Уильям Мейкпис Теккерей. История Пенденниса, его удач и злоключений, его друзей и его злейшего врага




^TКНИГА ПЕРВАЯ^U


Д-ру Джону Эллиотсону

Дорогой мой доктор!

Тринадцать месяцев тому назад, когда дело клонилось
к тому, что эта повесть останется незаконченной, один
добрый друг привел Вас к моему ложу, с которого я, по
всей вероятности, так бы и не поднялся, если бы не Ваше
искусство и неусыпное внимание. Мне отрадно вспоминать
Вашу бесконечную доброту и заботливость (так же как и
поступки многих других людей, проявивших ко мне
удивительное дружелюбие и участие) в такое время, когда
доброта и дружеское участие были особенно необходимы и
желанны.
И поскольку Вы не захотели принять от меня иного
гонорара, кроме благодарности, я, с Вашего разрешения,
выражаю ее в этих строках от своего имени и от имени
моих близких и подписываюсь
от души признательный Вам

У. М. Теккерей.


Предисловие автора

В сочинениях, подобных тем плодам двухлетних трудов, что ныне предлагаются публике, сплошь и рядом недостает мастерства, но зато им присуща известная правдивость и честность, которые в произведении более искусном могут оказаться утраченными. В постоянном общении с читателем сочинитель вынужден бывает говорить откровенно и выражать собственные свои взгляды и чувствования, когда они просятся наружу. Пересматривая свою книгу, он находит немало описок и опечаток, замечает немало слов, произнесенных второпях, и жалеет, что нельзя их взять обратно. Роман есть в некотором роде беседа с глазу на глаз между автором и читателем, и естественно, что беседа эта часто не клеится, часто становится скучной. Непрерывно поддерживая разговор, писатель не может не обнаружить своих слабостей, чудачеств, суетных устремлений. И как о характере человека мы после долгого знакомства судим не по одной когда-либо высказанной им мысли, не по одному его настроению или мнению, не по одной с ним беседе, но по общему направлению его поступков и речей, так и о писателе, который волей-неволей отдает себя в ваши руки, вы спрашиваете: "Честен ли он? Говорит ли в основном правду? Вдохновлен ли желанием понять ее и выразить? Или он - шарлатан, подделывающий чувства, стремящийся своими разглагольствованиями пустить пыль в глаза? Ищет ли он заслужить похвалу с помощью трескучих фраз и прочих ухищрений?" Я не могу обходить молчанием свои удачи, так же, как и другие случайности, выпавшие мне на долю. Я обрел на много тысяч больше читателей, нежели мог надеяться. И я не вправе сказать им: "Не смейте бранить мои писания или засыпать над моими страницами". Я только прошу их: "Поверьте, что автор стремится говорить правду". Если в книге этого нет, в ней нет ничего.
Возможно, любителям "захватывающего" чтения интересно будет узнать, что, приступая к этой книге, автор имел точный ее план, который был затем полностью отброшен. Леди и джентльмены, вас предполагалось угостить - к вящей выгоде автора и издателя - рассказом о самых животрепещущих ужасах. Что может быть увлекательнее, чем проходимец (наделенный многими добродетелями), которого снова и снова посещает в квартале Сент-Джайлз знатная девица из Белгрэйвии? Что может сильнее поразить воображение, чем общественные контрасты? Чем смесь жаргона преступных низов и говора светских гостиных? Чем сражения, побеги, убийства? Ведь еще нынче в девять часов утра мой бедный друг полковник Алтамонт был обречен на казнь, и автор лишь тогда сменил гнев на милость, когда уже подвел свою жертву в окну.
"Захватывающий" сюжет был отвергнут (с великодушного согласия издателя), потому что, взявшись за дело, я обнаружил, что не знаю предмета; и поскольку я в жизни своей не был близко знаком ни с одним каторжником и нравы проходимцев и арестантов были мне совершенно неизвестны, я отказался от мысли о соперничестве с господином Эженом Сю. Чтобы изобразить подлинного негодяя, должно сделать его столь отталкивающим, что такое уродство нельзя будет показать; а не изобразив его правдиво, художник, на мой взгляд, вообще не имеет права его показывать.
Даже образованных людей нашего времени - а я здесь пытался вывести одного из них, человека не хуже и не лучше большинства своих ближних, - даже их мы не можем показать такими, какие они суть, со всеми свойственными им недостатками и эгоизмом их жизни и воспитания. С тех пор как сошел в могилу создатель "Тома Джонса", ни одному из нас, сочинителей, не разрешается в полную меру своих способностей изобразить ЧЕЛОВЕКА. Мы вынуждены стыдливо его драпировать, заставлять его жеманно сюсюкать и улыбаться. Общество не терпит в нашем искусстве ничего натурального. Я заслужил упреки многих дам и растерял немало подписчиков лишь потому, что описал молодого человека, который доступен соблазнам и противится им. Целью моей было показать, что, как человек не бесчувственный, он испытал эти соблазны и, как человек мужественный и благородный, поборол их. Знайте же, вы не услышите о том, что происходит в действительной жизни, что творится в высшем обществе, в клубах, колледжах, казармах, - как живут и о чем говорят ваши сыновья. Если автор и пытался допустить в этой повести чуть больше откровенности, чем ныне принято, то, нужно надеяться, без каких-либо дурных намерений и без вредных последствий для читателя. Пусть правда не всегда приятна, но лучше правды нет ничего, откуда бы она ни звучала - с той ли кафедры, на которую поднимаются более серьезные писатели и мыслители, или из тех кресел, в которых сидит автор, заканчивая свой труд и прощаясь с любезным читателем.
Кенсингтон, ноября 26-го, 1850 года.


^TГлава I^U
о том, как первая любовь может прервать утренний завтрак

Однажды утром, в самый разгар лондонского сезона, майор Артур Пенденнис, по обычаю своему, пришел завтракать в клуб на Пэл-Мэл, которого он был главным украшением. Изо дня в день, в четверть одиннадцатого, майор появлялся здесь в башмаках, не имевших себе равных по блеску во всем Лондоне, в клетчатом утреннем шейном платке, остававшемся несмятым до самого обеда, в песочного цвета жилете с короной царствующего монарха на пуговицах и в белье столь белоснежном, что сам мистер Браммел справлялся, как зовут его прачку, и, вероятно, воспользовался бы ее услугами, когда бы превратности судьбы не вынудили сего великого человека покинуть Англию. Сюртук Пенденниса, его белые перчатки, бакенбарды и даже трость были в своем роде совершенством, составляя облик военного человека en retraite {В отставке (франц.).}. Увидев его издали, либо со спины, вы бы не дали ему более тридцати лет: лишь присмотревшись внимательнее, вы заметили бы ненатуральное происхождение его густой каштановой шевелюры и первые морщинки на красивом рябоватом лице, вокруг несколько выцветших глаз. Нос он имел веллингтоновского образца. Пальцы и манжеты у него были на диво длинные и белые. На манжетах он носил золотые пуговицы - подарок его королевского высочества герцога Йоркского, а на пальцах - несколько изящных перстней, из которых самый широкий украшен был знаменитым гербом Пенденнисов.
Он всегда располагался за одним и тем же столиком, в одном и том же углу комнаты, откуда теперь уже никому не приходило в голову его изгнать. В прежние дни какие-то кутилы-сумасброды попытались было раз-другой занять его место; но в том, как майор сел за соседний стол и оглядел самозванцев, было столько спокойного достоинства, что всякий лишился бы аппетита, почувствовав на себе этот взгляд; и столик этот - неподалеку от камина, однако же близко и к окну - сделался как бы его собственностью. Здесь в ожидании майора всегда разложены были письма, полученные в его отсутствие, и не один юный денди дивился количеству этих посланий, а также стоявшим на них печатям и надписям о бесплатной доставке. Если возникали споры касательно этикета, высшего общества, кто на ком женат или сколько лет такому-то герцогу, все желали знать мнение Пенденниса. Случалось, к дверям клуба подъезжала какая-нибудь маркиза, чтобы оставить ему записочку или увезти его с собой. Он был в высшей степени обходителен. Молодые люди любили пройтись с ним по Хайд-парку или по Пэл-Мэл: он был со всеми знаком и каждый второй из его знакомых был лордом.
Итак, майор сел за свой всегдашний столик и, пока лакей ходил за гренками и за свежей газетой, оглядел свои письма в двойной золотой лорнет, а затем перебрал их одно за другим и разложил по порядку. Были там большие, парадного вида карточки - приглашения к обеду, наводившие на мысль о трех переменах блюд и тяжеловесной беседе; были секретные записочки, в коих излагались дамские просьбы; было письмо на толстой министерской бумаге, которым маркиз Стайн звал его в Ричмонд - отобедать с несколькими избранными в "Звезде и Подвязке"; и еще одно, от епископа Илингского и миссис Трэйл, имеющих честь просить майора Пенденниса к себе в Илинг-Хаус, и все эти письма Пенденнис прочитал с тем большим удовольствием, что Глаури, доктор-шотландец, завтракавший за соседним столом, не сводил с него глаз и ненавидел его за то, что он получает столько приглашений, а самого Глаури никто никогда не приглашает.
Прочитав всю пачку писем, майор достал записную книжку, чтобы посмотреть, в какие дни он свободен и которые из этих многочисленных свидетельств гостеприимства принять, а которые отклонить.
Он решил не ехать на Бейкер-стрит к директору Ост-Индской компании Катлеру, а лучше пообедать с лордом Стайном и его близкими друзьями в "Звезде и Подвязке"; приглашение епископа принял, ибо, хотя обед предстоял нудный, он любил обедать с епископами, - и так прошелся по всему списку, в каждом случае решая, как подсказывала ему прихоть или интерес. Потом он стал завтракать, просматривая газету: последние события, рождения и смерти и светские новости, чтобы проверить, значится ли его имя в перечне гостей, присутствовавших на празднике у лорда такого-то, а между делом оживленно переговаривался со знакомыми.
Из всей нынешней порции писем майора Пенденниса лишь одно оставалось непрочитанным; со своим провинциальным штемпелем и скромной печатью оно лежало в одиночестве, отдельно от своих великосветских лондонских собратий. Написано оно было красивым кружевным женским почерком, и тем же прекрасным почерком помечено: "Срочно"; однако майор, по причинам, ему одному известным, до сих пор пренебрегал смиренной просительницей, и в самом деле - могла ли она надеяться быть выслушанной, когда на аудиенцию к нему явилось столько знатных особ! Письмо это было от одной родственницы майора, и пока сановные его знакомые один за другим удостаивались, так сказать, приема и беседы и отъезжали от ворот, деревенское это послание долго и терпеливо дожидалось в прихожей, возле полоскательной чашки.
Наконец пришел и его черед, и майор сломал печать, на которой значилось "Фэрокс", рядом с почтовым штемпелем "Клеверинг Сент-Мэри". В конверт был вложен второй конверт, и майор, прежде нежели вскрыть его, стал читать листок, в который он был обернут.
"Еще от какого-нибудь герцога? - мысленно проворчал мистер Глаури.Нет, едва ли. Такое письмо Пенденнис не оставил бы напоследок".

"Дорогой майор Пенденнис, - гласило письмо, - прошу и умоляю Вас приехать ко мне немедля. (Как бы не так, - подумал Пенденнис, - а обед у Стайна?) Я пребываю в великом смятении и горе. Бесценный мой мальчик, до сего времени бывший утешением и радостью любящей матери, доставляет мне несказанные огорчения. Он влюбился, воспылал страстью - я с трудом пишу это слово (майор усмехнулся) к одной актрисе, которая здесь у нас играет. Она по меньшей мере на двенадцать лет старше Артура - ему ведь еще только в феврале исполнится восемнадцать, - а бедный мальчик во что бы то ни стало хочет на ней жениться."
"Ого! Что это Пенденнис ругается?" - спросил себя мистер Глаури, ибо, когда майор прочел эту поразительную новость, рот у него раскрылся и лицо выразило удивление и ярость.
"Прошу Вас, дорогой мой друг, - продолжала убитая горем мать, - приезжайте тотчас по получении сего письма; и, как опекун Артура, уговорите его, прикажите этому глупому мальчику отказаться от столь пагубного решения". Следовали еще просьбы в том же духе, а затем подпись: "Ваша несчастная любящая сестра _Элен Пенденнис_".
"Фэрокс, вторник", - прочел майор последние слова письма. "Веселые дела творились в Фэроксе во вторник, черт подери! Ну, а теперь посмотрим, что имеет сказать молодой человек". И он взял в руки второе письмо, написанное крупным, небрежным мальчишеским почерком и запечатанное большой печатью Пенденнисов - больше той, что украшала перстень майора, - с добавлением множества сургучных клякс, свидетельствовавших о смятенных чувствах писавшего.
Это письмо гласило:

"Фэрокс, понедельник, полночь.

Дорогой дядюшка!

Оповещая Вас о моей помолвке с мисс Костиган, дочерью Дж. Честерфилда Костигана, эсквайра, из Костигантауна, но которую Вы, возможно, лучше знаете по сцене, как мисс Фодерингэй из королевских театров, что на Друри-лейн и на Кроу-стрит (с выездами в Норич и Уэльс), - я сознаю, что сообщение это, ввиду нынешних предрассудков нашего общества, не может быть приятно моей семье. Мне очень прискорбно, что бесценная моя матушка, которой я, видит бог, не хотел бы причинять ненужных страданий, глубоко взволнована и огорчена этой новостью, которую я ей сообщил нынче вечером. Умоляю Вас, дорогой сэр, приезжайте уговорить ее и утешить. Хотя бедность вынуждает мисс Костиган зарабатывать на существование своим великолепным талантом, рода она столь же древнего и знатного, как и мы. Когда наш предок Ральф Пенденнис высадился в Ирландии с Ричардом II, предки моей Эмили были в той стране королями. Об этом рассказал мне мистер Костиган, который, как и Вы, принадлежит к военному сословию.
Напрасно я пытался рассуждать с дорогой моей матушкой и доказывать ей, что молодую девицу безупречного поведения и происхождения, наделенную такими великолепными дарами, как красота и талант, и посвятившую себя благороднейшей из профессий со святой целью быть опорой своей семье, мы все должны не отстранять от себя, но почитать и любить; у бедной моей матери есть предрассудки, против коих все мои доводы бессильны, и она отказывается раскрыть свои объятия той, которая готова стать для нее нежнейшей из дочерей.
Мисс Костиган на несколько лет меня старше, но обстоятельство это не служит преградой для моей привязанности и, я уверен, не повлияет на ее постоянство. Такая любовь, как моя, сэр, приходит один раз в жизни - и навсегда, я это чувствую. Пока я не увидел ее, я никогда и не мечтал о любви, а теперь убежден, что до самой смерти не изведаю другой страсти. Это моя судьба; и, однажды полюбив, я стал бы. презирать себя и счел бы себя недостойным звания дворянина, если бы поколебался в своей страсти: если бы, так сильно чувствуя, стал скупиться в проявлении своих чувств и не предложил женщине, нежно меня любящей, все мое сердце и все мое состояние.
Я хочу сочетаться браком с моей Эмили как можно скорее. И в самом деле, к чему отсрочки? Отсрочка подразумевает сомнения, а их я отвергаю как недостойные. Немыслимо, чтобы мои чувства к Эмили изменились, чтобы в любом возрасте она не была единственным предметом моей любви. Так к чему ждать? Заклинаю Вас, дражайший дядюшка, приезжайте и уговорите мою милую матушку примириться с нашим союзом. Обращаюсь к Вам как к светскому человеку, qui mores hominum multorum vidit et urbes {Который видел многие города и людские нравы (лат.).}, который не поддастся малодушным сомнениям и страхам, волнующим женщину, почти не выезжавшую из своей деревни.
Прошу Вас, приезжайте немедля. Я убежден, что моя Эмили заслужит Ваше восхищение и одобрение во всем (кроме разве недостатка богатства).
Ваш любящий племянник _Артур Пенденнис-младший_".

Когда майор дочитал это письмо, на лице его изобразилась такая ярость и отвращение, что доктор Глаури стал нащупывать в кармане ланцет, который всегда носил в футляре с визитными карточками, - он уже опасался, как бы с его почтенным другом не случился удар. И правда, Пенденнису было с чего прийти в волнение. Глава рода задумал жениться на актрисе десятью годами его старше! Упрямый мальчишка готов очертя голову вступить в брак! "Это мать с ее сантиментами и романтической чепухой так избаловала юного негодяя, - мысленно простонал майор. - Чтобы мой племянник женился на какой-то королеве подмостков! Боже милостивый, да меня так засмеют, что нельзя будет на люди показаться!" И он с болью душевной подумал о том, что не видать ему обеда с лордом Стайном в Ричмонде, что придется, поступившись своим покоем, провести ночь в омерзительной, тесной почтовой карете и забыть о своем намерении насладиться столь милым его сердцу обществом лучших людей Англии.
Встав из-за стола, он прошел в соседнюю комнату и там с великим сожалением написал маркизу, графу, епископу и прочим, что не может принять их приглашения. И еще он приказал своему слуге занять места в почтовой карете, решив, разумеется, поставить оплату их в счет вдове и юному повесе, коего он был опекуном.

^TГлава II^U
Родословная и другие семейные цела

В раннюю пору регентства Георга Великолепного проживал в Клеверинге, небольшом городке на западе Англии, некий дворянин по фамилии Пенденнис. Кое-кто еще помнил, что видел его имя, увенчанное золоченой ступкой с пестиком, над дверью скромнейшей лавочки в Бате, где мистер Пенденнис подвизался в качестве аптекаря и врача; и где он не только навещал джентльменов, которым случалось занемочь, а также дам, когда наступал самый интересный период в их жизни, но не гнушался и тем, чтобы, стоя за прилавком, продать жене фермера припарку или же торговать зубными щетками, пудрой для волос и лондонскими духами.
А между тем этот маленький аптекарь, всегда готовый отпустить случайному покупателю на пенни нюхательных солей или более приятный на запах кусок черного мыла, был дворянин, получивший хорошее образование и принадлежавший к одной из стариннейших фамилий во всем графстве Сомерсет. Родословную свою он вел из Корнуолла, где Пенденнисы встречались еще во времена друидов, а может быть - кто знает? - и много раньше. Уже на поздней ступени своего семейного существования они стали вступать в браки с норманнами и были связаны узами родства со всеми знатными семьями Уэльса и Бретани. Пенденнису довелось также поучиться в университете, и он мог бы с честью закончить там курс наук, но на втором году его пребывания в Оксбридже отец его скончался несостоятельным должником и бедный Пен вынужден был снизойти до ступки и фартука. Он всегда ненавидел это ремесло, и только жестокая необходимость, а также предложение дяди по матери, лондонского аптекаря без рода без племени, до родства с которым унизился женитьбой его отец, заставили Джона Пенденниса заняться столь мерзостным делом.
Закончив срок обучения, он поспешил расстаться с неотесанным своим родичем и завел собственное дело в Бате, под скромной вывеской с лекарской эмблемой." Несколько времени он прожил в бедности, едва зарабатывая на то, чтобы содержать свою лавку в приличном виде, а свою прикованную к постели мать в известном довольстве; но однажды, когда леди Рибстоун направлялась в портшезе в собрание и пьяный носильщик-ирландец грохнул ее светлость о косяк двери Пена, а палкой от портшеза проткнул самую красивую розовую склянку в его окне, - миледи визжа ступила на землю и без сил опустилась на стул в лавке мистера Пенденниса, где и была приведена в чувство с помощью корицы и нюхательных солей.
Обхождение у мистера Пенденниса было столь отменно благородное и успокаивающее, что миледи, супруга сэра Пепина Рибстоуна, баронета, из Кодлингбери в графстве Сомерсет, назначила своего спасителя, как она его называла, лекарем при своей особе и своем семействе, весьма обширном.
Сын ее, приехав на рождественские вакации из Итона, объелся и заболел лихорадкой, от коей мистер Пенденнис лечил его с великим искусством и заботливостью. Словом, он заслужил милость семейства Кодлингбери, и с этой поры началось его процветание. Лучшее общество Бата пользовалось его услугами, особливую же любовь и восхищение питали к нему дамы. Для начала смиренная его лавчонка приобрела нарядный вид, затем он перестал торговать зубными щетками и духами; затем вовсе закрыл лавку и только держал небольшую приемную, где ему прислуживал весьма воспитанный молодой человек; затем завел двуколку и кучера; и бедная его старуха-мать, до того как отойти в лучший мир, сподобилась увидеть из окна спальной, к которому подкатывали ее кресло, как ненаглядный ее Джон влезает в собственную карету - правда, одноконную, но с семейным гербом Пенденнисов на дверцах.
- Что бы теперь сказал Артур? - спросила она однажды, говоря о младшем своем сыне. - Ведь он ни разу даже не навестил моего Джонни за все время, пока тот терпел бедность и невзгоды!
- Капитан Пенденнис, матушка, находится со своим полком в Индии, - заметил мистер Пенденнис. - И покорно вас прошу, не зовите меня Джонни при молодом человеке... при мистере Паркинсе.
Настал день, когда она перестала звать сына каким бы то ни было ласкательным именем; и без этого доброго, хотя и сварливого голоса в доме стало очень пусто. Пенденнис велел перенести ночной звонок в ту комнату, где столько лет ворчала добрая старушка, и спал теперь на ее большой, широкой кровати. Когда произошли эти события, ему было за сорок лет: еще не кончилась война; еще не взошел на престол Георг Великолепный; да что там, еще не началась настоящая повесть. Но много ли стоит дворянин без родословной? Свою родословную Джон Пенденнис к тому времени заказал вставить в раму под стекло, и она висела в гостиной его дома между изображениями поместья Кодлингбери в Сомерсетшире и колледжа св. Бонифация в Оксбридже, где он провел недолгие счастливые дни своей юности. Что касается до родословной, то он извлек ее из чемодана: теперь он был джентльменом и мог показывать ее кому угодно, как офицер у Стерна - свою шпагу.
Примерно в то же время, когда скончалась миссис Пенденнис, в Бате уснула вечным сном еще одна пациентка ее сына: известная своими добродетелями старая леди Понтипул, дочь Реджинальда, двенадцатого графа Бейракрса, а стало быть, двоюродная прабабка нынешнего графа и вдова Джона, второго лорда Понтипула, а также его преподобия Джонаса Уэлса, служителя часовни Армагеддона в Клифтоне. В продолжение последних пяти лет при миледи состояла в компаньонках мисс Элен Тислвуд, дальняя родственница благородного семейства Бейракрсов, упомянутого выше, и дочь лейтенанта королевского флота Р. Тислвуда, убитого в сражении при Копенгагене. Мисс Тислвуд нашла прибежище под кровом леди Понтипул; доктор, навещавший эту последнюю два раза на дню, а то и чаще, не мог не заметить, с какой ангельской добротой и кротостью девушка сносила капризы престарелой своей родственницы; и когда они, сидя в четвертой карете похоронного кортежа, провожали почтенные останки миледи в Батское аббатство, где они ныне и покоятся, он поглядел на ее кроткое бледное личико и положил сделать ей некий вопрос, при мысли о котором пульс его начинал отбивать не менее девяноста ударов в минуту.
Он был старше ее более чем на двадцать лет и никогда не отличался особенной пылкостью. Возможно, была у него в юные годы большая любовь, которую ему пришлось задушить, - возможно, всякую юную любовь следует душить или же топить, как слепых котят; так или иначе, в сорок три года это был сдержанный, спокойный человечек в черных чулках и с лысой головой, и спустя несколько дней после похорон он навестил мисс Тислвуд и, пощупав ей пульс, задержал ее руку в своей и спросил, где она думает жить теперь, когда семейство Понтипул предъявило права на имущество ее покровительницы, и его заколачивают в ящики, и увязывают в корзины, и перекладывают сеном, и укрывают соломой, и замыкают на три замка в обитых зеленым сукном шкатулках для серебра, и увозят на глазах у бедной мисс Элен... Словом, спросил, где она теперь думает жить.
Глаза ее наполнились слезами, и она отвечала, что еще не знает. У нее есть немного денег. Леди Понтипул отказала ей тысячу фунтов; она поселится в каком-нибудь пансионе или в какой-нибудь школе, словом, она еще не знает.
Тогда Пенденнис, глядя в бледное ее лицо и все не выпуская ее холодной ручки, спросил, не согласится ли она переехать к нему в дом? Он старик в сравнении с такой... с такой юной и цветущей девицей как мисс Тислвуд (Пенденнис принадлежал к старой, торжественно-галантной школе джентльменов и аптекарей), но рода достаточно знатного и, как он смеет себе льстить, человек честных правил и доброго нрава. Дела его идут хорошо, день ото дня все лучше. Он один на свете, он нуждается в доброй и верной подруге и почел бы целью всей своей жизни составить ее счастье. Короче, он продекламировал ей небольшую речь, которую сочинил в то утро, лежа в постели, а репетировал и подправлял в карете, по дороге из дома.
Если он в юные годы познал любовь, то, может быть, и она некогда мечтала о лучшей доле, нежели стать женой пожилого низкорослого джентльмена, который имел привычку постукивать себя ногтем по зубам и притворно улыбаться, который был сугубо любезен с дворецким, когда бесшумно поднимался в гостиную, и отменно учтив с горничной девушкой, дожидавшейся у двери в спальню; которого старая ее покровительница вызывала к себе звонком, как слугу, и он являлся на зов с еще большей поспешностью. Может быть, выбор ее пал бы на человека совсем иного рода; но, с другой стороны, она знала, сколь Пенденнис достоин уважения, какой он осмотрительный и честный, каким хорошим был сыном для своей матери и как неустанно о ней заботился. И беседа их кончилась тем, что она, зардевшись румянцем, склонилась перед Пенденнисом в низком-пренизком реверансе и просила позволить ей... обдумать его любезное предложение.
Они поженились в Бате в мертвый сезон, когда в Лондоне сезон был в разгаре. И Пенденнис, который заранее, через посредство одного своего собрата, члена Королевской коллегии хирургов, снял квартиру на Холлес-стрит близ Кавендиш-сквер, привез туда свою жену в карете парой; свозил ее в театры, в парки и в Королевскую часовню; показал ей, как знатных девиц везут представлять монарху; словом - приобщил ее ко всем столичным удовольствиям. Он также завез визитные карточки к лорду Понтипулу, к высокочтимому графу Бейракрсу, и к сэру Пепину и леди Рибстоун, своим первым и самым милостивым покровителям. Бейракрс оставил карточки без внимания. Понтипул заехал с визитом, очень восхищался молодою миссис Пенденнис и сказал, что леди Понтипул будет к ней. Миледи так и сделала, но не лично, а через своего лакея Джона, привезшего ее карточку и приглашение на концерт, имевший состояться через месяц с лишком. К тому времени Пенденнис уже снова разъезжал по Бату в одноконной своей карете, снабжая больных микстурами и пилюлями; зато Рибстоуны позвали его с супругой к себе на прием, и мистер Пенденнис любил вспоминать об этом событии до самой своей смерти.

