей бой и весьма решительно и быстро одержала победу. Графиня Лидия, хотя она и провела детство в колониях и никогда прежде не вращалась в великосветских кругах, обладала тем не менее весьма острым языком и крепостью духа, чего не могли не признать все; кому доводилось вступать с ней в схватку. Вдове и леди Фанни молодая американка оказалась не по плечу: они ретировались из ее дома в свой на Кенсингтон-стрит - в свою вдовью часть наследства, - и не приходится удивляться, если милорд о том не пожалел, ибо когда кто-то поворачивался к нему спиной, жалеть об этом было не в его правилах. Мог ли кузен Уорингтон, кому кузен Юджин так горячо пожимал руку при встречах и прощаниях, с кем он был так мил, весел и откровенен, мог ли, повторяю, кузен Уорингтон надеяться, что милорд будет опечален разлукой с ним или известием о его смерти или о какой-нибудь приключившейся с ним или еще с кем-нибудь беде? Кузен Уорингтон не так глуп. Благодаря своему скептическому складу ума мистер Уорингтон получал мрачное удовольствие, наблюдая некоторые странности своих ближних, и кузен Юджин пользовался его симпатией, хотя и был лишен и мужества и сердца. Мужество? Сердце? А какую все это имеет цену в глазах света? Вы можете обладать скрытыми достоинствами, совершенно так же, как замороженным капиталом в полмиллиона. Нам, то есть людям du monde {Светским (франц.).}, требуется только, чтобы вы были опрятны и занимательны в общении, имели пристойную внешность и расплачивались по счетам. Полковник Эсмонд, дед Уорингтона (к его личности и дому, где он жил, мистер Уорингтон всегда проявлял исключительный интерес) мог бы некогда стать обладателем каслвудского поместья и соответствующего титула. Обоим кузенам не раз случалось глядеть на портрет сурового воина, по-прежнему висевший в зале и живо напоминавший мистеру Уорингтону виргинское поместье, и другой, точно такой же, портрет, висевший там.
- У него, верно, не все были дома, - сказал как-то раз милорд и постучал пальцем по своему высокому, безмятежно гладкому челу.
Иные поступки, простые и естественные для тех, кто их совершает, кажутся другим настолько непостижимыми, что они отказываются им верить или приписывают их безумию.
- Вот вы, кузен, надо отдать вам справедливость, - сказал мистер Уорингтон, - никогда бы не пожертвовали ничем даже для своего самого лучшего друга.
- Ну да, я - себялюбец, но не в большей мере, чем другие, - отозвался милорд, пожав плечами на французский манер, и взял понюшку табака из своей табакерки.
Как-то раз, когда они гуляли вместе в поле, на милорде был красивый красный кафтан, и на него бросилась корова. Поглядели б вы, как этот обычно такой важный и неторопливый вельможа перемахнул через изгородь с проворством школьника. Он даже не пытался скрыть, что его бьет дрожь и что он от природы трус.
- Вероятно, я не заслуживаю в ваших глазах уважения, Джордж, - во всяком случае, не больше, чем в своих собственных, - сказал он с присущей ему прямотой и тут же пустился в весьма занятные иронические рассуждения на тему о грехопадении и всевозможных человеческих пороках и выразил недоумение, почему небу не угодно было сотворить всех нас высокими, красивыми, отважными и богатыми. И мистер Уорингтон, любивший, как и некоторые другие, быть первым в любой компании, не мог не почувствовать расположения к этому своему родственнику, столь остроумному, утонченному, изящному, высокопоставленному и в то же время позволившему ему почувствовать свое над ним превосходство. Взгляд милорда (словно взгляд всем нам известного животного из знаменитого произведения мистера Стерна), казалось, говорил: "Не бей меня! Но если тебе так уж это нужно, - что ж, пожалуйста". Ни один человек, если только сам он не грубая скотина и не трус, не может обойтись жестоко с таким безответным созданием.