В глубине души мистер Пенденнис всегда лелеял честолюбивую мечту сделаться помещиком. Провинциальному лекарю, чьи заработки не так уж велики, нелегко скопить денег на покупку земли и дома; но наш приятель был от природы бережлив, а к тому же и судьба немало благоприятствовала ему в достижении заветной цели. Он весьма выгодно купил дом и небольшое поместье вблизи упомянутого выше городка Клеверинга. Богатство его еще приумножилось удачной покупкой акций одного медного рудника, которые он затем, с присущей ему осмотрительностью, успел продать, пока оный рудник еще приносил большие прибыли. И, наконец, он продал свое заведение в Бате мистеру Паркинсу за изрядную сумму наличными и при условии, что ему будет вдобавок ежегодно отчисляться доля прибыли в течение нескольких лет после того, как он навсегда распростится со ступкой и пестиком.
Сыну его, Артуру Пенденнису, было в ту пору восемь лет от роду, и не удивительно, что мальчик, оставив Бат и докторскую приемную в столь юном возрасте, совершенно не помнил о существовании таких мест и о том, что пальцы родителя его когда-то не отмывались добела после смешивания тошнотворных пилюль и приготовления отвратительных припарок. Старший Пенденнис никогда не говорил о своей лавке, даже не упоминал о ней; к своим домашним он приглашал лекаря из Клеверинга; от коротких черных панталон с чулками отказался вовсе; ездил на рынок и на судебные сессии и носил бутылочного цвета сюртук с медными пуговицами и серые гетры, точно всю жизнь был помещиком. Он любил постоять у ворот своего имения, глядя на проезжающие по большаку кареты и важно раскланиваясь с кучерами и форейторами, когда они почтительно прикладывали руку к шляпе. Не кто иной, как он основал в Клеверинге библиотеку-читальню и учредил Самарянское общество "Суп и Одеяло". Не кто иной, как он добился, чтобы почтовые кареты, ранее следовавшие через Кэклфилд, стали направлять в объезд этой деревни, через Клеверинг. В церкви он выказывал одинаковое рвение и как молящийся и как член приходского совета. На рынке каждый четверг обходил лари и загоны, смотрел образцы овса, пробовал на зуб пшеницу; щупал скотину, хлопал по грудке гусей и с понимающим видом взвешивал их на руке; и заключал сделки с фермерами в "Гербе Клеверингов" столь же успешно, как и старейшие завсегдатаи этой харчевни. Обращение "доктор" теперь вызывало в нем уже не гордость, а стыд, и желавшие ему угодить всегда величали его "помещиком".
Со временем все стены в обшитой дубом столовой докторова дома оказались увешаны портретами Пенденнисов, неведомо откуда взявшимися; он уверял, что все они - кисти Лели или Ван-Дейка, а когда расспрашивали его об оригиналах, отвечал неопределенно, что это всякие его предки. Малолетний его сын верил в них всей душой, и для него Роджер Пенденнис Азенкурский, Артур Пенденнис Крессийский, генерал Пенденнис Бленгеймский и Уденардский были герои столь же достоверные и живые, как... ну, скажем, как Робинзон Крузо, или Питер Вилкинс, или Семь поборников христианства, коих жизнеописания имелись в его библиотеке.
Состояние Пенденниса, приносившее не более восьмисот фунтов годовых, не позволяло ему даже при сугубой экономии и рачительности знаться с виднейшими семьями графства; но в порядочных и приятных знакомых второго сорта у него не было недостатка. Они не были розами, но, так сказать, жили неподалеку от роз, и от них исходил аромат великосветской жизни. По два раза в год они до- ставали парадное серебро и по очереди давали друг другу обеды в лунные вечера, съезжаясь на эти пиршества за десять - пятнадцать миль. А помимо соседей, Пенденнисы, сколько хотели, и даже более того, общались с жителями Клеверинга: миссис Лайбус постоянно рыскала по теплицам Элен и вмешивалась в раздачу бесплатных обедов и угля; капитан Гландерс (50-го гвардии драгунского полка, в отставке) вечно вертелся в саду и в конюшнях, пытаясь втянуть Пенденниса в свои ссоры с пастором, с почтмейстером, с его преподобием Ф. Уопшотом, учителем клеверингской классической школы, сверх меры наказавшим розгами его сына Энглси Гландерса, - короче, со всей деревней. И Пенденнис с женой не раз благодарили судьбу за то, что их дом в Фэроксе отстоит от Клеверинга почти на целую милю: иначе они бы никогда не знали покоя от любопытных глаз и болтливых языков тамошних обывателей и обывательниц.
Лужайка в Фэроксе спускалась к речке Говорке, а на другом ее берегу тянулись саженые и естественные леса (вернее, то, что от них осталось) Клеверинг-Парка, поместья сэра Фрэнсиса Клеверинга, баронета. Когда Пенденнисы поселились в Фэроксе, поместье это сдавалось в аренду под пастбища, и его постепенно съедали коровы и овцы. Дом стоял с закрытыми ставнями - роскошный дворец из известняка, с широкими лестницами, статуями и портиками которого изображение вы можете увидеть в книге "Красивейшие места Англии и Уэльса". Постройкой этого дворца сэр Ричард Клеверинг, дед сэра Фрэнсиса, положил начало разорению семьи; проживая в нем, его преемник довершил начатое. Нынешний сэр Фрэнсис обретался где-то за границей; и не находилось никого достаточно богатого, чтобы нанять непомерно большой этот дом, по опустевшим покоям, сырым и гулким залам и мрачным переходам которого Артур Пенденнис не раз бродил в детстве, боязливо поеживаясь. На закате с лужайки Фзрокса открывался чудесный вид: и Фэрокс и Клеверинг-Парк за рекой наряжались в богатый золотистый убор, который был им обоим необыкновенно к лицу. Верхние окна огромного дома пылали так ярко, что на них нельзя было смотреть, не мигая; шумливая речка убегала на запад и терялась в темном лесу, из-за которого поднимались в пурпурном великолепии башни старинной церкви Клеверингского монастыря (по которому городок этот до сего дня зовется Клеверинг Сент-Мэри). Длинные синие тени - маленького Артура и его матери - ложились на траву; и мальчик тихим, взволнованным голосом (унаследовав чувствительность матери, он никогда не оставался равнодушен к красоте природы) повторял памятные строки: "Вот дело рук твоих, отец добра; Всесильный! Вот тобой рожденный мир", чем доставлял великую радость миссис Пенденнис. Такие прогулки и беседы обычно заканчивались взрывом сыновних и материнских ласк; ибо любить и молиться - в том и состояли главные занятия милой этой женщины; и я не раз впоследствии слышал, как Пенденнис по легкомыслию своему уверял, что непременно попадет в рай, ибо без него мать никогда не будет там счастлива.
Что касается до Джона Пенденниса, отца семейства и проч., то все питали к нему величайшее уважение, и каждое его приказание исполнялось столь же послушно, как законы персидские и мидийские. Никому во всей империи так старательно не чистили шляпу. Кушать ему всегда подавали минута в минуту, и плохо приходилось тем, кто опаздывал к столу, как то случалось иногда с шаловливым и не слишком аккуратным маленьким Пеном. Неизменно в одни и те же часы он творил молитву, прочитывал письма, занимался делами, обходил конюшни и сад, заглядывал в курятник и на псарню, в амбар и в свинарник. После обеда он всегда засыпал, держа на коленях газету "Глобус" и прикрыв лицо ярко-желтым шелковым платком (желтые эти платки присылал ему из Индии майор Пенденнис, которому он содействовал в покупке майорского чина, так что теперь братья были друзьями). И так как обедал он ровно в шесть часов, а описанная выше сцена на закате происходила, надо полагать, примерно в половине восьмого, вполне вероятно, что он не уделял особенного внимания виду, открывавшемуся с его лужайки, и не приобщался к поэзии и нежностям, коими там занимались. Да он ничего о них и не знал. Вот так же и в гостиной - едва мистер Пенденнис входил туда с газетой под мышкой, как мать и сын, сколько бы они перед тем ни резвились, тотчас затихали... И здесь, в гостиной, пока маленький Пен, забравшись в глубокие кресла, читал подряд все, что попадалось ему под руку, помещик прочитывал собственные статьи в "Газете садовника" либо, храня на лице величайшую серьезность, играл в пикет с миссис Пенденнис или с каким-нибудь гостем из Клеверинга.

Пенденнис всегда старался о том, чтобы по крайней мере один из его званых обедов приходился на то время, когда в Фэроксе гостил его брат, майор, который, по возвращении его полка из Индии и Нового Южного Уэльса, продал свой офицерский патент и вышел в отставку на половинном окладе. "Мой брат майор Пенденнис" - не сходил с языка удалившегося от дел аптекаря. "Мой брат майор" был любимцем всего семейства. Он служил звеном, связующим их с широким миром Лондона и с высшим светом. Он всегда привозил последние новости о разных знатных особах и отзывался о них почтительно и пристойно, как и подобало военному. Так, он говаривал: "Милорд Бейракрс был столь любезен, что пригласил меня в Бейракрс пострелять фазанов", или: "Милорд Стайн изъявил желание видеть меня в Стилбруке на пасхальных каникулах"; и вы можете не сомневаться, что почтенный мистер Пенденнис спешил оповестить о местопребывании "моего брата майора" всех своих знакомых в клеверингской читальной комнате, на съездах мировых судей и в главном городе графства. Когда майор Пенденнис гостил в Фэроксе, они съезжались со всей округи, чтобы с ним повидаться; во все концы графства докатилась слава о его великосветских успехах. Ходили слухи о предстоящей его женитьбе на мисс Ханкл из Лилибенка, дочери старого стряпчего Ханкла, за которой тот давал не менее полутора тысяч годовых; но "мой брат майор" отклонил эту честь. "Пока я холост, - говорил он, - никому нет дела до моей бедности. Я имею счастье жить среди людей, занимающих столь высокое положение, что их милостивое ко мне отношение не изменится от того, будет у меня на сколько-то сот или тысяч в год больше или меньше. Мисс Ханкл хоть и прекрасная девица, однако ни по рождению своему, ни по воспитанию не может быть принята в тех кругах, в коих я имею честь вращаться. Нет, Джон, я как жил, так и умру холостяком; а твоя достойная приятельница мисс Ханкл, я в том уверен, найдет предмет более достойный ее нежной привязанности, нежели потрепанный жизнью старый отставной солдат". Бремя показало, что он был прав в своем предположении: мисс Ханкл вышла за молодого французского дворянина и ныне проживает в Лилибенке под именем баронессы де Карамболь - со своим непутевым повесой-бароном она разъехалась вскорости после свадьбы.
Майор питал к своей невестке искреннее и почтительное расположение, утверждая, и вполне справедливо, что она - самая что ни на есть подлинная английская леди. И правда, миссис Пенденнис с ее спокойной красотой, врожденной добротой и кротостью и тем безыскусственным благородством, какое придает красивой женщине совершенная чистота и невинность помыслов, была вполне достойна похвал своего деверя. Думается, не национальным предрассудком вызвано мое убеждение, что чистокровная английская леди - самое законченное из божьих созданий на земле. В ком еще вы найдете столько любезности и добродетели, столько нежности и веры, и при том столько утонченности и целомудрия? И, говоря о чистокровных леди, я не имею в виду графинь и герцогинь. Как ни высоко их положение, они могут быть попросту леди, и не более того. Но будем надеяться, что каждому, кто живет в этом мире, доведется насчитать в кругу своих знакомых несколько таких созданий: женщин, в ангельской природе коих есть нечто не только прекрасное, но и грозное; к чьим ногам самые неистовые и злобные из нас должны смиренно припадать, поклоняясь небесной чистоте, не допускающей греха ни в поступках, ни в мыслях.
Артуру Пенденнису выпало счастье иметь такую мать. В детские и отроческие годы она представлялась ему чуть ли не ангелом - сверхъестественным существом, сотканным из мудрости, любви и красоты. Когда супруг возил ее в главный город графства на концерт или на бал по случаю выездной судебной сессии, он входил в собрание под руку с женой и оглядывал местную знать с таким видом, словно говорил: "Ну-ка, милорд, а вы можете мне показать такую женщину?" Иные провинциальные дамы втрое ее богаче приходили в бешенство, усматривая в ней какое-то нестерпимое совершенство. Мисс Пайбус уверяла, что она холодна и надменна; мисс Пирс - что она слишком много мнит о себе; миссис Уопшот, как супруга доктора богословия, пыталась утвердить свое превосходство над ней, всего лишь женою лекаря. А она тем временем продолжала существовать, оставляя без внимания равно и добрую и дурную молву. Она словно и не знала, какое восхищение и ненависть вызывает своим совершенством; но спокойно шла своей дорогой: молилась богу, любила мужа и сына, помогала ближним, исполняла свой долг.
Однако полной безупречности природа не терпит, даже и в женщине; она наделяет нас духовными изъянами подобно тому, как насылает на нас головную боль, недуги и смерть: без них наш мир остановился бы в своем движении, и более того - не могли бы проявиться некоторые из лучших человеческих качеств. Как боль выявляет или развивает стойкость и выдержку; трудности - упорство; бедность - трудолюбие и находчивость; опасность - мужество; так и некоторые добродетели, в свой черед, порождают пороки. Короче говоря, миссис Пенденнис страдала тем самым пороком, который обнаружили в ней мисс Пайбус и мисс Пирс, а именно гордостью, предметом коей была, впрочем, не столько она сама, сколько ее близкие. О мистере Пенденнисе (весьма достойном человечке, но не лучше многих и многих других) она говорила с благоговением, точно он был папой Римским на престоле, а она - кардиналом с кадильницей, преклоняющим перед ним колена. Майора она почитала неким рыцарем без страха и упрека; а что касается до сына ее Артура, то его она просто боготворила, причем юный этот сорванец принимал ее обожание почти столь же спокойно, как статуя святого Петра в римском соборе принимает восторги верующих католиков, лобызающих носок ее ноги.
Такое идолопоклонство этой доброй, но заблуждающейся женщины явилось причиной многих несчастий для молодого человека, героя настоящей повести, а посему о нем и следовало упомянуть с самого начала.
Однокашники Артура Пенденниса по школе Серых монахов вспоминают, что мальчиком он особенно не выделялся ни как тупица, ни как грамотей. Он ни разу не раскрыл учебника, кроме как на уроках, но зато с жадностью поглощал все романы, пьесы и стихи, какие только мог раздобыть. Его ни разу не секли, но избегнул он этого только чудом. Когда были у него деньги, он щедро тратил их на сласти для себя и своих друзей; был случай, когда он за один день из десяти полученных им шиллингов спустил девять шиллингов и шесть пенсов. Когда денег у него не бывало, он жил в долг. Когда не у кого было взять в долг, обходился и так и не вешал носа. Известен случай, когда он, не сморгнув, дал себя избить, вступившись за товарища; но, получив пинка, пусть даже легкого, от друга, он ревел во весь голос. Драться он терпеть не мог с самых ранних лет, как, впрочем, не терпел и физику, и греческую грамматику, и прочее, что требовало напряжения его сил, и занимался всем этим только в случае крайней необходимости. Он почти никогда не лгал и никогда не обижал маленьких. Тем из учителей или старших мальчиков, которые были к нему добры, он платил по-детски горячей любовью. И хотя, когда он не знал Горация или не мог перевести кусок из греческой трагедии, почтенный директор уверял, что этот Пенденнис - позор для всей школы, что ему уготовано разорение в этой жизни и проклятие за гробом; что своим разнузданным поведением он доведет почтенного своего отца до нищеты, а мать - до бесславной могилы, и прочее тому подобное, - однако директор награждал такими комплиментами почти всех воспитанников своего заведения (из стен коего не вышло больше обычного числа грабителей и карманников), так что маленький Пен, вначале сильно смущенный и напуганный этими обвинениями, мало-помалу к ним привык; и в самом деле, он до сего дня не умертвил своих родителей и не совершил никаких иных преступлений, стоивших того, чтобы отправить его в каторгу или на виселицу.
Среди францисканцев, с которыми воспитывался Пенденнис, многие из старших еще задолго до окончания школы начинали вести себя как подобает мужчинам. Так, например, многие из них курили сигары, а некоторые уже привыкали напиваться допьяна. Один поссорился в театре с поручиком какого-то полка и дрался с ним на дуэли; другой даже держал в Ковент-Гарденской конюшне кабриолет с лошадью и в воскресные дни разъезжал по Хайд-парку, а рядом с ним сидел, скрестив руки, грум с гербами на пуговицах. Многие из старших были влюблены и по секрету показывали друг другу стихи, посвященные молодым девицам, или же письма и локоны, от молодых девиц полученные; но Пен, юноша скромный и застенчивый, до времени больше завидовал им, нежели подражал. Он еще не шел дальше теории - вся практика жизни была впереди. И к слову сказать, о вы, нежные матери и разумные отцы христианских семейств, поразительная это вещь - теория жизни в том виде как она преподается изустно в большой закрытой школе! Доведись вам услышать, о чем говорят между собой эти четырнадцатилетние мальчики, которые краснеют в присутствии чужих мамаш и сидят, как воды в рот набрав, в присутствии их дочерей, - тут уж краснеть пришлось бы женщинам. Еще не дожив до двенадцати лет, маленький Пен более чем достаточно просветился в некоторых вопросах... так же, сударыня, как и ваш прелестный сынок с розовыми щечками, что скоро приедет домой на каникулы. Я не хочу сказать, что мальчик погиб, или что от него отлетела невинность, принесенная им на землю от "бога, нашего начала", но только утверждаю, что вокруг него очень быстро смыкаются тени тюремных стен и мы сами по мере сил способствуем его совращению. Ну так вот, Пен только-только стал появляться на людях во фраке с фалдами, cauda virilis {Хвост мужчины (лат.).}, и с нетерпением поглядывать в свое зеркальце, не пробиваются ли у него, как у более удачливых его товарищей, усы и борода; с дисканта, которым он до этого говорил и пел (а голосок у него был очень приятный, и в первые годы его часто заставляли, для услаждения старших мальчиков, исполнять "Родина, милая родина", "Мой паж", французские песенки, которым обучила его мать, и прочие вокальные произведения), он только-только съехал на глубокий бас, но временами, разнообразия ради, еще пускал петуха, чем очень смешил и учителей и учеников, - словом, ему было лет шестнадцать, когда он нежданно-негаданно оказался оторван от занятий науками.
Утренние уроки уже подходили к концу, и Пен до сих пор оставался незамеченным, как вдруг директор вызвал его переводить кусок из греческой трагедии. Пен не мог перевести ни единого слова, хотя маленький Тимминз, сидевший с ним рядом, изо всех сил ему подсказывал. Он сделал одну грубую ошибку, потом другую... и тут грозный директор обрушил на него свое негодование.
- Пенденнис, сэр, - сказал он, - лень ваша неисправима, а тупость беспримерна. Вы позорите свою школу, позорите свою семью и впоследствии, я в том не сомневаюсь, будете позором для своей родины. Если тот порок, сэр, что зовется матерью всех пороков, действительно таков, как о нем говорят нравоучители (а в справедливости их суждения я не сомневаюсь нисколько), то для какого же неимоверного количества грехов и преступлений вы, несчастный юноша, ныне засеваете почву! Жалкий нерадивец! Мальчик, который в шестнадцать лет переводит de словом "и" вместо слова "но", повинен не только в невежестве, легкомыслии и глупости неизреченной, но и в грехе, в страшном грехе сыновней неблагодарности, о коем я не могу и помыслить без трепета. Мальчик, который не учит греческой грамматики, обманывает отца, тратящего деньги на его образование. Мальчик, который обманывает своего отца, способен и ограбить, и совершить подлог. Человек, совершивший подлог, расплачивается за свое преступление на виселице. И не к нему я испытываю жалость (ибо кара его будет заслуженной), но к сломленным горем родителям его, кои безвременно сойдут под могильные своды, или, буде они останутся живы, познают на старости лет скорбь и бесчестие. Продолжайте, сэр, но помните, что первая же ошибка подвергнет вас наказанию розгами. Кто там смеется? - крикнул директор. - Какой злонамеренный мальчик посмел засмеяться?
И в самом деле, пока учитель произносил свою тираду, позади него в классной комнате все громче раздавались смешки. Оратор стоял спиною к двери, а некий джентльмен, хорошо знакомый с расположением старинных этих покоев, ибо и майор Пенденнис и мистер Джон Пенденнис в свое время учились в этой же школе, спрашивал у мальчика, сидевшего первым от двери, где Пенденнис. Улыбаясь от уха до уха, мальчик указал на преступника, в которого директор метал громы праведного гнева, и майор невольно рассмеялся. Ему вспомнилось, как много-много лет тому назад он сам стоял у этой же колонны и его так же распекал предшественник почтенного доктора. В одно мгновение комнату облетела весть, что приехал дядя Пенденниса, и уже десятки юных лиц со страхом, но и с веселым любопытством, обращались то на приезжего, то на грозного директора.
Майор попросил мальчика, что сидел у дверей, передать доктору его карточку, и тот с лукавым видом выполнил это поручение. На карточке майор Пенденнис написал: "Я должен увезти А. П. домой. Очень болен его отец".
Когда доктор, взяв в руки карточку, с растерянным видом прервал свою речь, ученики, до тех пор пытавшиеся сдержать свое веселье, дружно расхохотались. "Молчать!" - заорал доктор и топнул ногой. Подняв голову, Пен увидел своего избавителя; майор степенно поманил его пальцем, и Пен, подхватив книги, направился к дверям.
Доктор тем временем посмотрел на часы. Было без двух минут час.
- Ювеналом мы займемся во второй половине дня, - сказал он, кивнув майору, и мальчики, поняв этот сигнал, все как один собрали свои книги и поспешили прочь из классной комнаты.
По лицу дяди юный Пен понял, что дома случилось несчастье.
- Что-нибудь... что-нибудь... с матушкой? - спросил он, едва выговаривая слова от волнения и подступивших к горлу слез.
- Нет, - отвечал майор, - но очень болен твой отец. Немедля ступай и собери свой чемодан; у ворот меня дожидается карета.
Пен убежал в пансион за своими вещами, а доктор, оставшись один в классной комнате, подошел пожать руку старому своему однокашнику. Вы бы не поверили, что перед вами тот же самый человек. Как Золушка в назначенный час превратилась из разряженной принцессы в бедную девушку в серой юбчонке, так с боем часов бесследно исчезли и велеречивая важность школьного наставника и его громоподобный гнев.
- Надеюсь, там ничего опасного? - сказал доктор. - А то жаль было бы увозить мальчика. Он славный мальчик, немножко, правда, ленивый и вялый, но зато честный, настоящий маленький джентльмен. Только вот с грамматическим разбором у него не ладится, как я ни бьюсь. Не хотите ли с нами позавтракать? Жена моя будет вам очень рада.
Но от завтрака майор Пенденнис отказался. Он объяснил, что брат его очень болен: накануне с ним случился удар, и сомнительно, что они еще застанут его в живых.
- Других сыновей у него, кажется, нет? - спросил доктор.
Майор отвечал:
- Нет.
- И люди они, сколько я знаю... богатые? - спросил доктор небрежным тоном.
- Гм... так себе, - отвечал майор.
На этом разговор их окончился; и Артур Пенденнис сел со своим дядюшкой в карету и уехал из школы - навсегда.
Когда карета проезжала через Клеверинг, конюх, который стоял, посвистывая, под воротами харчевни, многозначительно подмигнул форейтору, как бы сообщая ему, что все кончено. Жена садовника вышла отворить путникам ворота и молча покачала головой. Шторы на окнах были спущены, лицо старого лакея, встретившего их в дверях, тоже было непроницаемо. Артур побледнел, но больше от страха, нежели от горя. Ту душевную теплоту, на какую был способен покойный (а он обожал свою жену и всем сердцем любил сына и восхищался им), он таил про себя, и мальчику ни разу не удалось проникнуть за холодную внешнюю оболочку. Но Артур с младенческих лет был предметом его гордости, и имя сына было последним, какое Джон Пенденнис пытался выговорить, когда рука жены сжимала его влажную, холодеющую руку, и сознание его, мерцая, растворялось в смертной тьме, а жизнь и земной мир навеки покидали его.
Маленькая девочка, которая выглянула на минуту из-под шторы, когда карета подъехала к дому, вышла в сени и молча взяв за руку Артура, нагнувшегося, чтобы поцеловать ее, повела его наверх, к матери. Перед майором старик Джон распахнул двери в столовую. Здесь тоже были спущены шторы, и в полумраке со стен глядели мрачные портреты Пенденнисов. Майор выпил стакан вина. Бутылка была раскупорена для хозяина четыре дня тому назад. На столике в сенях лежала его вычищенная шляпа; в столовой ждали его газеты и сумка для писем с медной пластинкой, на которой выгравировано было "Джон Пенденнис, эсквайр, Фэрокс". Доктор и поверенный, видевшие, как карета проезжала через Клеверинг, прикатили в двуколке через полчаса после майора и вошли в дом с заднего крыльца. Первый из них подробно описал апоплексический удар и кончину мистера Пенденниса, помянув о его достоинствах и об уважении, каким он пользовался во всей округе, о том, какую утрату понесли в его лице корпорация мировых судей, больница графства и проч. Миссис Пенденнис, добавил он, проявляет редкостное мужество, в особенности теперь, когда приехал мистер Артур. Поверенный остался отобедать с майором, и они весь вечер проговорили о делах. Майор был душеприказчиком своего брата, и ему же, совместно с миссис Пенденнис, поручалась опека над мальчиком. Все имущество по завещанию было отказано вдове, ежели она не вступит в брак вторично (к чему такой молодой и интересной женщине вполне может представиться возможность, как галантно заметил мистер Тэтем), на каковой случай покойным были сделаны различные оговорки. Управление же домом и всем хозяйством в связи с торжественным и печальным сим событием, естественно, переходило к майору. Сразу признав за ним хозяйскую власть, старый лакей Джон, после того как принес майору Пенденнису свечу, с которой идти в спальню, последовал туда за ним, таща корзину со столовым серебром; а на следующее утро вручил ему ключ от часов в сенях - по его словам, помещик сам заводил их каждый четверг. Горничная миссис Пенденнис несколько раз прибегала к майору с поручениями. Она подтвердила слова доктора о том, каким утешением был для ее хозяйки приезд мистера Артура.
О том, что произошло между матерью и сыном, нет нужды говорить. Лучше набросить покров на священные эти изъявления любви и скорби. Материнская страсть для меня - священная тайна. В католических церквах символом ее служит богородица с кровоточащей грудью, но то же самое можно, думается мне, увидеть (и возблагодарить всевышнего за щедрость его) в любой день. Только вчера я видел одну молодую еврейку с ребенком на коленях, и лицо ее излучало на ребенка такой ангельский свет, что казалось, и мать и дитя окружены были золотым ореолом. Право же, я готов был пасть перед ней на колени и поклоняться божественной благости, наделившей нас родительским чувством, которое началось, когда появились на земле люди, и освящает всю историю рода человеческого.
Что касается до Артура Пенденниса, то хотя при виде Умершего отца он, вероятно, испытал сильное потрясение и, несомненно, жалел о его смерти, однако же я подозреваю, что уже в первую минуту горя, когда он обнимал свою мать, и нежно утешал ее, и обещал всю жизнь ее любить, - уже тогда в душе его поднималось тайное ликование и торжество. Отныне он сам - хозяин и повелитель. Он - Пенденнис; а все вокруг - его покорные слуги.
- Ты меня никогда не прогонишь? - спросила маленькая Лора, вприпрыжку поспевая за ним и цепляясь за его руку. - Ты не ушлешь меня в школу, Артур?
Артур поцеловал ее и погладил по головке. Нет, в школу она не поедет. О том же, чтобы ему самому возвратиться в школу, не могло быть и речи. С этой полосой в его жизни покончено. Посреди всеобщего горя и пока тело его отца еще лежало в доме, он нашел время решить, что впредь все дни будут у него каникулами, что он будет вставать, когда вздумается, и не станет больше сносить грубого обращения учителя, словом - принял сотню всяких решений на будущее. Как непоследовательны наши мысли! И как быстро их порождают наши желания! Когда он за руку с Лорой вошел в кухню по пути на псарню, на птичник и в прочие с детства им любимые места, там оказались в сборе все слуги и работники с женами, и Салли Поттер, что носила мешок с почтой в Клеверинг, и подручный пекаря из Клеверинга - все они в торжественном молчании пили пиво по случаю печального события, и все встали при его появлении и приветствовали его поклонами и реверансами. Он вспомнил, что на прошлых вакациях они так не поступали, и испытал неописуемое удовольствие. Кухарка вскричала: "О господи! - и добавила шепотом: - Ох, и вырос же мистер Артур!" Конюх Томас, поднесший было кружку к губам, в испуге поставил ее обратно на стол, завидев хозяина. Хозяин Томаса не преминул оценить эту честь. На псарне Флора стала тыкаться носом ему в жилет, а Понто - рваться с цепи, и Пен унимал собак тоном покровительственным и снисходительным. А потом он пошел с Лорой смотреть ее кур, побывал в свинарнике, в фруктовом саду и на маслобойне; и, возможно, покраснел при мысли, что только на прошлых каникулах оборвал самую большую яблоню и получил нагоняй от скотницы за то, что тайком напился сливок.
Джон Пенденнис, эсквайр, "в прошлом выдающийся врач в Бате, а затем видный мировой судья, милостивый помещик и жертвователь на многие благотворительные и общественные нужды в этой округе и во всем графстве", удостоился, по словам пономаря, самых пышных похорон, какие видели в монастырской церкви Клеверинг Сент-Мэри с тех пор, как здесь был погребен сэр Роджер Клеверинг. Над фамильной скамьей в церкви прибили красивую мраморную доску, с которой взята вышеприведенная надпись. На ней и теперь еще виден герб Пенденнисов - орел, глядящий на солнце, и девиз: "Nec tenui penna" {"Могучим крылом" (лат.).}. Пастор Портмен в воскресной своей проповеди очень красиво и трогательно назвал покойного "наш дорогой, преставившийся брат", и на престол взошел его наследник Артур Пенденнис.

^TГлава III,^U
в которой Пенденнис еще очень, очень молод

Артур, как мы уже сказали, вступил на престол шестнадцати лет; фигурой он был (ибо художник, которому предстоит иллюстрировать эту книгу, с портретами справляется неважно и ему нипочем не изобразить моего друга), фигурой он был, по словам своих товарищей, коротышка, а по словам своей мамаши - складненький. Волосы у него были здорового каштанового цвета, на солнце отливавшего золотом; лицо круглое, румяное, веснушчатое и приветливое; бачки - определенно рыжеватые; короче говоря, не будучи красавцем, он глядел на вас так открыто, добродушно и ласково и так весело смеялся своими честными синими глазами, что становилось понятно, почему миссис Пенденние считала, будто им должно гордиться все графство. В шестнадцать лет он был пяти с половиной футов ростом, а к восемнадцати вырос до пяти футов и восьми дюймов, на каковой высоте и остановился. Но мать не уставала этому дивиться. Он был на три дюйма выше своего отца. Возможно ли такое - на три дюйма перерасти мистера Пенденниса!
Можете не сомневаться - в школу он больше не поехал; тамошняя дисциплина была ему не по душе, дома он себя чувствовал куда лучше. Вопрос этот подвергся обсуждению, и майор высказался в том смысле, что племяннику его следует возвратиться в школу. Почтенный доктор тоже заявил в своем письме, что для успеха в жизни Артуру необходимо основательно проштудировать греческих трагиков; но Пен ловко сумел внушить матери, что школа Серых монахов - опасное место, а некоторые мальчики там - буяны и очень распущенные, и робкая эта душа с перепугу согласилась оставить его дома.
Тогда майор Пенденнис предложил использовать свое знакомство с его королевским высочеством главнокомандующим, который был к нему очень расположен, и купить Пену офицерский чин в гвардейской пехоте. Сердце у Пена радостно забилось: ведь он, когда ездил в гости к дядюшке, слышал как-то в воскресенье военный оркестр перед Сент-Джеймским дворцом. Он своими глазами видел, как Том Рахитс, который в школе носил такую тесную курточку и панталоны, что старшие ученики просто не могли не поднимать его на смех, - он видел, как этот самый Рахите, в алом с золотом мундире и высоченной медвежьей шапке, сгибался под тяжестью полкового знамени. Том узнал его и приветствовал покровительственным кивком. Том, этот щенок, которого он только в прошлой четверти; огрел по спине хоккейной клюшкой, - и вот он, пожалуйста, стоит посреди площади, отдавая честь флагу своего отечества, окруженный штыками, перевязями и алыми мундирами, и при оглушительных звуках труб и тарелок без стеснения беседует с верзилами-военными в эспаньолках и медалях за Ватерлоо. Чего бы не дал Пен, чтобы вступить в военную службу!
Но когда он изложил этот план своей матери, лицо Элен Пенденнис исказилось от тревоги и страха. Пусть другие с ней не согласны, сказала она, но, по ее мнению, стать профессиональным военным - это не по-христиански. Мистер Пенденнис никогда, никогда не разрешил бы сыну вступить в армию. Да и для нее это было бы страшным несчастьем. Пен скорее отрезал бы себе нос и уши, нежели преднамеренно сделал свою мать несчастной; по великодушию своему, он готов был подарить что угодно и кому угодно, а посему немедля преподнес в подарок матери свою мечту о красном мундире и эполетах.
Она решила, что благороднее его нет никого на свете. Зато майор Пенденнис, узнав, что от его предложения с благодарностью отказываются, ответил вдове коротким и несколько раздраженным письмом, а про себя подумал, что племянник его - порядочный слюнтяй.
Однако, приехав, как обычно, погостить в Фэрокс на Рождестве, майор остался вполне доволен, увидев мальчика на охоте. У Пена была превосходная кобыла, и верхом он ездил очень смело и ловко. Он брал барьеры бесстрашно, но с умом. В письмах к школьным товарищам расписывал свои высокие сапоги и свои охотничьи подвиги. Он серьезно подумывал о красном охотничьем кафтане, и мать его не могла не признать, что этот наряд будет ему очень к лицу; когда же он уезжал на охоту, она, конечно, терзалась тревогой и со дня на день ждала, что его доставят домой на носилках.
Не следует полагать, что при обилии таких развлечений Пен совсем забросил более серьезные занятия. Его с детства влекли любые книжки, кроме тех, что входили в курс школьного обучения. Лишь когда его насильно окунали головой в воды знаний, он наотрез отказывался пить. Он проглотил все книги, какие нашлись в доме - от "Театра" миссис Инчболд до Уайтовой "Ветеринарии", перерыл книжные шкафы у всех соседей. В Клеверинге он обнаружил старый склад французских романов и с жадностью на них набросился; и часами просиживал в библиотеке пастора Портмена, забравшись на верхнюю ступеньку лесенки и держа на коленях какой-нибудь фолиант - "Путешествия" Гаклуйта, "Левиафан" Гоббса, Augustini opera {Труды святого Августина (лат.).} или стихи Чосера. С пастором они были добрыми друзьями, и ни у кого другого, как у его преподобия, Пен перенял вкус к портвейну, который сохранил на всю жизнь. Что касается до миссис Портмен, то она ни чуточки не ревновала, - хотя ее супруг и уверял, что влюблен в миссис Пенденнис, самую утонченную леди во всем графстве, - и, ласково поглядывая на Пена, забравшегося под потолок, жалела лишь об одном: что он слишком молод для ее дочки Минни. (И правда, мисс Майра Портмен была всего на два года моложе матери Пена, а весила в то время столько же, сколько Пен и миссис Пенденнис вместе взятые.)
Может быть, эти подробности скучны? Добрый друг, оглянись на собственную юность, вспомни, как оно было. Мне приятна мысль о мальчике, взращенном заботливой рукой, храбром и ласковом, мягкосердечном и любящем и глядящем жизни в лицо добрыми, честными глазами. А какими яркими красками сверкала тогда жизнь, и как ты ею наслаждался! На долю человеку выпадает не много таких лет. Пока они длятся, он их не ценит. Лишь когда они давно миновали, он вспоминает о том, какие они были лучезарные и счастливые.
Мистер Сморк, помощник пастора Портмена, согласился за щедрое вознаграждение прибывать ежедневно из Клеверинга верхом или пешком и проводить несколько часов с юным Пеном. Манеры Сморка за столом были безупречны, на чистый его лоб ниспадала кудря, а шейный платок повязан бывал с изящной небрежностью. Он неплохо знал классическую литературу и математику и обучил Пена всему, что тот расположен был воспринять, а это было не так уж много, ибо Пен живо раскусил своего наставника: ведь он, въезжая верхом во двор, так нелепо выворачивал носки и держал колени так далеко от седла, что уважать такого наездника не мог бы ни один молодой человек, обладающий хоть мало-мальским чувством юмора. Однажды Сморк по его милости чуть не умер от страха: Пен посадил его на свою кобылу и поскакал с ним на поляну, где собрались перед выездом на травлю лисы доезжачие с собаками (то была свора известного старого охотника мистера Хардхеда из Дамплингбэра). Мистер Сморкана Неновой кобыле Ребекке (названной в честь любимой героини Пена, дочери Исаака Йоркского) вызвал смятение вреди собак и негодование выжлятника: упорно въезжая в самую гущу своры, он отдавил лапу одной из гончих, а от выжлятника выслушал монолог, по силе выражений превосходивший даже речи грузчиков, которые он в студенческие годы слыхивал на Темзе.
Сморк читал со своим учеником античных поэтов, и дело это шло у них быстро, не то что в школе, где францисканцы одолевали классическую премудрость медлительно и тяжко, обнюхивая каждое слово и выкапывая каждый корень, попадавшийся им на пути. Пен вообще не любил задержек; когда он чего-нибудь не знал, то просто требовал объяснений, и так они галопом промчались по "Илиаде" и "Одиссее", по творениям трагиков и прелестного озорного Аристофана (по мнению Пена - величайшего из всех поэтов). Но, обскакав на такой скорости изрядную часть древнего мира, он впоследствии начисто все забыл, сохранив от своих классических занятий воспоминания столь же смутные, как иной член парламента, снова и снова пускающий в ход две-три цитаты, или критик, который приличия ради нет-нет да и ввернет в свою статью греческое слово.
Наряду с поэтами древности Пен, разумеется, с увлечением читал и английских. Сморк, когда речь заходила о Байроне или Муре, вздыхал и сокрушенно качал головой. Пен же был заядлым огнепоклонником и корсаром; он знал этих поэтов наизусть и, отведя маленькую Лору в нишу окна, таким трагическим тоном произносил: "Зулейка, я не брат твой!" - что большие, серьезные глаза девочки раскрывались еще шире. Вечерами, пока ее не отсылали спать, она сидела с рукоделием возле миссис Пенденнис и, слушала, как Пен читает вслух, не понимая ни единого слова.
Он читал матери Шекспира (которого она не любила, хотя уверяла, что любит), читал Байрона и Попа и свою любимую "Лалла Рук", которая не очень ей нравилась. Зато, слушая стихи епископа Хибера, а тем более миссис Хименс, эта леди неизменно таяла и, пока Пен читал ей этих авторов своим звучным молодым голосом, не отнимала от лица платочек. Незадолго до того вышла в свет книга "Христианский год". Мать и сын читали ее друг другу благоговейным шепотом, - в дальнейшей жизни Пенденнис лишь редко слышал слабые, очень слабые отзвуки этой торжественной музыки, но ему навсегда осталось дорого воспоминание о ней, как и о тех днях, когда она впервые поразила его сердце и он, бывало, бродил по полям, полный надежд и не ведая сомнений, а колокольный звон славил воскресное утро.
В эту же пору своей жизни Пен поместил в "Уголке поэта", в газете "Хроника графства", кое-какие стихи, которыми был весьма доволен. Его перу принадлежат произведения за подписью "Неп", озаглавленные "К слезе"; "Годовщина битвы при Ватерлоо"; "К мадам Карадори, после концерта в собрании"; "День св. Варфоломея" (грозное обличение папизма и торжественный призыв к народу Англии - объединиться в борьбе против предоставления равноправия католикам) и пр. и пр., - и все эти шедевры бедная миссис Пенденнис хранила так же свято, как его первые носочки, прядку волос, рожок и другие реликвии его младенчества. Верхом на Ребекке он скакал по соседним холмам или в главный город графства, - который мы, с вашего позволения, назовем Чаттерис, - декламируя собственные стихи и окрыленный, как ему казалось, чисто байроновским вдохновением.
Талант его в то время был решительно мрачного свойства. Однажды он показал матери трагедию, над которой Элен так смеялась (хотя уже в первом акте набралось шестнадцать убийств), что он, обозлившись, швырнул свой шедевр в камин. Он задумал написать белыми стихами эпическую поэму "Кортес, или Покоритель Мексики и дочь Инка". Написал "Ариадну на острове Наксос" и часть второй пьесы "Сенека, или Роковая ванна", - классические драмы с хором, строфами и антистрофами, в которых миссис Пенденнис совсем запуталась; а также начал "Историю иезуитов", в которой бичевал этот орден без всякой пощады. Мать нарадоваться не могла на его верноподданнические чувства. В ту пору он был стойким, неколебимым сторонником короля и церкви; и во время выборов, когда шла борьба между сэром Джайлсом Бинфилдом, кандидатом ториев, и лордом Трехоком, сыном лорда Эра, вигом и другом католиков, - Артур Пенденнис, нацепив на грудь огромный синий бант, искусно завязанный его матерью, а на Ребекку - синюю ленту, ехал рядом с его преподобием доктором Портменом, когда тот на своей серой в яблоках кобыле Ленивице возглавлял клеверингских избирателей, прибывших голосовать за поборника протестантства.
В тот день, в харчевне синих, Пен произнес свою первую речь и - тоже, надо полагать, впервые в жизни - выпил лишнего. Боже мой, что творилось в Фэроксе, когда он возвратился туда в немыслимо поздний час! Как замелькали фонари во дворе и в конюшнях, хотя ярко светила луна; как забегали слуги, когда Пен, с грохотом проскакав по мосту, влетел во двор во главе десятка клеверингских избирателей, во все горло распевавших предвыборную песню синих!
Он непременно хотел, чтобы все они вошли в дом и выпили вина... отличной мадеры... превосходной мадеры... Джон, подайте нам мадеры... И неизвестно, как поступили бы фермеры, не появись в это время миссис Пенденнис в белом капоте и со свечой в руке: при виде ее бледного красивого лица ревностные эти тории так испугались, что, наспех раскланявшись, ускакали восвояси.
Помимо этих дел и забав, мысли мистера Пена непрестанно занимало то, что, если верить поэтам, составляет главную заботу и утеху в молодые лета, а именно... да, милые дамы, вы угадали... любовь. Втайне он уже давно мечтал о ней и, подобно влюбленному пастушку у Овидия, обнажал свою грудь, и взывал: "Aura, veni" {Приди, ветерок (лат.).}. Так, вероятно, и всякий благородный юноша вздыхал в свое время по какой-нибудь столь же ветреной возлюбленной!
Да, Пен уже чувствовал, что ему необходима первая любовь - всепоглощающая страсть - предмет, на коем он мог бы сосредоточить смутные грезы, доставлявшие ему столь сладостные муки, девица, которой он мог бы посвящать стихи, которая стала бы его кумиром вместо тех бестелесных Иант и Зулеек, что питали до сих пор его безудержное вдохновение. Он снова и снова перечитывал любимые свои стихи, он призывал Aima Venus, усладу богов и людей, он переводил оды Анакреона и выбирал подходящие к своему душевному состоянию места из Уоллера, Драйдена, Прайора и прочих поэтов. Он без устали рассуждал о любви в обществе Сморка. Нерадивый учитель толковал ему о чувствах, вместо того чтобы наставлять его по алгебре или греческому языку; ибо Сморк тоже был влюблен. Да и можно ли было, каждодневно общаясь с такой женщиной, не влюбиться в нее? Сморк был безумно (если позволительно назвать безумием слабенькое пламя, тлевшее в груди мистера Сморка) влюблен в миссис Пенденнис. Добродетельная эта женщина, когда сидела внизу в гостиной, обучая маленькую Лору игре на фортепьяно, либо раскраивая фланелевые юбки для жен окрестных бедняков, либо занятая еще какими-нибудь повседневными заботами своей скромной и безупречной христианской жизни, и не подозревала, какие бури бушуют в кабинете на втором этаже в двух сердцах, - Пена, который в своей охотничьей куртке, опершись локтями на зеленый рабочий стол, запустив пальцы в каштановые кудри, не видел раскрытого перед ним Гомера, и мистера Сморка, его почтенного наставника. Разговор у них заходил о Елене и Андромахе. "Андромаха похожа на мою маму, - уверял Пен. - Но знаете, Сморк, честное слово, я много бы дал, чтобы увидеть Елену"; и он начинал декламировать свои любимые строки, которые читатель найдет в надлежащем месте - в третьей песне. "Илиады". Он рисовал ее портреты, - они сохранились до сих пор, - с прямым носом и огромными глазами, и украшал их размашистой подписью "Артур Пенденнис delineavit et pinxit" {Рисовал и писал красками (лат.).}.
Что до мистера Сморка, то он, само собой разумеется, предпочитал Андромаху. И, соответственно, проявлял необычайную доброту к Пену. Он подарил ему эльзевировское издание Горация, которое мальчику очень нравилось, и маленькое греческое Евангелие, полученное в подарок от матери еще в Клепеме; притащил ему серебряный футляр для карандаша, а уж к занятиям не понуждал его вовсе. Казалось, он вот-вот откроет Пену свою душу; он даже признался ему, что питает к кому-то... привязанность, тайную, но горячую привязанность. Иенденниса это очень заинтересовало, он тут же спросил: "Скажите; друг мой, она красива? Какие у нее глаза, черные или голубые?" Но помощник пастора Портмена только испустил легкий вздох, возвел глаза к потолку и слабым голосом стал умолять Иена переменить разговор. Бедный Оморк! Он приглашал Пена к обеду в свою квартирку в Клеверинге, над заведением мадам Фрибсби, модистки, а когда миссис Иенденвис приехала однажды в Клеверинг по каким-то делам - скорее всего связанным с тем, что она вскоре перестала носить траур, и снизошла к просьбе младшего священника переждать дождь под его кровлей, - тотчас послал за сдобными булочками. С этого дня софа, на которой она сидела, стала для него священной, а в стакане, из которого она пила, всегда стояли свежие цветы.
Поскольку миссис Пенденнис могла без конца слушать похвалы своему сыну, можно не сомневаться, что плут-наставник не упускал случая побеседовать с нею об этом! предмете. Возможно, ему скучновато бывало выслушивать ее рассказы о великодушии Пена, о храбрости, проявленной им в драке с очень нехорошим большим мальчиком, о его проказах и шутках, о сверхъестественных его способностях в латыни, музыке, верховой езде и пр. и пр., но за то, чтобы побыть в ее обществе, он готов был заплатить и дороже. А дева после таких разговоров всякий раз отмечала про себя, что мистер Сморк - человек очень приятный и образованный. Касательно же своего сына она еще те решила, окончит ли он первым курс в Кембридже и станет архиепископом Квнтерберийским или же выйдет на первое место в Оксфорде и займет пост лорда-канцлера. Что никто во всей Англии с ним не сравнится - в этом, на ее взгляд, не могло-быть ни малейших сомнений.
Она и вообще-то не привыкла много тратить, а оставшись вдовой, сделалась, ради сына, особенно бережлива, пожалуй, даже прижимиста. В первый год, пока она носила траур, в Фэроксе, разумеется, не устраивали приемов. И еще много лет не появлялись на столе серебряные крышки для блюд, разукрашенные гербом Пенденнисов, которыми так гордился покойный доктор. Слуг поубавилось, расходы по хозяйству сократились. Когда Лен не обедал дома, остальные довольствовались более чем скромной трапезой; и сам же Пен возглавил протест всей кухни против плохого качества домашнего пива. Ради сына Элен Пенденнис стала скупиться. Да и кто когда-либо обвинял женщин в справедливости? Ради кого-то одного они вечно жертвуют собой... или другими.
Среда немногочисленных знакомых вдовы не было, как на грех, ни одной девицы, кого Пенденнис мог бы осчастливить бесценным даром, положив к ее ногам сердце, которое он так жаждал кому-то отдать. Иные юноши в подобных случаях дарят свои юные чувства скотнице Долли или бросают нежные взгляды на кузнецову дочку Молли. Но Пен считал, что: потомок знатного рода Пенденнисов не может пасть так низко. Он был слишком горд для пошлых интрижек, а против соблазнения, если бы такая мысль у него возникла, сердце его восстало бы, как против всякого низкого или бесчестного поступка. Мисс Минни Портмен была слишком старая, слишком толстая и слишком любила читать "Древнюю историю" Роллена. Обе мисс Доски, дочери адмирала Доски (обучавшиеся в школе св. Винсента), возмущали Пена лондонскими замашками, которые они привозили с собой в деревню. Три дочки капитана Гландерса (50-го гвардии драгунского полка в отставке) еще бегали в фартучках из сурового полотна и в косичках, завязанных грязными розовыми лентами. Не обученный танцевальному искусству, юноша не ездил в Чаттерис на городские балы, где он мог бы встречаться с представительницами прекрасного пола. Словом, он не был влюблен, потому что ему не в кого было влюбиться, и юный проказник день за днем выезжал на поиски Дульцинеи, и с бьющимся сердцем и тайной надеждой заглядывал в коляски и кареты, проезжавшие по широким дорогам: а вдруг она едет вон в той желтой карете, что въезжает в гору, или ею окажется одна из трех девиц в касторовых шляпках, что сидят в медлительном тарантасе, которым правит толстый старик в черном? В карете ехала сердитая старуха лет семидесяти с горничной, своею ровесницей. Три девицы в касторовых шляпках были не более прелестны, чем репа, росшая вдоль дороги. Что бы он ни делал, куда бы ни ездил, сказочная принцесса, которую нашему Пену предстояло спасти и назвать своей, все не появлялась.
Об этих предметах он не беседовал с матерью. То был его собственный мир. У всякой пылкой, мечтательной души есть тайное убежище, где она может резвиться. Не будем отнимать его у наших детей неловкой слежкой или нудным вмешательством. Нечего было Актеону лезть туда, где купалась Диана. Если ваш сын - поэт, прошу вас, сударыня, оставляйте его иногда в покое. Даже ваш превосходный совет может прийтись не ко времени. Может быть, мысли этого ребенка недоступны даже вашему великому уму, а мечты столь робки и стыдливы, что не захотят обнажаться в присутствии вашей милости.
Элен Пенденнис одною силою материнской любви разгадала многие тайны своего сына. Но она хранила их в сердце и молчала. К тому же она уже давно решила, что Пен женится на маленькой Лоре; ей исполнится восемнадцать лет, когда Пену будет двадцать шесть и он окончит курс в университете; и уже совершит путешествие по Европе; и прочно поселится либо в Лондоне, где будет удивлять всю столицу своей юридической ученостью и красноречием, либо - еще лучше - в уютном пасторском домике с розами в саду, возле романтической старой церкви, увитой плющом, и с кафедры этой церкви будет произносить самые восхитительные проповеди, какие только людям доводилось слышать.