^TГлава LXXIII^U
Мы справляем Рождество в Каслвуде. Год 1759-й

Из наших любимых сказок мы с вами, мои дорогие дети, уже знаем, что на всех свадьбах и крестинах всегда присутствует кто-то весьма этим событием недовольный и поклявшийся отомстить, и потому не удивимся, услышав, что добрый кузен Уилл, узнав о помолвке своего брата с американской наследницей, был страшно разъярен и весьма энергично выражал свою ярость вслух. Прежде всего он в бешенстве покинул дом, поклявшись, что ноги его там больше не будет. Однако никто, даже сам сквернослов, особенно не верил этим клятвам Уилла, и действительно, дня через два этот нераскаявшийся блудный сын вернулся под отчий кров. Ароматы свадебного пира неудержимо влекли его туда, и он не в силах был отказать себе в удовольствии вооружиться ножом и вилкой за каслвудским столом. Итак, он возвратился и из мести уничтожил неописуемое количество еды и напитков. Поднимая чару за здравие новобрачной, он мысленно желал ей провалиться в преисподнюю. Когда в церкви дедушка произносил что ему было положено, как посаженому отцу, а милорд давал обет любить ее, беречь и лелеять, он потихоньку злословил у нее за спиной. Да и не он один клял эту свадьбу: мистеру Уорингтону и тогда и впоследствии довелось слышать немало поношений как по адресу миледи, так и ее дедушки. И деловые знакомые старика из Сити, и его стряпчий, и священник-диссидент, молитвенный дом которого дед с внучкой посещали после своего прибытия в Англию, и молодой служитель англиканской церкви - бедняга Джек Ламберт, возлагавший немалые надежды на свое красноречие во время сокровенных бесед с молодой американкой, - все были злы на эту малютку за ее предательство, и у каждого был готов рассказ о том, как его завлекли в сети, всячески поощряли, а затем жестоко отвергли. Стряпчий, обладатель подробнейшей описи всего ее имущества, поместий, денег, рабов, торговых судов и видов на наследство, клялся и божился, что, по его мнению, это все обман, что таких мест, как Нью-Йорк или Виргиния, вообще не существует на земном шаре, а если они и существуют, то, во всяком случае, у мистера Ван ден Босха нет там никаких земель, да и вся эта работорговля - тоже сплошная выдумка и черные рабы-негры существуют только в черном воображении хитрого старого плантатора. Священник-диссидент оплакивал свою заблудшую овечку... если, конечно, такое маленькое, хитрое, коварное создание позволено назвать овечкой. Бедняга Джек Ламберт сокрушенно признался своей маменьке, что он является обладателем черного локона, омытого слезами и воспетого отнюдь не церковным языком; что же касается мистера Уильяма Эсмонда, то он с бранью и проклятиями, от которых он в минуты ярости не умел воздерживаться даже в Каслвуде, даже зная, что они могут долететь до хорошенького ушка его невестки, призывал Ахерон в свидетели, что на всем белом свете не сыщется второго такого хитрого дьяволенка, как мисс Лидия. Он клялся, что она исчадие ада, настоящий цербер в юбке, и призывал все громы земные и небесные на голову этого лживого негодяя, своего брата, который, улестив его сладкими речами, похитил предмет его желаний у него из-под носа.
- Помилуйте, - сказал мистер Уорингтон, когда Уилл изливал ему свою израненную душу, - если она такое дьявольское отродье, как вы живописуете, - так тем лучше для вас, что вы ее потеряли. Если, как вы утверждаете, она всенепременно наставит мужу рога, а потом отравит его, вы должны быть счастливы, что избежали такой участи. Вы должны благословлять небо, Уилл, за то, что оно избавило вас от этой фурии. И наивернейший способ отомстить вашему брату - это предоставить ему возможность безраздельно обладать сей молодой особой.
- Хорошо вам так рассуждать, - сказал Уилл Эсмонд и заметил - не без основания, пожалуй, - что все ж таки его брат - большой негодяй, ибо он обманным путем завладел богатством, на которое Уилл имел виды сам и ради которого даже рисковал жизнью.
Джордж Уорингтон выразил недоумение по поводу того, кто и каким способом мог заставить его кузена рисковать своей драгоценной жизнью (наиболее закономерным концом которой должна была быть виселица), в ответ на что Уилл Эсмонд с величайшей откровенностью поведал ему о том, как крошка-мегера натравила их друг на друга и, в сущности, подготовила поединок, не состоявшийся только благодаря вмешательству констеблей сэра Джона Фильдинга. Ей непонятно, говорила она, как этот трусишка Джордж Уорингтон отваживается насмехаться над мистером Уиллом, а последний, видать, трус вдвойне, если не обращает внимания на колкости своего родственника; она рассказывала, что Джордж едва не умер со страху во время похода Брэддока и удрал с поля боя, после чего, говорил Уилл, я, черт побери, глазам своим не поверил, когда увидел, как вы, кузен, хладнокровно стоите передо мной там, на Тотнемском поле, ведь я и мой секундант готовы были побиться об заклад, что вы даже не посмеете туда явиться.
Мистер Уорингтон рассмеялся и поблагодарил мистера Уилла за столь лестное о нем мнение.
- Однако, - сказал он, - мне здорово повезло, кузен, что констебли прибыли вовремя, - ведь еще секунда, и вы бы проткнули меня шпагой. Разве вы не заметили, как неуклюже я держался? А вас прямо-таки трясло от ярости и вы были бледны как полотно!