В ту пору, когда в груди нашего славного Пена бурно теснились столь естественные страсти, он прискакал однажды в Чаттерис, чтобы сдать в еженедельник "Хроника графства" потрясающее по силе чувства стихотворение для ближайшего номера; и, заехав в конюшню гостиницы "Джордж", где он всегда оставлял лошадь, повстречал там старого знакомого. Пен что-то наказывал конюху насчет Ребекки, как вдруг во двор въехала роскошная, с красными колесами коляска цугом и возница прокричал громко и покровительственно: "Ого, кого я вижу, Пенденнис?" Под огромной шляпой и множеством шинелей и шейных платков, в которые он был облачен, Пен не сразу разглядел лицо и фигуру бывшего своего школьного товарища мистера Фокера.
За год сей джентльмен сильно переменился. Юноша, всего несколько месяцев тому назад подвергавшийся (за дело!) наказанию розгами и тративший все свои карманные деньги на пирожки и миндальные конфеты, теперь предстал перед Пеном в обличье, которое суд общества, - а я в этом смысле верю ему не меньше, чем словарю Джонсона, - именует "щегольским". В ногах у него сидел бульдог, в малиновом шейном платке торчала булавка, тоже в виде бульдога, только золотого; меховой жилет зашнурован был золотыми цепочками; поверх зеленого короткого жакета с плетеными металлическими пуговицами надет белый сюртук с пуговицами огромными и плоскими, на каждой из коих было выгравировано какое-нибудь дорожное или охотничье происшествие. Все эти украшения выставляли молодого человека в столь выгодном свете, что вы затруднились бы сказать, на кого он более походят - на боксера en goguette {Подвыпившего (франц.).} или на кучера в воскресном платье.
- Со школой разделался, Пенденнис? - спросил мистер Фокер, слезая с козел и протягивая Пену два пальца.
- Да, еще в прошлом году, - отвечал тот.
- Мерзкая дыра, - заметил мистер Фокер. - Ненавижу. Ненавижу директора; ненавижу Таузера, второго учителя; всех там ненавижу. Не место для джентльмена.
- Совершенно верно, - с важностью поддакнул Пен.
- Мне до сих пор иногда снится, будто директор меня жучит, ей-богу, - продолжал Фокер. (Пен улыбнулся, подумав, что и у него бывают такие страшные сны.) - Помнишь, чем нас там кормили? Просто удивляюсь, как я еще жив остался, ей-богу. Баранина паршивая, говядина пакостная, пудинг по четвергам и воскресеньям такой, что отравиться можно. Полюбуйся-ка на мою переднюю - верно, хороша лошадка? Я сейчас из Бэймута. Девять миль за сорок две минуты. Недурно, а?
- Ты живешь в Бэймуте? - спросил Пенденнис. Тот кивнул головой.
- Я там прохожу натаску.
- Что?! - переспросил Пен с таким удивлением, что Фокер расхохотался, - неужели Пен, черт возьми, так глуп, что не понимает самых простых слов?
- Приехал из Оксбриджа с репетитором. Он натаскивает меня и еще несколько человек к первым экзаменам, понятно? Коляску мы со Спэйвином держим сообща. Вот я и решил, прокачусь сюда, схожу в театр. Ты видел, как Раукинс пляшет жигу? - И мистер Фокер проделал во дворе харчевни несколько па этого популярного танца, оглядываясь в поисках сочувственного интереса на своего грума и слоняющихся без дела конюхов.
Пен подумал, что и сам не прочь сходить в театр: домой можно возвратиться попозже, благо ночи стоят лунные. Поэтому он принял приглашение мистера Фокера отобедать с ним, и друзья вместе вошли в гостиницу, где мистер Фокер, задержавшись у стойки, велел мисс Раммер, хорошенькой хозяйской дочке, подать ему стакан "его смеси".
Пенденнисов знали у "Джорджам с тех самых пор, как они поселились в этих местах; когда отец Пена бывал в городе, он всегда оставлял: здесь свой выезд; Хозяйка сделала наследнику Фэрокса почтительный реверанс, подивилась тому, как он вырос, - совсем взрослый мужчина! - и расспросила о здоровье его матушки, пастора Портмена и знакомых в Клеверинге, а юный джентльмен удовлетворил ее любопытство с отменной любезностью. Но в его обхождении с мистером и миссис. Раммер была та милостивая снисходительность, с какою молодой принц обращается к подданным своего отца; он и мысли не допускал, что эти bonnes gens {Добрые люди (франц.).} ему ровня.
Мистер Фокер держался совсем иначе. Он осведомился, прошел ли у мистера Раммера насморк, загадал миссис Раммер загадку, спросил мисс Раммер, скоро ли она выйдет за него замуж, и отпустил комплимент мисс Бретт, второй буфетчице, - и все это в одну минуту, и притом до того живо и весело, что женщины так ж прыснули со смеху; а проглотив свою смесь, которую приготовила и подала ему мисс Раммер, прищелкнул языком, тем выражая величайшее удовлетворение,
- Очень советую, - сказал он Пену. - Ну-ка, хозяин, налейте юноше стаканчик, а запишите на меня.
Пен выпил, и все рассмеялись, глядя с какой гримасой он отставил стакан: джин, горькая настойка и третье, столь же крепкое зелье - вот из чего состоял напиток, который; мистер Фокер соизволил именовать своей смесью. Пока Пен давился, отплевывался и кашлял, Фокер успел сообщить хозяину, что друг его зелен, очень зелен, но он быстро его образует; после чего заказал на обед черепаховый суп и оленину, не забыв предупредить хозяйку, чтобы она в меру заморозила вино.
Засим господа Фокер и Пен пошли пройтись по Главной улице, причем; первый из них закурил сигару, которую достал из сигарочницы размером чуть поменьше дорожного чемодана. Он зашел к мистеру Льюису пополнить свой запас и побеседовал с этим почтенным торговцем, усевшись на прилавок; потом заглянул к фруктовщику - поболтать с хорошенькой продавщицей. Потом им попалась на пути редакция "Хроники графства", куда Пен собирался занести пакет со стихами в духе Байроновых "К Тирзе", но бедный Пен не решился опустить его в редакторский ящик, прогуливаясь в обществе такого изысканного джентльмена, как мистер Фокер. Они повстречали гвардейцев-драгун из полка, расквартированного в Чаттерисе, и потолковали о бэймутских балах, и о том, до чего красивая девушка эта мисс Браун и до чего, черт возьми, интересная женщина эта миссис Джонс. Тщетно Пен напоминал себе, каким остолопом Фокер был в школе, - он и читал-то еле-еле, по складам, и как неопрятно одевался, и по тупости своей вечно попадал пальцем в небо. Мистер Фокер не шибко пообтесался с той поры, и, однако, Пен испытывал затаенную гордость, прохаживаясь по Главной улице с молодым человеком, который ездил в собственной коляске цугом, разговаривал на равной ноге с офицерами и заказывал на обед черепаховый суп и шампанское. Он с почтительным вниманием выслушал рассказы мистера Фокера о том, как молодые люди проводят время в университете, коего мистер Ф. был украшением, - о тамошних газонах, гребных гонках и молочном пунше, - и ему тоже захотелось приобщиться к этим мужским развлечениям и утехам. Тут им как раз повстречался верхом на лошади фермер Гернет, проживавший по соседству от Фэрокса, и Пен, ответив на его поклон, просил его заехать к миссис Пенденнис и передать, что он встретил школьного товарища и останется обедать в городе.
Продолжая свою прогулку, юные джентльмены подошли к собору, откуда доносилась музыка вечерней службы (музыка эта всегда волновала Пена до глубины души), но куда мистер Фокер ходил поглазеть на нянюшек, облюбовавших Вязовый переулок, и тут они пробыли до тех пор, пока с последним торжественным аккордом молящиеся не стали расходиться.
Среди немногих, кто молился в тот день в соборе, был старый пастор Портмен. Заметив Пена, он подошел поздороваться с ним и в изумлении воззрился на его друга, выпускавшего изо рта ароматные клубы сигарного дыма, которые тут же обволокли честное лицо пастора и его черную шляпу.
- Мистер Фокер, мой товарищ по школе, - отрекомендовал его Пен. Пастор сказал "гм" и поморщился на сигару. У себя в кабинете сей достойный муж не прочь был выкурить трубку, но к сигарам питал глубочайшее отвращение.
- Меня вызывал сюда епископ, - сказал он. - Поедем домой вместе, Артур?
- Я... я сговорился с товарищем, - отвечал Пен.
- Лучше бы вам поехать со мной, - сказал пастор.
- Его матушка знает, что он не воротится к обеду, сэр, - вмешался мистер Фокер. - Так ведь, Пенденнис?
- Из этого еще ничего не следует, - проворчал пастор и с большим достоинством пошел прочь.
- Не иначе, как старику не понравилась моя сигара, - сказал Фокер. - Ба! Смотри-ка кто идет, генерал, а с ним Бингли, антрепренер. Здорово, Кос! Здорово, Бингли!
- Как поживает мой уважаемый молодой друг? - ответствовал джентльмен, которого Фокер назвал генералом и который одет был в поношенный военный плащ с облезлым воротником и в шляпу, лихо сдвинутую на одну бровь.
- Надеюсь, вы в добром здравии, дорогой сэр, - сказал его спутник, - и нынче вечером удостоите Королевский театр своим присутствием. Мы играем "Неизвестного", и ваш покорный слуга исполняет...
- Не могу вас видеть в обтяжных штанах и ботфортах, Бингли, - сказал мистер Фокер, на что генерал, говоривший с сильным ирландским акцентом, возразил:
- Зато мисс Фодерингэй в роли госпожи Халлер вам понравится, не будь мое имя Джек Костиган.
Пен разглядывал эту пару с величайшим интересом, - он еще никогда не видел актеров. Но он успел заметить красную физиономию пастора Портмена, когда тот, выходя из ограды собора, оглянулся на него через плечо, явно не одобряя его новых знакомых.
Может быть, ему и вправду лучше было бы последовать совету пастора. Но кому из нас ведомо, где нас подстерегает судьба!

^TГлава IV^U
Госпожа Халлер

Воротившись к "Джорджу", мистер Фокер и его гость уселись за стол, накрытый в кофейне, и мистер Раммер подал им первое блюдо с таким почтительным поклоном, будто прислуживал наместнику графства. Пен невольно проникся уважением к осведомленности своего друга, когда тот заявил, что шампанское отдает подгнившим крыжовником, подмигнул на портвейн - вот это, мол, без обмана - и заверил слуг, что кого другого, а его, Фокера, не проведешь.
Всех слуг он знал по именам и расспрашивал о женах и детях; а когда подъезжали лондонские кареты (они в те далекие дни отходили от "Джорджа"), мистер Фокер распахивал окно кофейни, окликал, тоже по именам, кучера и проводника, справлялся о их семействах и, в то время как конюх Джем сдергивал с лошадей попоны и карета бодро пускалась в путь, очень весело и ловко подражал звуку рожка.
- Бутылка хереса, бутылка шипучего, бутылка портвейна и chasse-cafe {Рюмка ликера после кофе (франц.).}, недурно, а? - сказал мистер Фокер, а когда с этими напитками, а также с изрядным количеством орехов и фруктов было покончено, он напомнил, что пора "топать". Пен вскочил на ноги раскрасневшийся, с блеском в глазах, и они отправились в театр, где купили билеты у страдающей одышкой старой дамы, дремавшей за кассой.
- Это миссис Водянкум, теща Бингли, здорово играет леди Макбет, - сообщил Фокер своему товарищу: Фокер и с ней был знаком.
Они могли выбрать чуть ли не любые места в ложах, ибо зрительная зала была наполовину пуста, как это обычно бывает в провинциальных театрах, несмотря на "взрывы восторга и гальванический трепет наслаждения", о коих Бингли оповещал в афишах. Человек двадцать виднелось там и сям на скамьях в партере, примерно столько же свистели и топали ногами на галерке, да еще с десяток, по контрамаркам, сидели в ложах. Отдельную ложу занимали поручики драгунского полка Роджерс и Поджерс и юный корнет Тидмус. Актеры играли только для них, и эти джентльмены переговаривались с исполнителями, когда те не бывали заняты в диалоге, а в знак одобрения громко вызывали их по имени.
Антрепренер Бингли, который исполнял все главные роли, и комические и трагические, кроме тех случаев, когда смиренно уступал место лондонским светилам, порою наезжавшим в Чаттерис, в роли Неизвестного был просто великолепен. Он наряжен был в узкие штаны, ботфорты и плащ, которыми театральная традиция наделила этого невинно пострадавшего человека, а из-под касторовой шляпы с траурным пером, свисавшим на его старое пропитое лицо, виднелся огромный, волнистый, рыжеватый парик. Из запаса бутафорских драгоценностей он всегда отбирал себе самые крупные и блестящие, и сейчас из-под плаща у него поблескивал; бриллиантовый, закрывавший целый сустав мизинца перстень, которым, он поигрывал для услаждения партера, В виде особенной милости Бингли разрешал иногда надевать этот перстень молодым актерам своей труппы, игравшим в водевилях. Чтобы польстить ему, они просили рассказать им историю перстня. В театре, так же как и у царствующего дома и других знатных фамилий, некоторые драгоценности передаются из рода в род. Этим перстнем владел Джордж, Фредерик Кук, который получил его от мистера Квина, который, возможно, купил его за шиллинг. Бингли воображал, что весь мир ослеплен его сверканием.
Неизвестный лежа читал бутафорскую книгу - поразительную эту книгу, которая не переплетена, как прочие, но размалевана и нарумянена, подобно герою или героине, что держит; ее в руках; и держит не так, как обычно держат книги, но указывает на страницу пальцем; при этом многозначительно кивая головой в публику, а затем поднимает глаза и палец к потолку, притворяясь, будто по своим утешительным свойствам сие литературное произведение сродни небесам.
Едва завидев Пена и его товарища, Неизвестный стал играть нарочно для них, лежа на бутафорском холмике, он важно на них погладывал из-за позолоченной книги и пуще прежнего выставлял на вид руку, перстень и ботфорты, прикидывая, какое впечатление произведет на них каждый из этих аксессуаров: он твердо вознамерился их пленить, ибо знал, что они уплатили за вход и ему уже виделось, как их семьи, прибыв из своих поместий, заполняют плетеные кресла в его ложах.
А пока он лежал на своем холмике, слуга его Фрэнсис делился с публикой наблюдениями касательно своего хозяина.
- Опять, читает, - говорил Фрэнсис. - И так от зари до зари. Природа для него лишена красоты, а жизнь - очарования. Уже три года, как я не видал на его лице улыбки. (При этих словах верного слуги лицо, у Бингли так помрачнело, что страшно было смотреть.) Ничто его не занимает. О, когда бы мог он привязаться к какому-нибудь живому созданию, пусть даже к зверю или птице, - ибо без любви нет жизни.
(Из хижины выходит Тобиас (Голл). Он восклицает:
_ О, как отрадно после семи долгих недель снова почувствовать тепло солнечных лучей! Благодарю тебя, всеблагое небо, за эту радость! - Он сжимает в руках шапку, возводит глаза горе и молится. Неизвестный внимательно к нему приглядывается.
Фрэнсис к Неизвестному: Видно, этому старику не много досталось на земле счастья. А между тем, как он благодарен и за малую эту долю!
Бингли: Пусть он стар, но он всего лишь младенец в пеленках надежды. (Пристально смотрит на Фокера, но тот как ни в чем не бывало продолжает сосать набалдашник своей трости.)
Фрэнсис: Надежда - кормилица жизни.
Бингли: А колыбель ее - могила.
Неизвестный сопроводил эту реплику стоном, похожим на звук умирающего фагота, и устремил на Пенденниса такой пристальный взгляд, что бедный мальчик совсем смешался. Ему казалось, что на него смотрит вся зала, он потупил глаза. Едва он их поднял, как снова встретился взглядом с Бингли. В продолжение всей сцены тот не давал ему покоя, и он испытал великое облегчение, когда сцена кончилась, и Фокер, стуча тростью, крикнул: "Браво, Бингли!"
- Похлопай ему, Пенденнис, ты же знаешь, это каждому приятно, - сказал Фокер; и добрый этот юноша, а также развеселившийся Пенденнис и драгуны в ложе напротив что было сил забили в ладоши.
Хижину Неизвестного и его ботфорты сменила комната в замке Винтерсен; слуги стали торопливо вносить столы и стулья.
- Вон Хикс и мясе Тэктвейт, - шепнул Фокер. - Очень мила, верно, Пенденнис? А вот и... ура! Браво! Вот и Фодерингэй.
Партер возбужденно застучал зонтами об пол, с галерки раздался залп рукоплесканий; драгунские офицеры и Фокер исступленно хлопали. Шум стоял такой, будто театр был набит битком. Из-за боковой кулисы выглянула красная физиономия и жиденькие бакенбарды мистера Костигана. Пен широко раскрыл сразу заблестевшие глаза: госпожа Халллер вышла на сцену, глядя в землю, потом, оживившись от рукоплесканий, обвела залу признательным взором и, скрестив руки на груди, склонилась чуть не до полу в величественном реверансе. Снова аплодисменты, снова зонты; на этот раз Пен, разгоряченный вином и восторгом, бил в ладоши и орал "браво!" громче всех. Госпожа Халлер заметила его, как и все в зале, и старенький мистер Бауз, первая скрипка оркестра (усиленного в этот вечер с любезного разрешения полковника Франта музыкантами драгунского полка), поднял глаза от пюпитра, к которому прислонен был его костыль, и улыбнулся бурному восторгу юноши.
Кому довелось видеть мисс Фодерингэй лишь в позднейшие годы, после того как она вышла замуж и приобщилась к жизни Лондона, тем трудно вообразить, как прекрасна она была в ту пору, когда Пен впервые ее узрел, и я заранее предуведомляю читателя, что карандаш, который иллюстрирует эту книгу (и умеет довольно хорошо нарисовать безобразное лицо, но перед изображением красавицы всегда пасует), не может дать о ней даже отдаленного представления. Она была рослая, статная и к двадцати шести годам - ибо ей было тогда двадцать шесть лет, а не девятнадцать, как она уверяет, - достигла полного расцвета своей красоты. Черные ее волосы лежали над высоким лбом естественными волнами, а тяжелые блестящие косы уложены были низко на шее, стройной как у луврской Венеры, этой услады богов и людей. Глаза ее, когда она поднимала их на вас, прежде чем опустить на них лиловые, с густой бахромою, веки, излучали бездонную нежность и тайну. Кажется, Любовь и Гений выглядывали из них, а потом робко скрывались, устыдившись, что их видели у окошка. Мог ли такой лоб не свидетельствовать о высоком уме? Она никогда не смеялась (зубы у ней были нехороши), но неизъяснимо нежная и милая улыбка играла в уголках ее прекрасных губ и в ямочках на щеках и подбородке. Нос ее в те дни был выше всяких похвал. Уши напоминали две перламутровые раковинки, и длинные серьги (хоть и составлявшие гордость бутафории) только портили их. На ней было длинное черное одеяние, которое она носила и в котором двигалась с удивительной грацией; из-под широких его складок изредка мелькали сандалии, и хоть они были довольно большие, но Пену показались столь же обворожительными, как Золушкины башмачки. Но лучше всего в этой великолепной особе были ее руки, и вся она виделась как бы сквозь них. Они окружали ее подобно сиянию. Когда она в знак покорности судьбе складывала их на груди; когда роняла их в безмолвной муке или поднимала, горделиво повелевая; когда в минуты легкого веселья руки ее порхали перед ней, как... с чем бы это сравнить?.. как белые горлицы перед колесницей Венеры, - то этими самыми руками она манила, отталкивала, заклинала, обнимала своих поклонников - не кого-нибудь одного, ибо она была надежно защищена собственной своей добродетелью и доблестью своего отца, чья сабля вылетела бы из ножен при первом оскорблении, нанесенном его дитяти, - но всю публику, неистово рукоплескавшую ее реверансам, поклонам и прелестям.
Так она стояла с минуту - чудо красоты! - а Пен не сводил с нее глаз.
- Ну что, правда милашка? - спросил мистер Фокер.
- Шш! - сказал Пен. - Слушай.
Она заговорила звучным низким голосом. Те, кто знает пьесу "Неизвестный", помнят, вероятно, что речи действующих лиц не примечательны ни здравым смыслом, ни новизною мыслей, ни поэтичностью.
Ни один человек никогда так не говорил. Если в жизни мы встречаем дураков, а это иногда случается, они, благодарение богу, не употребляют таких идиотски выспренних выражений. Все слова Неизвестного не настоящие, так же, как книга, которую он читает, волосы, которые носит, холмик, на котором сидит, и бриллиантовый перстень, которым поигрывает; но сквозь всю эту галиматью проглядывают истинные чувства - Любовь, материнство, прощение обид, которые привлекают внимание, где бы их ни проповедовали, и вызывают отклик во всех сердцах.
С какой затаенной скорбью, с какими порывами страсти вела госпожа Халлер свою роль! Вначале, когда домоправительница графа Винтерсена велит слугам приготовить к приезду его сиятельства постели, комнаты, обед и проч., ею владело спокойствие отчаяния. Но когда она наконец избавилась от непонятливых слуг и могла открыть свои чувства партеру и ложам, она изливалась каждому из зрителей, словно он был единственным ее другом и она выплакивала свое горе у него на плече: маленький скрипач (которого она как будто и не замечала, хотя он-то следил за каждым ее движением) вздрагивал, ерзал, кивал, жестикулировал, а когда она дошла до знаменитого места: "И у меня тоже есть Уильям, если он еще в живых... да, если он еще в живых. И малолетние его сестры. О воображение, зачем ты меня так терзаешь, зачем рисуешь несчастных моих детей, сраженных недугом, тоскующих без м-м-матери?.." - когда она дошла до этого места, маленький Бауз крикнул "браво!", а потом уткнулся лицом в свой синий носовой платок.
Весь театр был растроган. Фокер достал из кармана большущий желтый платок и плакал навзрыд. А Пен, тот уже и плакать не мог. Он только следил за актрисою взглядом, - когда она скрывалась, сцена и зала пустели, лампы и алые офицеры бешено кружились у него в глазах. Он заглядывал за кулису, где она ждала своего выхода, а отец снимал с нее шаль; и в сцене примирения, когда она бросилась на грудь к мистеру Бингли, в то время как дети цеплялись за их колени, а графиня (миссис Бинглй), барон Штейнфорт (его с большим воодушевлением играл Гарбетс) и остальные действующие лица образовали вокруг них живописную группу, - горящие глаза Пена видели только ее, только Фодерингэй. Занавес опустился - это на Пена опустился погребальный покров. Он не слышал ни слова из того, что сказал Бинглй, когда вышел на авансцену объявить завтрашний спектакль и, как всегда, принять бурные аплодисменты на свой счет. Пен даже не понял, что публика вызывает мисс Фодерингэй, да и сам антрепренер как будто не догадывался, что успех пьесе создал не он, а кто-то другой. Наконец он понял, ухмыльнулся и, скрывшись на минуту, появился вновь под руку с госпожой Халлер. Как она была прекрасна! Косы ее упали на плечи, офицеры бросали ей цветы. Она прижала цветы к сердцу. Она откинула волосы со лба и с улыбкой обвела глазами публику. На секунду взгляды ее и Пена скрестились. Но вот занавес снова упал, видение исчезло. И Пен не услышал ни одной ноты из увертюры, которую, с любезного разрешения полковника Франта заиграл духовой оркестр драгунского полка.
- Пальчики оближешь, а? - спросил мистер Фокер.
Пен, пропустив вопрос мимо ушей, пробормотал в ответ что-то невнятное. Он не мог бы объяснить приятелю свои чувства, он вообще в ту минуту не мог бы заговорить ни с одним смертным. Да он и сам еще не понимал, какие чувства его волнуют; это было что-то сладостное, захватывающее, сводящее с ума; бред буйной радости и безотчетной тоски.
Но вот Раукинс и мисс Тэктвейт заплясали знаменитую жигу, и Фокер предался веселью этого танца так же безудержно, как за несколько минут перед тем предавался слезам трагедии. Пен остался равнодушен, он и не думал о танцорах, только вспомнил, что женщина участвовала в той сцене, в которой впервые появилась она. Глаза его застилал туман. Когда танец кончился, он посмотрел на часы и сказал, что ему пора уходить.
- Да брось, посмотри еще "Топор наемного убийцы", - уговаривал его Фанер, - Там один Бингли чего стоит! У него красные штаны, и ему полагается, нести миссис Бингли по мостику над водопадом, только она слишком тяжелая. Очень смешно, оставайся, право слово!
Пен заглянул в афишку: у него мелькнула надежда, что фамилия Фодерднгэй затерялась где-нибудь в перечне актеров, занятых в водевиле, но там ее не было. Значит, пора уходить. Когда еще он доберется домой. Он стиснул руку Фокера. Пытался что-то сказать, но не мог. Он вышел из театра и как заведенный шагал по улицам, долго или нет - он и сам не знал; потом зашел к "Джорджу", сел на лошадь и поехал домой, и когда он въезжал во двор, часы в Клеверинге пробили час ночи. Хозяйка Фэрокса, возможно, еще не спала, но она только слышала, как Пен пробежал по коридору, прежде чем кинуться в постель и с головой укрыться одеялом.
Не в привычках Пена было проводить бессонные ночи, он и тут немедля уснул крепким сном. Даже и не в столь молодые годы, и под бременем великого множества забот и неотвязных мыслей, человек - будь то по привычке, или от усталости, или усилием воли - сначала засыпает и успевает немного отдохнуть к приходу тревоги. Но вскоре она является и, толкнув его в плечо, говорит: "Хватит лениться, милейший; просыпайся, давай поговорим". Бедный маленький Пен, что бы ни ждало его в будущем, еще не дошел до такого состояния; он спал долго и крепко, проснулся лишь ранним утром, когда в роще за окнами его спальни уже расшумелись грачи; едва он открыл глаза, как милый образ возник перед его внутренним взором. "Дорогой мой мальчик, - слышал он нежный голос, - ты сладко спал, я не хотела тебя будить; но я все время стояла у твоего изголовья, и тебе от меня не уйти. Я - любовь! Я несу с собой страсть и лихорадку; неистовые порывы, нестерпимое желание, ненасытное томление и жажду. Уже много дней как до меня доносятся твои призывы; и вот я пришла".
Устрашил ли Пена этот голос? Как бы не так. Он не заглядывал в будущее, а пока мог отдаться во власть сладостных грез. И так же как за три года до того, получив от отца в подарок золотые часы по случаю перехода в старший класс, мальчик, едва проснувшись, вытаскивал их из-под подушки и разглядывал, без конца протирал тряпочкой, или, забившись в укромный уголок, слушал, как они тикают, - так и юноша упивался новой забавой: проверял ее сохранность в кармане жилета; заводил по вечерам, а утром, чуть пробудившись от сна, ощупывал и не мог на нее налюбоваться. (К слову сказать, эти первые его часы, хоть и ярко блестели, но сработаны были плохо, они то убегали вперед, то отставали, они вечно портились. И Пен убрал их в ящик и на время забыл о них, а потом обменял на более надежные.)
Пену казалось, что со вчерашнего дня он сделался старше на много лет. Теперь сомнений быть не могло: он был влюблен как лучший герой лучшего из прочитанных им романов. Самым безапелляционным тоном он велел Джону подать воды для бритья. Он оделся по-праздничному и, величественно спустившись к завтраку, снисходительно поздоровался с матерью и маленькой Лорой; эта последняя уже часа два как разыгрывала экзерсисы на фортепьянах, а когда Пен прочитал молитву (не услышав из нее ни единого слова), подивилась, какой он нарядный, и просила рассказать, про что была пьеса.
Пен рассмеялся и не пожелал рассказать Лоре, про что была пьеса. Незачем ей об этом знать. Тогда она спросила, почему он надел свой красивый новый жилет и такую прекрасную булавку.
Пен покраснел и рассказал матери, что школьный товарищ, с которым он обедал в Чаттерисе, занимается в Бэймуте с репетитором, очень ученым человеком; и так как он тоже поступит в университет, а в Бэймуте готовятся к экзаменам несколько молодых людей, то ему хочется... съездить туда и... и просто узнать, в чем состоят их занятия.
Лора приуныла. Элен Пенденнис внимательно посмотрела на сына, сильнее прежнего почувствовав сомнения и смутный страх, которые не оставляли ее с тех пор, как фермер Гернет передал ей накануне вечером, что Пен не будет домой к обеду. Артур выдержал ее взгляд. Она пыталась утешиться, отогнать опасения. Мальчик никогда ей не лгал. За завтраком Пен держался с большой надменностью; а простившись со старшею и младшею леди, вскоре затем выехал верхом со двора. Сперва он ехал не спеша но затем, решив, что из дому его теперь не услышат, погнал лошадь во весь опор.
Сморк, задумавшись о собственных своих сердечных делах, трусил, выворотив носки, в Фэрокс, чтобы три часа читать с Пеном древних поэтов, когда мимо него пулей промчался его ученик. Лошадь Сморка шарахнулась, и робкий наездник, перелетев через ее голову, плюхнулся в придорожную крапиву. Пен успел, смеясь, указать ему пальцем на Бэймутскую дорогу и, прежде чем бедный Сморк принял сидячее положение, уже проскакал в ту сторону добрую милю.
Пен, видите ли, решил, что ему просто необходимо повидать Фокера нынче же утром; необходимо расспросить о ней, побыть с кем-то, кто ее знает. А честный Сморк, сидя в крапиве, в то время как лошадка его спокойно щипала изгородь, грустно размышлял, что теперь, пожалуй, не следует ехать в Фэрокс, раз ученик его, судя по всему, отлучился на весь день. А впрочем, можно и поехать. Можно справиться у миссис Пенденнис, когда воротится Артур; и послушать, как мисс Лора читает катехизис Уотса. Он взобрался на свою лошадку - падать с нее было ему не в диковину, они оба к этому привыкли, - и двинулся к дому, откуда только что вихрем умчался его ученик.
Так любовь лишает разума всех нас, больших и малых; и младший священник уже полетел вверх тормашками в погоне за ней, а теперь и Пен пустился сломя голову ей вслед.