- Да, черт побери! Я обычно дрожу и бледнею, когда прихожу в ярость, - отвечал мистер Уилл (став на сей раз красным как рак), - а я был чертовски зол на вас, кузен! Но теперь, если я кого и ненавижу, так это моего братца, да еще эту сатану в юбке, эту графиню... Графиню... подумать только, - ничего себе графиня! - И выпустив еще один залп проклятий, Уилл отвесил иронический поклон.
- Ну что ж, кузен, - сказал Джордж, твердо глядя ему в глаза, - я, значит, легко отделался и обязан вам жизнью или, по меньшей мере, целостью моего жилета. Я восхищен вашей стойкостью и мужеством. Как жаль, что в должности судебного глашатая вам негде проявить свою храбрость! Какая потеря для армии его величества. Огромная потеря!
- Никогда не поймешь, в шутку вы это или всерьез, мистер Уорингтон, - проворчал Уилл.
- Сомневаюсь, чтобы тот, кому жизнь дорога, осмелился шутить с вами, кузен! - вскричал мистер Уорингтон, любивший с самым серьезным видом разыгрывать своего знатного родственника и забавляться, наблюдая, как у него проклятья застывают на губах и он скрипит зубами, подавляя свой трусливый гнев. - И советую вам несколько обуздать свой язык, кузен, когда вы говорите о прелестной графине и о милорде, вашем брате, - добавил мистер Уорингтон. - Они всегда отзываются о вас чрезвычайно тепло. Миледи рассказала мне все.
- Что такое все? - в ужасе спросил Уилл.
- Все - это значит столько, сколько вообще считают нужным рассказывать женщины. Миледи призналась, что вы, по ее мнению, были немножко epris {Влюблены (франц.).}. Какая женщина не будет относиться с симпатией к мужчине, который к ней неравнодушен!
- Как не так, ведь вас она ненавидит, кузен, а говорит, что вы были от нее без ума! - воскликнул мистер Эсмонд.
- Spretae injuria formae {К своей красоте оскорбленной презренье (лат.).}, кузен!
- Форме?.. Какой форме? - в растерянности спросил кузен Уилл.
- Я никогда не был увлечен ею, и поэтому, возможно, она меня и недолюбливает. Вы помните рассказ о жене одного начальника телохранителей?
- Каких телохранителей? - снова спрашивает Уилл.
- Я имею в виду лорда Потифара, - отвечает мистер Уорингтон.
- Кого, кого? Командир лейб-гвардейцев - милорд Фалмут, а командир дворцовой охраны - милорд Беркли. Раньше ими командовал лорд Хобарт. Как я понимаю, вы, кузен, недавно прибыв в Англию, не очень-то разбираетесь в том, кто - кто! - замечает мистер Уильям.
Но мистер Уорингтон поясняет, что он имел в виду начальника телохранителей царя Египетского, жена которого подвергла гонениям некоего Иосифа за то, что тот не отвечал ей взаимностью. В ответ на что Уилл заметил, что Египет, насколько ему известно, расположен где-то чертовски далеко, а если жена лорда, как его там, распускала всякие небылицы - так на то она и женщина. По его мнению, они везде одинаковы.
На самом-то деле мистер Уорингтон во время своего визита в Каслвуд услышал из уст малютки графини всю историю ее разрыва с мистером Уиллом Эсмондом. И эта история в некоторых отношениях была весьма отлична от той, какую рассказал ему мистер Уилл, однако он был далек от мысли считать ее более достоверной, нежели бесхитростный рассказ кузена. Графиня выражала крайнюю степень огорчения по поводу того, что обманулась в своем девере, а также опасение, что светская и придворная жизнь пошатнули в нем те твердые принципы, которые, как известно, исповедуют с колыбели все представители рода Эсмонд, а следовательно, словам мистера Уилла нельзя вполне доверять; беспорядочная жизнь и денежные затруднения развили в нем алчность, притупили чувство чести, возможно, даже нанесли ущерб его отваге - этой высочайшей доблести, "...которая нам, Эсмондам, - сказала миледи, тряхнув головой, - повторяю, кузен, которая нам, Эсмондам, всегда была присуща, - но крайней мере, и вам, и мне, и милорду, и моему кузену Гарри, я в этом уверена! О, кузен Джордж! - продолжала графиня, - должна признаться, что меня ввели в заблуждение, заставив сомневаться в вашей отваге, без которой представитель такого благородного, древнего рода, как наш, недостоин называться мужчиной! Будучи христианкой и стоя во главе одного из первых семейств королевства и всего земного шара, я постараюсь, Джордж, простить моего брата Уильяма за то, что он позволил себе дурно отозваться об одном из представителей нашего рода - хотя бы и принадлежащего к младшей его ветви и притом по женской линии - и заставил меня на мгновение усомниться в вас. Да, заставил. Пожалуй, он не меньше рассказал мне дурного о вас, чем вы рассказывали ему обо мне".
- Я, миледи? - изумился мистер Уорингтон.