^TГлава V^U
Госпожа Халлер у себя дома

Пен доскакал до Бэймута, оставил лошадь в конюшне при гостинице и побежал к мистеру Фокеру - тот накануне рассказал ему, где живет. На квартире, помещавшейся над лавкой аптекаря, чей запас сигар и содовой воды быстро убывал заботами юных его постояльцев, Пен застал только Спэйвина, товарища Фокера и совладельца коляски с красными колесами: он курил сигару и с помощью печенья обучал свою собачку разным фокусам.
Здоровое, румяное лицо Пена, раскрасневшееся от галопа, странно не вязалось с желтой, сморщенной, испитой физиономией Фокерова приятеля. Мистер Спэйвин не преминул это заметить. "Кто такой? - подумал он, - Свеженький, как огурчик. Держу пари, у него-то по утрам руки не дрожат".
Фокер, как выяснилось, со вчерашнего дня не был дома. Какое разочарование! Мистер Спэйвин не мог сказать, когда его друг возвратится. Иногда он проводит в городе один день, иногда - неделю. В какой колледж записан Пен? Чего ему предложить? Есть недурной эль. Мистер Спэйвин узнал, с кем имеет честь, по карточке, которую Пенденнис извлек из кармана и положил на стол (в те дни Пен очень гордился тем, что у него есть визитные карточки), и на том молодые люди распрощались.
Пен спустился со скалистого обрыва и стал бродить по песку, с досады кусая ногти "у брегов многошумного моря". Оно расстилалось перед ним, сверкающее и беспредельное; синие волны катились в бухту, вспениваясь и хрипло рыча; Пен смотрел на них пустыми глазами, едва замечая их. Какие бурные волны бились в ту пору о его сердце, и как мало он был властен их остановить! Он стал бросать в море камешки, но оно все набегало на берег. Он бесился, что не застал Фокера. Он должен повидать Фокера. Вынь да положь ему Фокера! "А что, если поехать по дороге на Чаттерис, - подумал Пен. - Может быть, я его встречу". Спустя полчаса Ребекка была оседлана и скакала по травянистой обочине. Милях в четырех от Бэймута, как всем известно, есть поворот на Клеверинг, и кобыла, естественно, устремилась было домой, но Пен стегнул ее по шее и поскакал дальше, к городской заставе, все еще не видя впереди никаких признаков черной коляски с красными колесами.
Раз уж он добрался до заставы, можно проехать и дальше - это было яснее ясного. И Пен помчался к "Джорджу", где и узнал от конюха, что мистер Фокер здесь и что ночью он "так кутил", что боже упаси, и уж и пил-то он, и песни распевал, и все норовил подраться с Томом, форейтором.
- Только навряд ли это бы для него хорошо кончилось, - добавил конюх, ухмыльнувшись. - Ну, отнес своему барину горячей воды побриться? - с насмешкой обратился он к слуге мистера Фокера, проходившему до двору с хозяйским платьем, отменно вычищенным и сложенным. - Проводи-ка мистера Пенденниса. - И Пен следом за слугой зашел наконец в комнату, где посреди широчайшей кровати возлежал мистер Гарри Фокер.
Перина и подушки так высоко вздымались вокруг мистера Фокера, что почти скрывали его желтое личико и красный шелковый ночной колпак.
- Здорово! - сказал Пен.
- Кто идет? Ответь скорее, - пропел голос из глубины постели. - Как, опять Пенденнис? А мамаше твоей известно, где ты находишься? Ты с нами вчера ужиная? Нет... погоди, кто с нами вчера ужинал, Дурачина?
- Три офицера, сэр, и мистер Бингли, сэр, и мистер Костиган, сэр, - отвечал слуга, воспринимавший все слова мистера Фокера с невозмутимой серьезностью.
- Да, верно: ходила чаша вкруговую. Мы пели. И я, помнится, хотел подраться с форейтором. Я его расколошматил, а, Дурачина?
- Никак нет, сэр. Драка не состоялась, сэр, - отвечал Дурачина все с той же невозмутимой серьезностью. Он тем временем отмыкал несессер мистера Фокера - целый сундук, подарок любящей матери, без которого молодой человек не выезжал из дому. В нем содержалось немало сокровищ: серебряная миска, серебряный стакан, серебряные шкатулочки, и флаконы, для равного рода духов, и целый набор бритв, ожидающих того времени, когда у мистера Фокера начнет расти борода.
- Ладно, как-нибудь в другой раз, - сказал юноша, зевая и закидывая за голову тощие ручки. - Верно, драки не было. Зато было пение, Бингли пел, я сам пел, генерал пел - то бишь Костиган. Ты когда-нибудь слышал, как он поет "Свинка под кроватью"?
- Тот человек, которого мм вчера встретили? - спросил Пен, затрепетав. - Отец...
- Отец Фодерингэй, совершенно правильно. Настоящая Венера, а, Пен?
- Прошу прощения, сэр, мистер Костиган сидит в гостиной, сэр, говорит, вы пригласили его к завтраку, сэр. Пять раз приходил, сэр, только нипочем не велел вас будить. С одиннадцати часов ждет, сэр...
- А сейчас сколько?
- Час, сэр.
- Что бы, сказала лучшая из матерей, если б в такое время увидела меля в постели? - вскричал юный ленивец, - Она отправила меня сюда с репетитором; Хочет, чтобы я развивал свои запущенные дарования - ха, ха! А в школе-то, помнишь, Пен, в семь часов поднимали с постели! - И он разразился радостным мальчишеским смехом. Потом продолжал: - Ступай побеседуй с генералом, пока я одеваюсь. Да не забудь, Пенденнис, попроси его спеть "Свинку под кроватью", не пожалеешь. - Пен в чрезвычайном смущении пошел беседовать с мистером Костиганом, а мистер Фокер приступил к одеванию.
Из двух дедов мистера Фокера тот, от кого он получил в наследство крупное состояние, был пивоваром; второй же был графом и подарил ему безумно и слепо любящую мать. Фокеры из поколения в поколение учились в школе Серых монахов. И нашего приятеля, чья фамилия видна была с площадки для игр, ибо красовалась на вывеске трактира, зазывавшей пить "Портер Фокера", безжалостно изводили за профессию его отца, за некрасивое лицо, неспособность к учению, неопрятность, обжорство и другие пороки. Но зная, что впечатлительного мальчика тиранство сверстников превращает в буку и фискала, можно понять и то, что Фокер, вырвавшись из неволи, за несколько месяцев совершенно преобразился и стал тем веселым, насмешливым, блестящим молодым человеком, с которым мы познакомились. Невеждой он, правда, остался, ибо для приобретения знаний мало выйти из школы и поступить в колледж; но теперь он, на свой лад, был таким же щеголем, каким раньше был неряхой, и к двум своим гостям вышел надушенный, в тончайшем белье, словом - заправским денди.
Генерал, или, вернее, капитан Костиган, - он сам предпочитал числиться в этом чине, - сидел у окна, держа в вытянутых руках газету. Зрение у капитана было неважное, и газету он читал не только своими красными, воспаленными глазами, но и с помощью губ, как человек, для которого чтение - занятие непривычное и трудное. Шляпа его съехала на ухо; а так как одна его нога лежала на подоконнике, то по размерам и возрасту его башмаков внимательный наблюдатель мог бы отметить, что живется капитану несладко. Так и кажется, что бедность, прежде нежели окончательно завладеть человеком, совершает набеги на его конечности; первой ее добычей становятся предметы, защищающие нашу голову, ноги и руки. И у капитана они имели какой-то особенно залихватский, потрепанный вид. При появлении Пена он слез с подоконника и приветствовал вошедшего - сперва по-военному, приложив к шляпе два пальца (в разорванной черной перчатке), а затем сняв и самую шляпу. Капитан был лысоват, но начесывал, на макушку жидкие пряди темно-седых волос, и такие же пряди свисали ему на виски. Каков бы ни был у него цвет лица в молодости, неумеренное потребление спиртного сильно ему повредило: теперь это некогда красивое лицо отливало медью. Он носил высочайший кожаный воротник, весь в пятнах и шрамах, и фрак, плотно застегнутый в тех местах, где еще не оторвались пуговицы.
- Молодой джентльмен, которому я вчера имел честь быть представленным возле собора, - сказал капитан и, склонившись в грациозном поклоне, провел шляпой по воздуху. - Я видел вас вечером в театре, когда играла моя дочь, а воротившись туда, уже не застал вас. Я только проводил ее до дому, сэр: Джек Костиган хоть и беден, но джентльмен. А когда я снова пришел засвидетельствовать свое почтение моему жизнерадостному молодому другу мистеру Фокеру, вы уже изволили уйти. Мы хорошо покутили, сэр, - мистер Фокер, три молодца-драгуна и ваш покорный слуга. Клянусь честью, сэр, это напомнило мне прежние дни, когда я нес офицерскую службу в Сто третьем его величества полку. - С этими словами он извлек на свет древнюю табакерку и величественно протянул ее новому своему знакомцу.
У Пена от замешательства язык прилип к гортани. Ведь этот облезлый щеголь - ее отец!
- Надеюсь, мисс Ф... мисс Костиган в добром здоровье, сэр, - выговорил он наконец, вспыхнув до корней волос. - Она... она доставила мне такое наслаждение, какого я... я... никогда еще не испытывал в театре. По-моему, сэр, она... лучшая актриса во всем мире.
- Вашу руку, молодой человек! Слова ваши идут от сердца. Примите мою благодарность, сэр. Примите благодарность старого солдата и нежного отца. Воистину, она величайшая актриса. Я видел Сиддонс, сэр, я видел О'Нийл - это большие актрисы, но что они по сравнению с мисс Фодерингэй? Я не захотел, чтобы она играла под своей настоящей фамилией. Мой род, сэр, знатный и гордый род; и Костиганы из Костигантауна сочли бы, что честный человек, носивший знамя Сто третьего его величества полка, унижает себя, разрешая дочери зарабатывать на хлеб престарелому отцу.
- Более высокой обязанности и быть не может, - сказал Пен.
- Высокой! Клянусь честью, сэр, никто не посмеет сказать, что Джек Костиган пойдет на что-нибудь низкое. У меня есть чувства, сэр, хоть я и беден; я и в других ценю чувства. У вас они есть: я читаю это в вашем открытом лице и честных глазах. Поверите-ли, - продолжал он после паузы таинственным шепотом, - этот Бингли, который нажился на моей дочери, платит ей всего две гинеи в неделю, да еще костюмы за ее счет! И это вдобавок к моим небольшим средствам, - все, что мы имеем.
Мало сказать, что средства, капитана был невелики, - они были просто невидимы глазу. Но никому не ведомо, как господь умеряет ветер для стриженых ирландских овечек и в каких диковинных местах они: пасутся. Если бы капитан Костиган, которого я имел честь лично знать, рассказал нам свою историю, это была бы история чрезвычайно поучительная. Но он не захотел бы рассказать ее, даже если бы мог: и не мог бы, даже если бы захотел, ибо капитан не только не привык говорить правду, он не умел и думать без обмана, так что факты ж вымысел безнадежно перепутались в его пьяном, одурелом мозгу.
Он вступил в жизнь не без блеска - с полковым знаменем, с авантажной фигурой и удивительной красоты голосом. До последнего своего дня он с неподражаемым чувством и юмором пел чудесные ирландские баллады, одновременно столь веселые и столь печальные, и всегда сам же первый плакал от умиления. Бедный Кос! Он был отважен и слезлив, шутник и болван, неизменно благодушен, а порою почти достоин доверия. До последнего дня своей жизни он готов был выпить с кем угодно и поручиться за кого угодно; и умер он в долговой тюрьме, где помощник шерифа, арестовавший его, душевно к нему привязался.
На краткой заре своей жизни Кос был душой офицерских пирушек и имел честь исполнять свои песни, как вакхические, так и сентиментальные, за столом самых прославленных генералов и полководцев; и все это время он без меры пил кларет и проматывал свое сомнительное наследство. Куда он девался после того, как оставил военную службу - это до нас не касается. Ни одному иностранцу, верно, не понять, что такое жизнь неимущего ирландского дворянина: как он умудряется не пойти ко дну; в какие чудовищные заговоры вступает с героями, столь же незадачливыми, как он сам, какими путями почти ежедневно добывает себе порцию виски с водой, - все это тайны для нас непостижимые. Достаточно будет сказать, что до сих пор Джеку удалось выдержать все житейские бури и нос его, подобно фонарю, горел неугасимо.
Не пробеседовав с Пеном и получаса, капитан ухитрился выманить у него два золотых за билеты на предстоящий бенефис его дочери, - не такой, как в прошлом году, когда бедная мисс Фодерингэй, поверив антрепренеру на слово, потеряла на этом пятнадцать шиллингов, а с условием, что она сама продаст известное количество билетов и значительную долю вырученной суммы оставит себе.
У Пена было в кошельке всего два фунта, которые он и вручил капитану; больше он и не решился бы предложить, дабы не оскорбить его чувства. Костиган нацарапал ему пропуск в ложу, небрежно уронил золотые в карман жилета и похлопал по карману ладонью. Видно, эти деньги приятно согревали его старую грудь.
- Да, cэp, - сказал он, - оскудела моя казна, куда против прежнего. Такова участь многих порядочных людей. А ведь некогда мне довелось за одну ночь выиграть шестьсот таких кругляшек - это когда в Гибралтар приезжал мой добрый друг, его королевское высочество герцог Кентский.
Придано было посмотреть на капитана, когда к завтраку подали жареную индейку и бараньи отбивные! Рассказы его лились неиссякаемым потоком, и чем дольше он болтал, тем более воодушевлялся. Когда на старого этого лаццарони падал луч солнца, он сразу расцветал; он бахвалился перед молодыми людьми своими подвигами и былым своим великолепием, а также всеми лордами, генералами и наместниками, которых он знавал. Поведал им про смерть своей дорогой Бесси, покойной миссис Костиган, про то, как он вызвал на дуэль капитана Шанти Кланси, Двадцать восьмого пехотного полка, за непочтительный взгляд, брошенный на мисс Фодерингэй, когда она проезжала по Феникс-парку в Дублине, а потом описал, как этот капитан принес свои извинения и дал обед в ресторане "Килдэр-стрит", где они вшестером выпили двадцать одну бутылку кларета, и т. д. и т. п. Он заявил, что общество двух таких благородных и великодушных юношей переполняет сердце старого солдата счастьем и гордостью; а осушив вторую рюмку кюрасо, даже прослезился от удовольствия. Из всего этого следует, что капитан не блистал умом и был не самой подходящей компанией для молодежи; но бывают люди и хуже его, занимающие в жизни куда лучшие места, я люди более бесчестные, не совершившие и вполовину столько плутней. После завтрака они вышли на улицу, причем капитан, которого от сытости совсем развезло, ухватил под руки обоих своих юных друзей. По дороге он раза два подмигнул на окна лавок, где, возможно, забрал товару в долг, точно хотел сказать: "Видишь, в каком я обществе, милейший? Будь спокоен, заплачу", - и наконец они расстались с мистером Фокером у входа в бильярдную, где тот уговорился встретиться кое с кем из офицеров.
Пен и обносившийся капитан пошли дальше; капитан стал хитро выспрашивать его касательно мистера Фокера - очень ли он богат и из какой семьи. Пен сообщил ему, что отец Фокера - известный пивовар, а мать - урожденная леди Агнес Милтон, дочь лорда Рошервилля. Капитан разразился безудержными похвалами мистеру Фокеру, утверждая, что в нем сразу виден потомственный аристократ, и это служит украшением другим его завидным качествам - светлому уму и великодушному сердцу.
Пен слушал неумолчную болтовню своего спутника, дивясь, забавляясь, недоумевая. Мальчику еще никогда не приходило в голову усомниться в том, что ему говорили; будучи от природы правдив, он и чужие слова принимал за чистую монету. Костиган в жизни не встречал лучшего слушателя и был чрезвычайно польщен вниманием и скромным поведением молодого человека.
Да что там, Пен до того ему понравился, до того показался ему бесхитростным, порядочным и веселым, что капитан обратился к нему со словами, какими лишь очень редко удостаивал молодых людей: он спросил, не соблаговолит ли Пен посетить его смиренное жилище, расположенное поблизости? Он будет тогда иметь честь отрекомендовать своего молодого друга своей дочери мисс Фодерингэй.
Приглашение это так ужаснуло и обрадовало Пена, что он чуть не соскользнул наземь с капитановой руки и тут же испугался, как бы капитан не заметил его волнения. Он залепетал какие-то бессвязные слова, долженствующие передать, сколь лестно для него будет познакомиться с леди, коей... коей талант исполнил его такого восхищения... такого безмерного восхищения; и пошел за капитаном, едва ли соображая, куда сей джентльмен его ведет. Он ее увидит! Он ее увидит! В ней было средоточие вселенной. Вокруг нее вертелся весь мир. Вчерашний день, когда Пен еще не знал о ее существовании, отодвинулся далеко-далеко в прошедшее - между ним и тем временем пролегла бездна, и теперь начиналась новая жизнь.
Капитан привел своего юного друга в тихую улочку Приор-лейн, что тянется у подножия высоких соборных башен, вдоль сада настоятеля и домов, где живут каноники; там он занимал скромную квартиру на втором этаже дома с низким фронтоном. Входную дверь этого дома украшала медная дощечка "Крид, мужское платье и облачения". Крида, однако, уже не было в живых. Его вдова прислуживала в соборе; старший сын был певчим, он играл в орлянку, обучал меньших братишек всяким проказам и обладал ангельским голоском. Два из этих меньших, сидевшие в ту пору на пороге, с живостью вскочили навстречу своему квартиранту и, к удивлению Пена, жадно накинулись на фалды капитана; дело в том, что добрый этот человек, когда бывал при деньгах, обычно приносил им яблоко или пряник.
- Зато когда у меня бывают затруднения, вдова не торопит с платой за квартиру, - объяснил он Пену, прижав палец к носу я лукаво подмигивая.
Пен поднимался следом за капитаном по скрипучей лестнице, и колени у него дрожали. Глаза его застилал туман, когда он наконец очутился в комнате - в ее комнате. Он увидел пред собой что-то черное, взметнувшееся и опавшее, словно в реверансе, и услышал, но очень неясно, как Костиган произнес цветистую речь, сообщив "дочери моей", что желает представить ей своего "дорогого и выдающегося молодого друга, мистера Артура Пенденниса, одного из самых обеспеченных здешних землевладельцев, человека утонченного ума и приятных манер, искреннего любителя поэзии, богатого чувствами и доброго сердцем".
- Сегодня очень хорошая погода, - сказала мисс Фодерингэй низким, звучным, меланхолическим голосом, с сильным ирландским акцентом.
- Очень, - подтвердил мистер Пенденнис.
Так романтически начался их разговор, и Пен, сев на предложенный ему стул, получил возможность всласть наглядеться на молодую женщину.
Она показалась ему еще прекраснее, чем на сцене. В каждой ее позе была природная горделивость. Когда она останавливалась у камина, платье драпировалось на ней классическими складками; подбородок опирался на руку, все линии фигуры волнообразным движением располагались в полной гармонии - она казалась музой, погруженной в раздумье. Когда она садилась на плетеный стул, рука ее округлялась на спинке, пальцы словно ждали, чтобы в них вложили скипетр, юбка сама, в полном порядке ниспадала на пол; все ее жесты были изящны и величественны.
При дневном свете было видно, что волосы у нее иссиня-черные, кожа ослепительно белая, а на щеках играет едва заметный румянец. Глаза у нее были серые, с неимоверно длинными ресницами; а что до ее губ, то они, как впоследствии дал мне понять мистер Пенденнис, были такого густо-алого цвета, что перед ними побледнела бы самая яркая герань, сургуч или гвардейский, мундир.
- И так тепло, - продолжала царица Савская.
Мистер Пенденнис подтвердил и это, и разговор продолжался в том же духе. Она спросила Костигана, хорошо ли он провел вечер у "Джорджа", и тот описал ужин и чаши с пуншем. Потом Костиган спросил, чем она занималась утром.
- В десять пришел Бауз, - отвечала она, - мы учили Офьелию. Это к двадцать четвертому, сэр. Надеюсь, мы будем иметь честь видеть вас в театре.
- Разумеется! - вскричал Пен, недоумевая, почему она сказала "Офьелия" и дома говорит, как ирландка, а на сцене - на чистейшем английском языке,
- Я уже залучил его на твой бенефис, милая, - сказал капитан, похлопав по карману жилета, где лежали золотые Пенденниса, и так подмигнул юноше, что тот залился краской.
- Мистер... этот джентльмен очень любезен, - сказала миссис Халлер.
- Моя фамилия Пенденнис, - сказал Пен, снова краснея. - Я!.. я надеюсь, что вы ее запомните. - При этом дерзком признании сердце его так заколотилось, что он чуть не подавился собственными словами.
- Пенденнис, - повторила она медленно, голосом столь мягким, округлым и низким, и при этом посмотрела ему прямо в глаза взглядом столь ясным, открытым и ласковым, что этот голос и этот взгляд проникли Пену в самую душу, наполнив ее неизъяснимым блаженством.
- Я и не знал, что у меня такая красивая фамилия, - сказал Пен.
- Очень красивая, - сказала Офелия. - Пентвизл - некрасивая фамилия. Помните, папаша, когда мы ездили по Норичу, был Пентвизл, он играл вторых стариков, а женился на коломбине, мисс Рэнси; они теперь оба в Лондоне, в театре Королевы, получают пять фунтов в неделю. Пентвизл была не настоящая его фамилия. Это его так Джадкин прозвал, не знаю почему. А по настоящему его звали Харингтон; ах, нет, Поте; отец - священник, очень почтенный. Харингтон был в Лондоне и залез в долги. Помните, он играя Фокленда, а Джулия была мисс Ванс.
- Ну уж и Джулия, - сказал капитан. - Пятьдесят лет, мать десятерых детей. Это тебе следовало играть Джулию, не будь я Джек Костиган.
- Я тогда еще не была на первых ролях, - скромно заметила мисс Фодерингэй, - я и вовсе не умела играть, пока меня Бауз не выучил.
- Истинная правда, моя милая, - сказал капитан и добавил, нагнувшись к уху Пенденниса: - Будучи стеснен в средствах, сэр, я некоторое время обучал молодых людей фехтованию в Дублине (было время, когда только три человека во всей империи могли достать меня рапирой, но теперь Джек Костиган стареет, сер, и годы не те, и гибкость не та), а моя дочь имела ангажемент в тамошнем театре; - и там-то мой друг мистер Бауз стал давать ей уроки и сделал из нее то, что вы видите, сэр. А чем ты занималась, Эмили, когда Бауз ушел?
- Сготовила пирог, - отвечала Эмили без тени жеманства.
- Если не откажетесь отведать его в четыре часа, сэр, будем очень рады, - сказал капитан учтиво. - Эта девочка готовит такие пироги с телятиной и ветчиной, каких во всей Англии не сыщешь, и думаю, что смогу вам предложить стакан пунша по вкусу.
Пен обещал в шесть часов быть домой к обеду, но теперь этот плут решил, что можно сочетать удовольствие с долгом, и поспешно принял приглашение. С удивлением и восторгом он наблюдал, как Офелия занимается приготовлениями к обеду. Она постелила и разгладила рукой скатерку, расставила стаканы, и все это с такой спокойной грацией и веселостью, что Пен все более и более подпадал под ее чары. В положенное время пирог прибыл из пекарни в руках одного из братишек маленького певчего, и ровно в четыре часа Пен уже обедал - да, обедал с прекраснейшей из женщин, с первой и единственной своей любовью, которую он обожал с тех пор как... с каких пор? Со вчерашнего дня, с первых дней творенья. Он съел корочку, изготовленную ее руками, налил ей стакан пива, видел, как она выпила бокал-всего один бокал - пунша из кувшина, который подала отцу. По доброте своей она и Пенденнису предложила бокал. Пунш был поразительно крепкий; Пен в жизни своей еще не пил столько спиртного. Но пунш ли опьянил его или та, что этот пунш приготовила?
Он пробовал завести с ней разговор о поэзии и о театре. Спросил, как она смотрит на безумие Офелии и влюблена она в Гамлета или нет. "Влюблена в такого пакостного уродца, как этот недоросток Бингли?" Она вся кипела от негодования. Пен объяснил, что имел в виду не ее, а Офелию. Ах, вот оно что; ну, раз он не хотел ее обидеть, значит, и обижаться не на что; а что до Бингли, так грош ему цена, вот как она считает. Пен спросил, что она думает о Коцебу. "Коцебу? Это кто?" Автор той пьесы, в которой она так бесподобно играла госпожу Халлер. Скажите, а она и не знала. Там в начале книжки стоит фамилия Томпсон. Пен посмеялся ее восхитительному простодушию. Он рассказал ей о печальной судьбе драматурга, о его гибели от руки Занда. Мисс Костиган только теперь узнала о существовании мистера Коцебу, но слушала с таким видом, будто ей очень интересно, а Пену большего и не требовалось.
Под этот разговор час с четвертью - время, которое бедный Пен мог уделить своим новым друзьям, - пролетел слишком быстро; и вот он уже распростился, и ушел, и мчится во весь опор домой верхом на Ребекке. В тот день ей поистине представился случай показать, на что она способна!
- О чем это он толковал? - обратилась Эмили к отцу. - Безумие Гамлета, и какая теория на этот счет у великого немецкого критика?
- Право не знаю, Милли, - ответствовал капитан. - Спросим Бауза.
- А он славный мальчик, предупредительный, красивенький, - сказала Эмили. - Сколько он взял билетов?
- Шесть, и дал мне две гинеи. Не такие уж они, видно, богачи, эти молоденькие.
- Он очень ученый, - продолжала мисс Фодерингэй. - Коцебу! Ну и фамилия, умора! И погиб, бедняжка, от какого-то рукизанда. Слышал ты что-нибудь подобное? Непременно спрошу у Бауза.
- Да, странная смерть, - изрек капитан и тут же переменил щекотливую тему: - Кобыла у молодого человека знатная, а каким завтраком нас угостил мистер Фокер - просто чудо.
- Этот купит две ложи и еще двадцать билетов, не меньше! - вскричала дочка - осмотрительная девица, никогда не забывавшая о своей выгоде.
- Купит, купит, - поддакнул папаша, и в таком духе они еще побеседовали, пока пунш не иссяк; а там уже скоро пора было идти: в половине седьмого мисс Фодерингэй полагалось быть в театре; отец неизменно провожал ее туда, следил за ней, как мы видели, из-за боковой кулисы и попивал виски с водой с теми из актеров, что не были заняты на сцене.
"Как она хороша! - думал Пен, курцгалопом подвигаясь к дому. - Как проста и ласкова! Какая это прелестная картина - женщина с ее талантом, занятая скромными домашними обязанностями, стряпающая для старика-отца, готовящая его любимый напиток! Как грубо с моей стороны было заговорить о ее профессии и как ловко она перевела разговор на другое! Впрочем, она и сама говорила о своей профессии и так смешно рассказала историю своего товарища, которого прозвали Пентвизл. Да, никакой юмор не сравнится с ирландским. Отец ее скучноват, но прекраснейший человек; и какой молодец - давал уроки фехтования, когда оставил армию, а ведь был любимцем герцога Кентского! Фехтование! Надобно опять им заняться, не то я забуду все, чему меня научил Анджело. Дядя Артур всегда говорит, что фехтование - занятие, достойное джентльмена. Решено. Буду брать уроки у капитана Костигана. Скачи, скачи, Ребекка, - ну-ка, старушка, в гору! Пенденнис, Пенденнис - как она произнесла это слово! Эмили! Эмили! До чего же она добра, и благородна, и прекрасна!"
Читатель, которому посчастливилось прослушать весь разговор Пена с мисс Фодерингэй, сам способен судить о ее мыслительных способностях и, возможно, склонится к мнению, что за все время она не проявила ни выдающегося ума, ни особенно тонкого чувства юмора.
Но что было до этого Пену? Он увидел прекрасные глаза - и поверил в них, увидел дивный образ - и, упав на колени, стал ему поклоняться. Он от себя добавлял смысл, которого не хватало ее словам, сам творил себе божество. Разве Титания первая влюбилась в осла, разве Пигмалион единственный из художников воспылал страстью к мрамору? Он нашел ее, нашел то, чего жаждала его душа. Он бросился в реку и пил без оглядки. Тот, кто испытал жажду, знает, как восхитителен первый глоток. Пен уже ехал по аллее к дому и вдруг расхохотался: навстречу ему опять трусил на своей лошадке мистер Сморк. По пути в Фэрокс Сморк без нужды тянул время в домах у фермеров, потом тянул время с Лорой, когда та учила уроки, потом осматривал сад и хозяйственные усовершенствования миссис Пенденнис, пока до смерти ей не надоел; и только что откланялся наконец, так и не дождавшись приглашения отобедать.
Пен, упоенный своим торжеством, готов был сейчас облагодетельствовать кого угодно.
- Ну что, живы и невредимы? - воскликнул он, смеясь. - Поворачивайте обратно, дружище, можете съесть мой обед: я пообедал в городе; а потом мы разопьем бутылочку за ее здоровье.
Бедный Сморк послушно затрусил к дому рядом с Артуром. Миссис Пенденнис, обрадованная тем, что сын так весел, милостиво приняла и Сморка, когда Артур сказал, что насильно притащил его обедать. За столом Пен очень смешно рассказывал о вчерашнем спектакле, об антрепренере Бингли в видавших виды ботфортах, о необъятной миссис Бингли, игравшей графиню - в мятых зеленых шелках и конфедератке. Он так уморительно их изображал, что мать не переставала улыбаться, а маленькая Лора от радости хлопала в ладоши.
- А госпожа Халлер? - спросила Элен Пенденнис.
- Пальчики оближешь, сударыня, - смеясь отвечал Пен словами своего почтенного друга мистера Фокера.
- Что ты сказал? - переспросила мать.
- Ой, Артур, как это пальчики оближешь? - одновременно вскричала Лора.
Тут он поведал им кое-что про мистера Фокера - как в школе его награждали разными обидными прозвищами, например - Чан-и-Солод, - а теперь он сказочно богат и зачислен в колледж св. Бонифация. Но сколь ни был Пен весел и разговорчив, он ни словом не обмолвился о последней своей поездке в Чаттерис и о новых знакомствах, которые он там завязал.
После того как дамы удалились, Пен, блестя глазами, налил два больших стакана мадеры и сказал, глядя Сморку в глаза:
- За нее!
- За нее! - со вздохом повторил младший священник и, подняв стакан, осушил его залпом, так что лицо у него даже порозовело.
В ту ночь Пен спал еще меньше, чем накануне. Утром, едва рассвело, он сам оседлал многострадальную Ребекку и как безумный носился на ней по холмам. То любовь опять разбудила его, сказав: "Проснись, Артур, я пришла". Этот упоительный бред, это сладостное томление и огонь и неизвестность, - ни за что на свете он не согласился бы от них избавиться.

^TГлава VI,^U
в которой имеется и любовь и война

После этого дня Пен совсем перестал утруждать своего наставника. Ребекка - вот кому больше всего доставалось от его душевного состояния: вдобавок к тем дням, когда он мог заявить о своем намерении поехать в Чаттерис на урок фехтования и отбывал туда с ведома матери, юный наш проказник, всякий раз, как у него выдавалось три часа свободных, мчался в город прямо на Приор-лейн. Когда Ребекка однажды захромала, он пришел в такое же неистовство, как Ричард на Восвортском поле, когда под ним убили коня; и задолжал немалую сумму владельцу охотничьих конюшен за лечение своей лошади и временную ее замену.
Кроме того, примерно раз в неделю наш юный нечестивец говорил, что едет к Сморку читать греческих трагиков, а сам бежал в Клеверинг, где садился в дилижанс "Конкурент" и, проведя несколько часов в Чаттерисе, возвращался на "Сопернике", отходившем на Лондон в десять часов вечера. Однажды Сморк по простоте своей едва не разгласил его тайну: миссис Пенденнис спросила его, много ли они прочли накануне вечером, и Сморк уже готов был сказать правду, что он-де накануне и не виделся с мистером Пеном, но тот под столом больно наступил ему на ногу, и мистер Сморк вовремя спохватился.
Между собой они, разумеется, говорили на эту интересную тему. Каждому необходимо бывает перед кем-то излиться. Младший священник, когда Пен под строжайшим секретом поведал ему о своем состоянии, не без трепета выразил надежду, что речь идет "не о недостойном предмете, не о беззаконной привязанности", ибо в противном случае он полагал бы своим долгом нарушить слово и обо всем осведомить матушку Пена; а это, как он чувствовал, привело бы к ссоре и лишило бы его возможности видеть ту, что была ему всех дороже.
- Беззаконная? Недостойная? - Пен так и взвился при этом вопросе. - Она так же чиста, как и прекрасна; никакой иной женщине я не отдал бы свое сердце. Дома я держу это в тайне, потому что... потому что... ну, есть веские причины, которые я не волен объяснять. Но всякий, кто хоть словом усомнится в ее чистоте, оскорбляет и ее честь, и мою, и... и я, черт возьми, этого не потерплю.
Сморк только ответил со слабеньким смешком:
- Ну, ну, Артур, не вызывайте меня на дуэль, вы же знаете, что мне не положено драться. - Но этой уступкой несчастный окончательно отдал себя во власть своего ученика, к вящему вреду для греческих трагиков и математики.
Когда бы его преподобие был посообразительнее и, получая по средам "Хронику графства", заглядывал бы в "Уголок поэта", он мог бы заметить, что там из недели в неделю появляются стихи "К госпоже Халлер", "Страсть и гений", "Строки, посвященные мисс Фодерингэй из Королевского театра" и прочие произведения, столь же мрачные, страстные и волнующие. Но так как хитроумный поэт подписывался теперь не "Неп", а "Эрос", то ни наставник, ни Элен, добрая душа, вырезавшая из газеты все творения своего сына, не подозревали, что пламенный Эрос, столь бурно воспевающий прелести новой актрисы, и есть их старый знакомец "Неп".
- Кто эта дама, - спросила как-то наконец миссис Пенденнис, - которую все воспевает в газете твой соперник? Он пишет немножко похоже на тебя, но твои стихи гораздо лучше. Ты видел эту мисс Фодерингэй?
Пен отвечал, что видел: в тот вечер, когда он смотрел "Неизвестного", она играла госпожу Халлер. И, между прочим, скоро ее бенефис, она будет играть Офелию... Мы все могли бы поехать... ведь понимаете, матушка, Шекспир... Можно бы нанять лошадей в "Гербе Клеверингов". Маленькая Лора даже подпрыгнула от радости, - ей очень хотелось поехать в театр.
Слова "ведь понимаете, матушка, Шекспир" Пен ввернул потому, что покойный Пенденнис, как и подобало человеку с его весом, выражал безмерное уважение к Эвонскому барду, утверждая, без боязни ошибиться, что в его произведениях больше поэзии, нежели во всех Джонсоновых "Поэтах" вместе взятых. И хотя сам мистер Пенденнис редко читал вышеозначенные произведения, однако Пена заставлял их читать и часто говаривал о том, как приятно ему будет, когда мальчик немного подрастет, свозить его и мать на какую-нибудь пьесу бессмертного поэта.
При воспоминании об этих речах покойника слезы, которые у мягкосердечной Элен всегда были наготове, навернулись ей на глаза. Она с нежностью поцеловала сына и обещала поехать. Лора от восторга заплясала по комнате. А Пен, что он почувствовал? Радость, стыд? Обнимая мать, он ничего так не жаждал, как во всем ей открыться, и однако же, промолчал. Надобно посмотреть, понравится ли она его матери. Пусть зеркалом ей будет представленье - он испытает свою мать, как Гамлет испытал Гертруду.
Элен, развеселившись, пригласила и мистера Сморка составить им компанию. Сей священнослужитель был взращен в Клепеме любящим отцом, противником суетных развлечений, и еще ни разу не бывал в театре. Но Шекспир! Но ехать в карете с миссис Пенденнис и целый вечер сидеть с нею рядом! Отказаться от стольких радостей было выше его сил, и он, произнеся небольшую речь, в коей упоминал об искушении и признательности, в конце концов принял милостивое приглашение миссис Пенденнис. Говоря, он бросил на нее взгляд, от которого ей стало очень не по себе. За последнее время вдова частенько замечала, как он преследует ее этим взглядом. С каждым днем мистер Сморк делался ей все более противен.

Мы не намерены распространяться о том, как Пен ухаживал за мисс Фодерингэй: читатель уже получил образчик ее разговора, и множить их нет надобности. Пен просиживал у нее часами, до дна раскрывая ей свое простое, отроческое сердце. Все, что он знал или чувствовал, все, о чем мечтал, или что прочел в книгах, или вообразил, он выкладывал ей. Он не уставал говорить и томиться. Чуть в его горячем мозгу возникала какая-нибудь мысль, он облекал ее в слова и сообщал своей богине. Ее роль в этих диалогах сводилась к тому, чтобы делать вид, будто она понимает, о чем говорит Пен, и всем своим прекрасным лицом выражать сочувственное внимание. На самом же деле во время его тирад прелестная Эмили, не понимавшая и десятой их доли, думала на досуге о собственных своих делах, прикидывала, с каким гарниром лучше подать холодную телятину, или как половчее перелицевать черное атласное платье, или как сделать из шарфа такую же шляпку, какую купила вчера мисс Тэктвейт. Пен рассыпал перед ней сокровища Байрона и Мура, перлы поэзии и чувства; на ее долю оставалось только закатывать глаза или же, на мгновение задержавшись взглядом на его лице, восклицать: "Ах, какая прелесть! Как красиво! Прочтите эти строки еще раз!" И Пен старался пуще прежнего, а она возвращалась к своим нехитрым мыслям о перелицованном платье или о бараньем рагу.
Любовь Пена не долго оставалась тайной для очаровательной Эмили и ее папаши. Уже во второй его визит оба поняли, как обстоит дело, и, когда Пен удалился, капитан сказал дочери, подмигнув ей из-за стакана с грогом:
- Милли, голубка, не иначе как ты поймала его на крючок.
- Полноте, папаша, ведь он еще ребенок, - возразила Милли. - Сущий младенец.
- А ты его все равно подцепила, - сказал капитан, - и на мой взгляд рыбка недурна. Я порасспросил Тома у "Джорджа" и Флинта, бакалейщика, у которого его мать закупает припасы, - состояние не маленькое - собственный выезд - прекрасный парк и усадьба - Фэрокс-Парк - единственный сын - в двадцать один год станет безраздельным владельцем имущества - такое на дороге не валяется, мисс Фодерингэй.
- Эти мальчики только говорят красно, - вздохнула Милли. - Помните, в Дублине, уж как вы расхваливали молодого Полдуди, у меня до сих пор полон ящик стихов, что он писал мне из колледжа Святой Троицы. А он взял и уехал за границу, и мать женила его на англичанке.
- Лорд Полдуди был знатного рода, у них это принято; да и ты еще тогда не прославилась. Но ты особенно не поощряй этого юнца, - клянусь честью, Джек Костиган не потерпит, чтобы кто-то играл его дочерью.
- Не беспокойтесь, папаша, дочь и сама этого не потерпит, - сказала Милли. - Подлейте-ка мне пунша, очень уж вкусно. А насчет юнца можете не тревожиться, я не маленькая, капитан Костиган, сумею о себе позаботиться.
И вот Пен продолжал скакать в город и обратно и после каждого свидания с девушкой все больше в нее влюблялся. Капитан иногда присутствовал при этих свиданиях, но обычно тотчас по приходе Пена нахлобучивал шляпу и отправлялся по каким-нибудь делам, предпочитая оставлять парочку наедине и полностью полагаясь на свою дочку. Как упоительны были эти минуты! Гостиная капитана была низкая комната с деревянными панелями и большим окном, смотревшим в сад настоятеля собора. Пен сидел там и говорил без конца - говорил с Эмили, которая была так прекрасна, когда склонялась над своим рукоделием, - так прекрасна и так спокойна, и солнце вливалось в широкое окно, освещая ее с головы до ног. В самый разгар их беседы загудит, бывало, соборный колокол, и Пен, умолкнув, с улыбкой на губах ждет, пока растают в воздухе его раскатистые удары; или под вечер расшумятся грачи на старых вязах; или приглушат его слова звуки органа ж церковное пение.
К слову сказать, мисс Фодерингэй, в скромной шали и шляпке под вуалью, каждое воскресенье неукоснительно ходила в церковь в сопровождении своего неутомимого родителя, который восклицал "аминь" густым басом с ирландским акцентом, участвовал в пении псалмов и вообще вел себя примерно.
Маленький Бауз, старый друг их дома, рвал и метал, узнав, что мисс Фодерингэй подумывает о браке с мальчишкой моложе ее на восемь лет. Бауз, калека, сам признававший, что он еще безобразнее, нежели Бингли, а посему не может играть на сцене, был странный, беспокойный человек, наделенный недюжинным талантом и юмором. Мисс Фодерингэй сразу привлекла его своей красотой, и он стал учить ее играть. Своим надтреснутым голосом он пронзительно громко читал ей роли, а она со слуха заучивала их наизусть и повторяла звучным, ласкающим контральто. Он показывал ей, как нужно двигаться, и сам сгибал и округлял ее бесподобные руки. Те, кому довелось видеть эту актрису, помнят, вероятно, что она всякий раз играла с одинаковыми жестами, интонациями и мимикой, что она всегда останавливалась на той же половице, в той же точно позе, в то же мгновение, и на такую же высоту закатывала глаза, и разражалась душераздирающими рыданиями на том же особенно трагическом слове. Она кланялась публике, вся трепеща от волнения, такая измученная и заплаканная, что кажется, сейчас лишится чувств, а едва ее скрывал занавес, подкалывала волосы и уходила домой, к бараньей котлете с крепким портером; и, покончив с утомительными дневными трудами, ложилась спать и храпела воинственно и равномерно, как ночной сторож.
Итак, Бауз вознегодовал, узнав, что его ученица готова погубить свою карьеру, став женою помещичьего сынка. Он уверял, что, как только ее увидит какой-нибудь лондонский антрепренер, она получит ангажемент и будет иметь огромный успех в столице. Беда в том, что лондонские антрепренеры уже видели ее. Три года назад она дебютировала в Лондоне и провалилась по причине полной неспособности. А уже после этого за нее взялся Бауз и стал проходить с нею роль за ролью. Как он трудился, как взвизгивал и размахивал руками, снова и снова повторяя те же строки, и с каким неодолимым терпением и тупостью она ему вторила! Она понимала, что он делает из нее актрису, и не препятствовала ему. Она не была ни признательна, ни неблагодарна, ни злонравна, ни жестока. Она была просто глупа, а Пен был без памяти в нее влюблен. В назначенное время из "Герба Клеверингов" прибыла карета и увезла наших друзей в Чаттерис, в театр, где, как с радостью отметил Пен, собралось довольно много публики. Мистер Фокер и мистер Спэйвин, прибывшие из Бэймута, сидели в ложе, разодетые по последней моде. Они дружески поздоровались с Пеном и, оглядев его дам, вполне их одобрили; да и то сказать, Лора была премиленькая девочка, с румяными щечками и блестящими темными локонами, а миссис Пенденнис в черном бархате, с брильянтовым крестиком, который она надевала в торжественных случаях, выглядела как никогда благообразной и величественной. Позади них расположились мистер Артур и тихий Сморк с кудрей, ниспадающей на лоб, и в белом шейном платке, повязанном с большим тщанием. Он стыдился, что находится в столь греховном месте, но как же сладко ему было там находиться! И он и миссис Пенденнис захватили с собою "Гамлета", чтобы следить по книжке, как то принято у провинциалов, для которых посещение театра - большое событие. Сэмюел, служивший у мистера Пенденниса кучером, конюхом и садовником, занял свое место в партере, где виднелся и человек мистера Фокера. Там же уселись унтер-офицеры драгунского полка, которого трубачи, с любезного разрешения полковника Франта, как всегда помогали в оркестре; а сам этот дородный и доблестный воин красовался в ложе, с медалью за Ватерлоо на груди и окруженный молодыми адъютантами.
- Что это за странного вида человек тебе поклонился, Артур? - спросила миссис Пенденнис. Пен густо покраснел.
- Это капитан Костиган, матушка, - сказал он, - ветеран войны в Испании.
И правда, то был капитан, в новом костюме и огромных белых перчатках, одной из которых он помахал Пенденнису, а другую растопырил на сердце и на пуговицах сюртука. Больше Пен ничего не сказал. Могла ли миссис Пенденнис догадаться, что мистер Костиган - отец мисс Фодерингэй?
Гамлета в тот вечер играл мистер Хорибул, из Лондона, а мистер Бингли довольствовался ролью Горацио, приберегая силы для Уильяма из "Черноглазой Сьюзен", которая шла вторым номером.
О представлении мы не будем рассказывать; скажем только, что Офелия выглядела прелестно и играла с отменным чувством: смеялась, плакала, растерянно озиралась, заламывала свои прекрасные белые руки и разбрасывала обрывки цветов и песен в очаровательном безумии. Ее великолепные черные волосы как нельзя более кстати рассыпались по плечам. Из нее получился самый очаровательный труп, какой только можно вообразить; а пока Гамлет и Лаэрт дрались в ее могиле, она с любопытством поглядывала из-за кулис на ложу Пена и на семейную группу, там собравшуюся.
В ложе между тем все наперебой ею восхищались. Элен не могла нахвалиться на ее красоту. Маленькую Лору озадачили и Дух, и пьеса в пьесе (когда Гамлет в этой сцене, сидя у ног Офелии, откинулся головой ей на колени, Пен ощутил острое желание своими руками задушить мистера Хорнбула), но красавица Офелия ей ужасно понравилась. Пен был в восторге от впечатления, которое она произвела на его мать, и священник, со своей стороны, тоже не скупился на похвалы.
Когда занавес скрыл от глаз публики всех умерщвленных действующих лиц, которых в последнем явлении "Гамлета" так быстро убивают одного за другим и которых кончина сильно удивила маленькую Лору, весь театр разразился криками и рукоплесканиями; бесстрашный Сморк, до крайности возбужденный, хлопал в ладоши и кричал "браво! браво!" не хуже офицеров драгунского полка. Эти последние были взволнованы не на шутку - ils s'agitaient sur leurs bancs {Они не могли усидеть на своих местах (франц.).}, как говорят наши соседи. С криками ура они ринулись в бой следом за грузным полковником Франтом, и унтер-офицеры в партере, само собой разумеется, не отставали от своих начальников. Шум стоял оглушительный; Пен орал: "Фодерннгэй! Фодерингэй!" - стараясь всех перекричать. Спэйвин и Фокер из своей ложи испускали победные вопли, как охотники, затравившие лисицу. Даже миссис Пенденнис махала платочком, а маленькая Лора плясала, смеялась, хлопала н обращала удивленные глаза на Пена.
Под взрывы восторга Хорнбул вывел бенефициантку на авансцену, и она стояла такая прекрасная и сияющая, не успев собрать волосы, упадавшие на плечи, что Пен, перегнувшись через кресло матери, крича ура и размахивая шляпой, едва мог удержаться, чтобы не открыть Элен свою тайну. Ему так хотелось сказать ей: "Смотри! Вот она какая! Может ли кто с ней сравниться? И я ее люблю". Но он проглотил эти слова и только пуще прежнего кричал и бесновался.
Что же касается до мисс Фодерингэй, то ее образ действий уже был описан нами выше. Она проделала все в точности так же. Несколько раз обвела залу признательным взглядом; вся трепеща, едва устояла на ногах на своем любимом люке; стиснув в руках цветы (Фокер запустил в нее огромнейший букет, и даже Сморк дрожащей рукой бросил розу и покраснел до корней волос, когда она, не долетев до сцены, упала в партер), стиснув цветы, прижала их к вздымающейся груди и т. д. и т. д. Словом, отсылаем читателя к странице... А на груди у нее поблескивал медальон, который бедный Пен купил у мистера Натана на Главной улице, заплатив за него свой последний шиллинг и еще фунт, взятый взаймы у Сморка.
Потом сыграли "Черноглазую Сьюзен", и прелестная эта пьеса очаровала и растрогала наших мягкосердечных знакомых, а Сьюзен в красном платье и чепчике с розовыми лентами была столь же пленительна, как и Офелия. Бингли блеснул в роли Уильяма. Голл (Адмирал) похож был на деревянную фигуру с форштевня семидесятичетырехпушечного корабля; Гарбетс - капитан Болдуэдер, злодей, задумавший похитить черноглазую Сьюзен, размахивал огромной треуголкой, приговаривая: "А все-таки я ее погублю", - словом, все актеры провели свои роли с присущим им талантом; и когда упал занавес, наши друзья искренне пожалели, что эта милая и трогательная пьеса уже окончена.
Если бы Пен возвращался домой в карете наедине с матерью, он бы в тот же вечер рассказал ей все; но он сидел в лунном свете на козлах, с сигарой в зубах, а рядом с ним озябший Сморк накручивал на шею толстый шарф. Когда они отъехали мили на две от города, старых клеверингских лошадок обогнала, блеснув фонарями, коляска мистера Фокера, и мистер Спэйвин приветствовал экипаж миссис Пенденнис, протрубив на рожке смелую вариацию на мотив "Правь, Британия".

Два дня спустя после вышеописанных развлечений настоятель чаттерисокого собора пригласил к себе на обед несколько избранных друзей из местного духовенства. Можно предположить, что они пили превосходный портвейн и за десертом ругали; епископа, - однако сейчас нас интересует другое. Одним из гостей настоятеля был наш старый знакомый, пастор Портмен из Клеверинга, и он, будучи галантным мужчиной и заметив со своего места за столом, что супруга настоятеля гуляет по саду под розовым зонтиком, в сопровождении своих шаловливых деток, - вышел из столовой через стеклянную дверь, ведущую прямо в сад, предоставив своим собратьям издеваться над епископом без его участия. Он предложил супруге настоятеля опереться на его руку, и они стали вместе бродить по старинным бархатным газонам (эти газоны испокон веков косили и укатывали для сменявших друг друга настоятелей), спокойно и непринужденно, изредка перекидываясь словами, как подобает людям пожилого возраста и уравновешенного нрава после сытного обеда, тихим, золотым летним вечером, когда солнце только что опустилось за массивные башни собора и в небе с каждой минутой все ярче разгорается серп луны.
А в дальний конец настоятелева сада смотрел, как уже упоминалось, дом миссис Крид, и в этот вечер окно на втором этаже стояло настежь, чтобы в комнату вливался мягкий летний воздух. В комнате этой находились молодая девица двадцати шести лет, отлично все видящая своими широко раскрытыми глазами, и несчастный восемнадцатилетний юноша, ослепленный любовью, в коих читатель, уже наблюдавший их на этом самом месте, без труда узнает мастера Артура Пенденниса и мисс Костиган.
Бедный- мальчик наконец решился; он весь дрожал от страстного волнения, сердце его бешено колотилось, непрошеные слезы струились из глаз, а голос замирал и срывался, но он произнес-таки слова, которые не в силах был дольше удерживать, и бросил к ногам зрелой красавицы все сокровища своей любви, восхищения и юношеского жара. Он ли первый так поступил? Неужели ни до ни после него никому не доводилось поставить на карту все свое состояние, как дикарь отдает белолицым свои земли и имущество в обмен на глоток огненной воды или на пару стеклянных кукольных глаз?
- А ваша матушка знает об этом, Артур? - медленно спросила мисс Фодерингэй. Он как безумный схватил ее руку и осыпал поцелуями. Она не отнимала руки. "А правда, знает об этом старая леди? - думала мисс Костиган. - Возможно, что и знает". Потом она вспомнила, какой красивый брильянтовый крестик был на миссис Пенденнис, когда та сидела в ложе, и подумала еще: "Не иначе как это останется в семье".
- Успокойтесь, милый Артур, - сказала она своим звучным, низким голосом и улыбнулась ему ласково и задушевно. Потом свободной рукой слегка откинула его волосы с пылающего лба. Он онемел от счастья. Наконец он пролепетал:
- Моя матушка видела вас и безмерно вами восхищена. Она скоро вас полюбит: вас нельзя не полюбить. Она полюбит вас, потому что я вас люблю.
- Кажется, это правда, - сказала мисс Костиган, может быть, испытывая к Пену что-то вроде жалости.
Кажется! В ответ на это мистер Пен, конечно, разразился новой тирадой, которую, однако, мы, отлично владеющие нашими чувствами, не вправе подслушивать. Пусть бедный мальчик бросает свое неискушенное сердце к ногам этой женщины; не будем к нему суровы. Да, разумно любить предпочтительнее; но лучше любить без ума, нежели быть вообще неспособным к любви. Есть среди нас и такие, и они еще ставят это себе в заслугу.
В заключение своей речи Пен опять принялся горячо целовать царственную руку, и тут-то маленький Ридли Росет, сынок настоятеля, потянул за широчайшую юбку свою мамашу, занятую беседой с пастором Портменом, и, указав наверх невинной своей головкой, сказал:
- Ma, поглядите!
И правда, из сада настоятеля открывалась картина, какую настоятелям не часто приходится наблюдать. Бедный Пен прижимал к губам розовые пальчики своей очаровательницы, а та принимала эти знаки внимания с полным спокойствием и благосклонностью. Маленький Ридли смотрел в окно и расплывался в улыбке; маленькая Роза смотрела на брата и все шире раскрывала рот. Лицо супруги настоятеля не описать никакими словами, а пастор Портмен, увидев эту картину и узнав некогда любимого своего ученика, остолбенел от изумления и ярости.
В ту же минуту и госпожа Халлер заметила гуляющих, вздрогнула и рассмеялась.
- А в настоятелевом саду кто-то есть! - воскликнула она и преспокойно отошла в глубь комнаты. Пен же отпрянул от окна, красный как рак. Когда он опять решился выглянуть в сад, там уже никого не было. А расстался он с мисс Костиган лишь тогда, когда в небе уже ярко горел лунный серп и сверкали звезды, соборный колокол отзванивал девять часов, а гости настоятеля (исключая одного, который уже давно велел оседлать его Пончика и уехал на нем домой) пили в гостиной чай и угощались печеньями с маслом.
Воротившись в Фэрокс, Пен незаметно проскользнул в свою спальню и уже хотел лечь в постель - бедняга совсем обессилел от волнения, и нервы его были натянуты до крайности, но тут лакей Джон пришел доложить, что его желает видеть миссис Пенденнис.
Лицо старого слуги не предвещало ничего хорошего. Пен снова повязал шейный платок и спустился в гостиную. Его матушка сидела там не одна: с нею был ее добрый друг, его преподобие пастор Портмен. Лицо Элен казалось очень бледным при свете лампы; лицо священника, напротив, было красно и подрагивало от гневного волнения.
Пен сразу понял, что все известно и настала решительная минута. "Ну что ж, - подумал он, - тем лучше!"
- Где ты был, Артур? - спросила Элен дрожащим голосом.
- И не стыдно вам, сэр, смотреть в глаза этой... этой святой женщине и служителю христианской церкви! - выпалил пастор, словно не замечая умоляющих взглядов Элен. - Где он был? Там, куда сын его матери должен бы постыдиться заглядывать. Ведь ваша матушка - ангел, сэр, сущий ангел. Как вы смеете осквернять ее дом, терзать ее сердце своим преступлением?
- Сэр! - сказал Пен.
- Не отпирайтесь, сэр! - взревел пастор. - Не усугубляйте ложью прочие ваши низости. Я сам вас видел, сэр. Из сада настоятеля. Я видел, как вы, черт возьми, целовали руку этой размалеванной...
- Довольно! - сказал Пен и так стукнул кулаком по столу, что лампа качнулась и замигала. - Я очень молод, но прошу вас не забывать, что я джентльмен... я не потерплю, чтобы оскорбляли эту леди.
- Леди, сэр? - вскричал пастор. - Это она-то леди? Вы смеете в присутствии своей матушки называть эту... эту женщину леди?
- В чьем угодно присутствии, - заорал Пен. - Она достойна самого высокого положения. Она чиста и невинна. Она так же добродетельна, как и прекрасна. Будь на вашем месте другой, я бы с жим иначе поговорил. Но вы - мой самый старый друг, и, как видно, это дает вам право сомневаться в моей порядочности.
- Нет, нет, Пен, дорогой мои! - воскликнула Элей вне себя от радости. - Я же вам говорила, доктор, он не... он не то, что вы думали. - И нежная мать, сделав шаг вперед, припала к плечу Пена.
Пен почувствовал себя мужчиной. Теперь ему не страшны никакие пасторы. Он рад, что дело дошло до объяснения.
- Вы видели, как она хороша, - обратился он к матери нежно и покровительственно, как Гамлет к Гертруде. - Поверьте мне, и сердце у нее золотое. Вы сами в этом убедитесь, когда узнаете ее. Из всех женщин на свете, кроме вас, она самая прямодушная, самая добрая, самая ласковая. А что она актриса, так разве это дурно? Своим трудом она кормит отца.
- Старого пьяницу и негодяя, - проворчал пастор, но Пен словно и не слышал.
- Когда бы вы знали, как знаю я, сколь скромен ее образ жизни, сколь чисто и благочестиво ее поведение, вы бы... как я... да, как я (бешеный взгляд в сторону пастора), презрели клеветника, осмелившегося ее оскорбить. Ее отец был офицером, отличился в Испании. Он был другом его королевского высочества герцога Кентского, его знает герцог Веллингтон и многие генералы пашей армии. Ему помнится, что он встречался с дядей Артуром у лорда Хилла. А род его - один из самых древних и почитаемых в Ирландии, не менее знатный, нежели наш. Костиганы были в Ирландии к-королями.
- Боже милостивый! - взвизгнул пастор, сам не зная, душит ли его ярость или смех. - Уж не хотите ли вы сказать, что решили на ней _жениться_?
Пен гордо выпрямился.
- А что же вы думали, доктор Портмен? - спросил он. - Какие еще у меня могли быть намерения?
Пастор, совершенно сбитый с толку этим неожиданным выпадом Пена, невольно отступил и мог только выдохнуть:
- Миссис Пенденнис, умоляю вас, вызовите майора.
- Вызвать майора? Одобряю, - сказал Артур, принц Пенденнисский и великий герцог Фэрокский. сопроводив свои слова величественным мановением руки. И беседа закончилась написанием тех двух писем, которые майор Пенденнис, явившись завтракать в клуб, нашел на своем столе в начале сей правдивой повести о принце Артуре.

^TГлава VII,^U
в которой майор выходит на сцену

Наш знакомец майор Артур Пенденнис своевременно прибыл в Фэрокс, проведя безрадостную ночь в дилижансе, где толстый сосед, к тому же облаченный в несколько шинелей, затиснул его в угол и не давал ему спать своим неприличным храпом; где некая вдовушка, сидевшая напротив него, не только закрыла доступ свежему воздуху, подняв все оконца кареты, но еще и наполнила ее парами ямайского рома с водой, который она сосала из бутылки, то и дело извлекаемой из ридикюля; где всякий раз, как несчастному джентльмену удавалось задремать, гнусавый звук рожка у заставы, или возня грузного соседа, все теснее прижимавшего его к стенке, или башмаки вдовушки, больно давившие на чувствительные пальцы его ног, тотчас возвращали его к ужасам действительной жизни - той жизни, что ушла в прошедшее, и уже кажется нам немыслимой, и живет теперь только в сладких воспоминаниях. Восемь миль в час в продолжение двадцати, а то и двадцати пяти часов, тесная карета, жесткое сиденье, склонность к подагре, частая смена кучеров, ворчащих, что пассажиры мало дают на чай, спутники, пристрастные к спиртным напиткам, - кто в доброе старее время не терпел этих зол? И как люди могли путешествовать, невзирая на такие трудности? А ведь путешествовали! Ночь и утро миновали, и майор, желтый с лица, с щетиной на подбородке, в развившемся парике и ощущая то тут, то там в своем усталом теле болезненное покалывание, спустился на землю у ворот Фэрокса, где жена садовника (она же привратница) почтительно приветствовала его, а еще более почтительно - мистера Моргана, его лакея.
Элен, поджидавшая гостя, увидела его из окна. Однако она не поспешила ему навстречу. Она знала, что майор не любит, когда его застают врасплох, и перед тем как показаться на люди, ему требуется некоторая подготовка. Пен однажды, еще в детстве, навлек на себя позорную кару, утащив с его туалетного стола сафьяновую коробочку, в которой майор, нужно в том сознаться, хранил свои коренные зубы, предпочитая, естественно, вынимать их изо рта в тряской карете, но неизменно водворяя на место перед тем, как выйти из спальни. Его парики Морган держал в строжайшем секрете: завивал их в потаенных местах и украдкой проносил в комнату к своему барину; без этой шевелюры майор не согласился бы показаться никому из родичей или знакомых. Итак, он проследовал в отведенную ему комнату и восполнил эти пробелы; совершая свой туалет, он стонал, и кряхтел, и охал, и ругательски ругал Моргана, как и подобает старому щеголю, когда ему всю ночь не давал покоя ревматизм и предстоит исполнить тягостную обязанность. Наконец, завитой, затянутый, распрямленный, он сошел в гостиную, напустив на себя величествен- ный вид человека, одновременно делового и светского.
Пена, однако, в гостиной не было; там сидела только Элен, да маленькая Лора прилежно шила, примостившись на скамеечке у ее ног, и майор, как всегда, протянул ей один палец, после того как поцеловался с невесткой. Лора, дрожа, взяла и отпустила протянутый палец, а потом выбежала из комнаты. У майора Пенденниса не было желания ни удерживать ее, ни вообще видеть в этом доме; у него имелись свои причины не одобрять ее, о которых мы, возможно, упомянем ниже. А Лора побежала искать Пена и вскоре нашла его в фруктовом саду: он шагал взад-вперед по дорожке, беседуя с мистером Сморком. Поглощенный разговором, он не услышал звонкого голоска Лоры и увидел ее лишь после того, как Сморк потянул его за рукав и указал на нее.
Лора подбежала к Пену и взяла его за руку. - Иди, Пен, - сказала она, - к нам знаешь кто приехал? Дядя Артур.
- Ах, вот как? - сказал Пен и стиснул ее ручку. Он оглянулся на Смррка с необычайно свирепым видом, будто говоря: "Не боюсь я ни дяди Артура, ни самого Сатаны". Мистер Сморк по привычке возвел глаза к небу и испустил легкий вздох.
- Пойдем, Лора, - сказал Пен полусвирепо, полушутливо. - Вперед! Скажи - пред дядей я предстану.
Но за шуткой он пытался скрыть сильную тревогу и, чувствуя, что разговор предстоит нелегкий, втайне призывал на помощь все свое мужество.
За два дня, миновавших после бурной сцены, к которой привело открытие доктора Портмена, Пен успел доверить свою тайну Сморку и с утра до вечера занимал его разговорами о мисс Фодерингэй - мисс Эмили Фодерингэй - Эмили и т. д., каковые речи Сморк выслушивал не без удовольствия, ибо он сам был влюблен и готов во всем угождать Пену, а к тому же и его не оставили равнодушным прелести богини, подобных которым он, не бывая в театре, ни разу дотоле не лицезрел. Пылкое красноречие Пена, его обильные метафоры и гиперболы, его мужественное сердце - доброе, горячее, полное надежды, упорно не желающее видеть в любимой ни единого изъяна, а в их положении - ни единого препятствия, которого нельзя было бы преодолеть, - все это уже почти убедило мистера Сморка в том, что план мистера Пена вполне осуществим и разумен и что все будет к лучшему, когда Эмили водворится в Фэроксе, капитан Крстиган на остаток своих дней займет желтую комнату, а Пен в восемнадцать лет станет женатым человеком.
Мало того, за эти два дня Пен почти убедил и свою матушку: он отмел одно за другим все ее возражения с той негодующей рассудительностью, которая подчас граничит с недомыслием; и, в сущности, успел внушить ей, что раз этот брак сужден свыше, значит, так тому и быть, что если девица добродетельна, то иного ей и не требуется, так что Элен уже побаивалась приезда дядюшки-опекуна, предвидя, что он посмотрит на женитьбу мистера Пена с совсем иной точки зрения, нежели уже готова была на нее смотреть простодушная, мечтательная, честная и недалекая вдова. Элен Пенденнис была провинциалкой и толковала книгу жизни не так, как толкуют те же страницы в больших городах. Ей доставляло радость (щемящую радость, какую испытывают некоторые женщины, думая о самопожертвовании) воображать тот день, когда она отдаст Пену все, чем владеет, и он введет в дом свою жену, и она сама передаст ей ключи, и уступит лучшую спальню и место во главе стола, и будет радоваться на его счастье. Лишь бы ее мальчику было хорошо, ничего иного ей и не надобно. Ведь сделаться супругой мистера Пена было бы честью и для королевы, достойных его на свете все равно нет, а раз он предпочел царице Астинь смиренную Есфирь, значит, ей остается только одобрить его выбор. Как бы бедна и безвестна ни оказалась та, кого он удостоит столь великой милости, миссис Пенденнис готова была покорно склониться перед нею и отступить в тень. Но актриса... женщина не первой молодости, уже давно не краснеющая, кроме как от румян, под жадными взглядами тысячи глаз... женщина, по всей вероятности, необразованная и невоспитанная, которая, верно, водят дружбу с малопочтенными людьми и слушает неподобающие речи... ах, как горько, что выбор пал на нее и законная правительница будет свергнута с престола ради такой султанши!
За те два дня, что должны были истечь до приезда дядюшки, вдова поведала все свои сомнения Пену; однако он отвечал ей с беззаботной прямотой и непринужденностью, свойственной молодым людям его возраста, и опроверг ее доводы к полному своему удовольствию. Мисс Костиган - чудо такта и добродетели; она скромна, как фиалка; она чиста, как свежевыпавший снег; у ней изящнейшие манеры, ум и талант, утонченность ее пленительна, а вкус безупречен; характер у ней чудесный, она преданно любит своего отца, старого джентльмена знатного рода, но обедневшего, - а в прошедшем он вращался в лучшем обществе Европы. Пен уверял, что не торопится, - он может ждать сколько угодно, хоть до своего совершеннолетия. Но он твердо знает (и тут лицо его принимало выражение торжественное и жалостно-грозное), что им владеет единственная страсть его жизни и положить ей конец может только СМЕРТЬ.
Элен качала головой и с печальной улыбкой говорила ему, что от таких чувствований не умирают, а долгая помолвка между очень молодым мужчиной и немолодой женщиной не приводит к добру - ей известен такой пример даже в своей семье: пример отца маленькой Лоры.
Но Пен стоял на своем; если желание его не исполнится, значит, ему суждено умереть, а чтобы спасти его от смерти - чтобы не огорчать его, - добрая женщина готова была на любую жертву, на любые страдания, готова была, упав на колени, целовать ноги даже снохе-готтентотке.
Артур знал, какую власть он имеет над матерью, и, тиранствуя, сам же ей сочувствовал. За эти два дня он смирил ее почти до конца, не переставая обходиться с ней ласково и покровительственно; а из двух вечеров первый провел в Чаттерисе, у прелестной пирожницы, которой похвалялся, что может убедить свою матушку в чем угодно, а второй посвятил сочинению весьма пылких и тщеславных стихов, в которых, по примеру Монтроза, обещал своей богине прославить ее бранными подвигами и обессмертить своим пером и любить ее так, как не была любима ни одна смертная со дня сотворения первой женщины.
Совсем поздно, уже за полночь, Элен, бесшумно скользя по темному коридору мимо сыновней спальни, увидела свет под дверью и услыхала, как Пен, ворочаясь в постели, бормочет стихи. Она постояла венного, тревожно прислушиваясь. Сколько таких тревожных ночей провела она у его изголовья, когда ему еще в младенчестве или в раннем детстве случалось занемочь! И теперь она отворила дверь и вошла так тихо, что Пен не сразу ее заметил. Он лежал к ней спиною. На столике и на одеяле были разбросаны в беспорядке листки бумаги. Он грыз карандаш, и в голове у него теснились рифмы и всевозможные безумные страсти. Он был Гамлет, прыгающий в могилу Офелии; он был Неизвестный, заключающий в объятия госпожу Халлер - прекрасную госпожу Халлер с черными кудрями, рассыпавшимися по плечам. Отчаяние и Байрон, Томас Мур и любовь ангелов, Уоллер н Геррик, Беранже и все любовные стихи, когда-либо прочитанные, роем кружились в мозгу нашего юного героя, и воспаленное его воображение не знало удержу.
- Артур, - прозвучал серебристый голос матери, и он вздрогнул и оборотился, а потом, схватив первые попавшиеся листки, сунул их под подушку.
- Ты что не спишь, милый? - сказала она ласково и, присев на край кровати, погладила его горячую руку. Пен устремил на нее невидящий взгляд.
- Я не могу уснуть, - сказал он. - Я... я писал... - И тут он обхватил ее шею руками. - Ах, матушка, я ее люблю, люблю!
Могла ли эта добрая душа не пожалеть его, не утешить? И она жалела его и утешала, а сама тем временем со странным удивлением и нежностью думала о том, что как будто только вчера он был ребенком и на праздниках, когда он сладко спал по утрам, она приходила помолиться у его постели.
Стихи Пен сочинял отличные, в том нет сомненья; ибо хоть мисс Фодерингэй их не понимала, зато старый Кос говорил, хитро подмигивая и прижимая палец к носу: "Ты их прибери вместе с его письмами, Милли, голубка. Тем стихам, что тебе присылал Полдуди, до них далеко". И Милли запирала рукописи в свой ящик.
Итак, когда майор, приведенный в полный порядок, предстал перед миссис Пенденнис, ему уже через десять минут сделалось ясно, что бедную вдову приводит в отчаяние не только мысль о возможной женитьбе Пена, но едва ли не в большей степени опасение, что сам мальчик тоже мучается и как бы между ним и майором не произошла ссора. Она умоляла майора Пенденниса обойтись с Артуром как можно мягче.
- Он очень вспыльчивый, - намекнула она, - совершенно не выносит резких слов. Доктор Портмен в тот вечер говорил с ним уж очень строго, и, признаюсь, незаслуженно, - мой мальчик благороден и честен, дай бог каждой матери такого сына, - но ответ Пена просто испугал меня, до того он вышел из себя. Не забывайте, он уже взрослый, будьте с ним очень... очень осторожны. - И вдова положила свою узкую белую ручку на рукав майора.
Он взял эту ручку, галантно поднес к губам и поглядел на встревоженную мать с удивлением и презрительной злостью, которой, однако, из вежливости ничем не обнаружил. "Bon Dieu! {Боже мой! (франц.).} - думал старый дипломат. - Мальчишка заговорил-таки ей зубы, и она готова подарить ему жену, как в детстве подарила бы игрушку, ежели бы он очень просил и плакал. И почему только у нас нет lettres de cachet {Королевского указа о заточении в тюрьму (франц.).} и Бастилии для молодых сорванцов из хороших семей?" Майор вращался в столь высоком обществе, что ему простительно было рассуждать, как какому-нибудь графу. Поцеловав робкую ручку, он сжал ее в ладонях, потом, опустив на стол, накрыл своей рукой и с улыбкой заглянул вдове в глаза.
- Признайтесь, - сказал он, - вы уже думаете о том, как бы, не греша против совести, позволить Артуру сделать по-своему.
Она покраснела и прослезилась.
- Я думаю о том, что он очень несчастлив, а я слишком...
- Чтобы перечить ему или чтобы дать ему волю? - спросил майор, а про себя отвел душу, добавив: "Дать волю? Черта с два!"
- И подумать только, что он поддался такому неразумному, жестокому, роковому влечению! Ведь ему уготовано столько страданий, чем бы дело ни кончилось.
- Браком оно не кончится, сестрица, - сказал майор решительно. - Мы не допустим, чтобы Пенденнис, глава рода, женился на бродячей комедиантке. Нет, нет, сударыня, нам не нужна родня с Гринвичской ярмарки.
- Если сразу разорвать их помолвку, - перебила его миссис Пенденнис, - я даже думать боюсь, к каким последствиям это может привести. Я знаю, какой у Артура необузданный нрав, как пылки его привязанности, как сильно он чувствует и радость и горе; и я трепещу при мысли о том разочаровании, которое его ждет. Нет, нельзя, чтобы он узнал об этом слишком внезапно.
- Сударыня, - отозвался майор с видом глубочайшего сострадания, - я не сомневаюсь в том, что Артуру придется претерпеть все муки ада, прежде нежели он справится с этим небольшим разочарованием. Но скажите, только ли ему одному сужден такой удел?
- Нет, конечно, - отвечала Элен, потупившись. Она вспомнила свою молодость, ей снова было семнадцать лет, и сердце ее было разбито.
- Я и сам, - тихо произнес ее деверь, - испытал на пороге жизни большое горе. Молодая девица, за которой давали пятнадцать тысяч фунтов, племянница графа... прелестное создание... одной трети ее денег мне хватило бы на то, чтобы быстро продвинуться в чинах, я бы к тридцати годам стал подполковником. Но ничего не вышло. Я был всего лишь поручиком без гроша за душой; родители ее не дали согласия, и я отплыл в Индию, где имел честь состоять секретарем при лорде Бэкли в бытность его главнокомандующим, - отплыл один, без нее. И что же? Мы возвратили друг другу письма и пряди волос (тут майор легонько дотронулся до своего парика), мы страдали... а потом утешились. Теперь она - супруга баронета, мать тринадцати взрослых детей; внешне, конечно, изменилась, но, глядя на ее дочерей, я вспоминаю, какой она была тогда; на той неделе уже третья ее дочь будет представлена ко двору.
Элен молчала. Мыслями она все еще была в прошлом. Доживи человек хоть до ста лет, но есть, видно, минуты в его молодости, вспоминая о которых он всегда будет молодеть, и Элен, верно, думала сейчас об одной из таких минут.
- Взять хотя бы моего брата, дорогая, - учтиво продолжал майор. - Вам ведь хорошо известно, ему тоже пришлось испытать некоторое разочарование, когда он только начал... только вступил на медицинское поприще... Возможность представлялась блестящая. Мисс Болл, - видите, я даже фамилию помню, - была дочерью аптек... врача с обширнейшим кругом клиентов; сватовство моего брата почти увенчалось успехом, но... возникли затруднения; надежды его рухнули, и... и могу сказать с уверенностью, у него не было причин сетовать на судьбу, подарившую ему эту руку, - закончил майор и снова деликатно пожал пальцы Элен.
- Грустно думать о браках между людьми, такими разными по своему положению и возрасту, - сказала Элен. - Я знаю, сколько несчастий из них проистекает. Один из примеров тому - отец Лоры, мой родственник, который... с которым мы вместе росли, - добавила она едва слышно.
- Чего уж хуже! - подхватил майор. - Да на мой взгляд, для мужчины нет большего несчастья, чем брак с женщиной старше его годами или ниже по положению. Вы только вообразите - жена из низов и полон дом ее родни, всякой, с позволения сказать, швали без роду без племени! Вообразите - при жене имеется мамаша, которая каждое второе слово произносит неправильно, ну как такую ввести в общество? Дорогая моя миссис Пенденнис, я не хочу называть имен, но я видел, как в лучших лондонских кругах мужчины терпели невыносимые муки через своих безродных жен, как с ними переставали знаться, обрекая их на полный остракизм! Знаете, что сделала в прошлом году леди Снаппертон на своем dejeuner dansant {Завтраке с танцами (франц.).} после маскарада? Напрямик заявила лорду Брункеру, что он может возить к ней своих дочерей или присылать их в сопровождении какой-нибудь почтенной особы, но что леди Брункер она принимать не будет, - а та была дочерью аптекаря или еще кого-то в том же роде и, как выразился о ней Том Уэг, никогда не прибегала к помощи медицины, потому что и слова-то, такого не знала. Да боже мой, по сравнению с бесконечной пыткой мезальянса и общения с людьми из низких сословий боль своевременной разлуки пустяк, сударыня, сущий пустяк!
- Пустяк, - повторила Элен, чувствуя, что вот-вот рассмеется. Однако она подавила это желание, вспомнив, какое безмерное уважение ее покойный супруг питал к майору Пенденнису и его рассказам о великосветском обществе.
- К тому же эта злосчастная женщина на десять лет старше вашего безмозглого повесы. А что в таких случаях бывает, дражайшая? Вам я могу это сказать, пока мы одни: в лучшем обществе это оборачивается бедствием, сплошным бедствием. Скажем, входит в гостиную лорд Клодворти с супругой - боже милостивый, да каждый подумает, что это его мать. А лорд и леди Уиллоубенк? В свое время все знали, что это брак по любви. А он уже два раза вынимал ее из петли - пыталась повеситься из ревности к танцовщице, мадемуазель де Сент-Кюнегенд; и помяните мое слово, в третий раз старухе это удастся. Нет, сударыня, вы не живете в свете, как я; вы немножко романтичны и сентиментальны (вы и сами это знаете - женщины с такими огромными прекрасными глазами все таковы); предоставьте же это дело мне. Жениться на этой женщине? В восемнадцать лет жениться на тридцатилетней актрисе? Ха-ха! По мне, пусть лучше пошлет на кухню за кухаркой, да и ведет ее к алтарю.
- Я знаю, как опасны слишком ранние помолвки, - вздохнула Элен; и поскольку она в вышеприведенном разговоре произнесла такие слова не менее трех раз и мысль о долгих помолвках и неравных браках, видимо, очень ее угнетала, и поскольку, то, что мы имеем изложить, разрешит возможные недоумения иных читателей по поводу того, кто же есть маленькая "Пара, уже неоднократно появлявшаяся на этих страницах, - мы сочтем за благо пролить свет на эти обстоятельства в следующей главе.

^TГлава VIII,^U
в которой Пен дожидается за дверью, пока читателю разъясняют, кто есть
маленькая Лора

Итак, жил да был однажды некий молодой джентльмен, и приехал он из Кембриджского университета на летние вакации в деревню, где юная Элен Тислвуд жила со своей матерью, вдовой лейтенанта Королевского флота, убитого при Копенгагене. Сей джентльмен, его преподобие Фрэнсис Белл, приходился миссис Тислвуд племянником, а мисс Элен, следственно, - двоюродным братом, так что нет ничего удивительного в том, что он поселился у тетушки, жившей, надобно отметить, весьма скромно; там он и провел летние вакации, занимаясь с несколькими учениками, которые следом за ним тоже приехали в эту деревню. Мистер Белл был оставлен при одном из колледжей и известен всему университету своей ученостью и умением обучать студентов.
Обе его родственницы вскоре узнали, что джентльмен обручен и вступит в брак, как только колледж предоставит ему приход. Отец его нареченной был тоже священник, Белл в юности обучался у него на дому; тогда-то, проживая под кровом мистера Коучера, в возрасте всего лишь семнадцати или восемнадцати лет, восторженный юный Белл упал однажды к ногам мисс Марты Коучер, которой помогал собирать горох на огороде. И, стоя на коленях перед горохом и мисс Мартой, он поклялся ей в вечной любви.
Мисс Коучер была на много лет его старше, и сердце ее уже было изранено неоднократными разочарованиями. Из учеников ее отца трое позволили себе играть ее чувствами. Сосед-аптекарь поманил ее и бросил. Драгунский офицер, с которым она столько раз танцевала за два счастливых месяца, проведенные в Бате, где ее бабушка лечила свою подагру, в один прекрасный день бодро тряхнул головой и, оставив уздечку у нее в руке, ускакал прочь и не вернулся. Следует ли удивляться, что сердце Марты Коучер, уязвленное столькими стрелами черной неблагодарности, жаждало покоя? Она выслушала признания долговязого, благородного юноши весьма снисходительно и ласково, а когда он умолк, сказала: "Ах, Белл, вы слишком молоды, чтобы думать о таких вещах", - однако же дала понять, что и сама уделит им место в своих размышлениях. Она не могла сказать мистеру Беллу: "Я буду послушна маменькиной воле", - ибо мистер Коучер давно овдовел и, будучи погружен в ученые занятия, не мог, разумеется, взять на себя руководство столь хрупким и прихотливым предметом, как девичье сердце, так что мисс Марта вынуждена была обходиться без чьей-либо помощи.
О выводах, к коим пришла наша весталка, посовещавшись сама с собой, известила счастливого Белла прядь волос, перевязанная голубой ленточкой. Трижды ей уже доводилось отрезать по темно-рыжей кудряшке кому-то в подарок. Получатели их вероломно скрывались (хорошо, хоть волосы отрастали); и Марта, вручая сей знак любви простодушному юноше, имела полное основание присовокупить, что все мужчины - обманщики.
Однако э 6 был исключением из правила: Фрэнсис Белл оказался на удивление верным любовником. Когда ему настала пора ехать в колледж и пришлось осведомить мистера Коучера о положении дел, тот воскликнул: "Господи помилуй, а я и не подозревал, что тут происходит" (так оно, вероятно, и было, ведь он уже три раза попадался точно таким же образом), - и Фрэнсис отбыл в университет с твердым намерением добиться выдающихся успехов, дабы сложить их к ногам своей Марты.
Всегда помня об ожидающей его награде, он трудился, не жалея сил. Каждый семестр приносил ему отличия. Книги, полученные за лучшее сочинение, он отсылал старому Коучеру, а кубок за лучшее стихотворение адресовал мисс Марте. В положенное время он окончил курс одним из первых и был оставлен при своем колледже; и все эти годы он поддерживал с мисс Коучер нежнейшую переписку, заверяя девицу, что ей одной он обязан своими успехами (как оно, возможно, и было).
Но к тому времени, как его преподобию Фрэнсису Беллу, магистру искусств и преподавателю своего колледжа, исполнилось двадцать шесть лет, мисс Марте уже стукнуло тридцать четыре, и ни наружность ее, ни манеры, ни характер не улучшились с того далекого летнего дня, когда она обирала горох на грядках. А он, столь блестяще окончив курс, поостыл к своим занятиям, и в суждениях его и вкусах тоже поубавилось жара. Лучи солнца, озарявшие огород и мисс Марту, померкли, и оказалось, что несчастный Белл обручен - и подтвердил это собственноручно в сотнях писем - с грубой, сварливой, неотесанной женщиной, некрасивой и немолодой.
После одной из их многочисленных перебранок (в которых Марте представлялся случай блеснуть красноречием, почему она частенько их и затевала) Фрэнсис наотрез отказался привезти своих учеников в Берлидерс-Грин, где мистер Коучер был священником и где Белл обычно проводил лето; и тут-то ему пришло в голову уехать на вакации в деревню к тетке, которую он не видел много лет - еще с тех пор, как Элен была маленькой девочкой и любила забираться к нему на колени. И он приехал и поселился у них. Элен теперь была красивой молодой девушкой. Они прожили под одной кровлей почти четыре месяца - с июня по октябрь. Вместе гуляли на закате, встречались на утренней заре. Вечером, когда старушка дремала при свечах, они вдвоем читали одну книгу. Всему, что Элен знала, ее обучил Фрэнк. Она пела ему романсы и отдала ему свое сердце. История его была ей известна. Разве он что-нибудь скрывал? Разве не показал ей портрет своей невесты и, краснея от стыда, письма ее - раздраженные, требовательные, злые? Время шло. и им было все лучше друг с другом, все больше было в их отношениях доброты, доверия, жалости. И наконец настало октябрьское утро, когда Фрэнсис уехал к себе в Кембридж, и бедная девушка почувствовала, что сердце ее полетело следом за ним.
А Фрэнк от чудесных летних грез воротился к страшной действительности. С остервенением он дергал и натягивал державшую его цепь. Чего бы он не дал, чтобы разорвать ее! Как быть? Признаться во всем? Отдать свои сбережения женщине, с которой он связан, и молить о возвращении ему свободы? Но он медлил - еще есть время... он может не получить прихода еще много лет. Со своей кузиной он обменивался письмами, печальными и нежными; а невеста его, озлобленная, недовольная, ревнующая, горько (и небеспричинно) сетовала на то, как ее Фрэнсис к ней переменился.
Наконец все раскрылось. Фрэнсис и не пытался отрицать своей новой привязанности; он осыпал Марту упреками - за ее бешеный норов и вздорнее тиранство, а главное - за ее невежество и возраст.
В ответ она заявила, что ежели он не выполнит своего обещания, она предъявит его письма во все суды Англии - те самые письма, в которых он десять тысяч раз клялся любить ее до гроба; а потом, показав всему свету, какой ои изменник и клятвопреступник, покончит с собой.
Фрэнк еще раз свиделся с Элен, - схоронив мать, она жила тогда в компаньонках у старой леди Понтипул, - и во время этого свидания было решено, что ему следует исполнить свой долг; иными словами - сдержать обещание; иными словами - заплатить по векселю, который у него выманили жульническим путем; иными словами - сделать двух порядочных людей навеки несчастными. В этом оба они усмотрели свой долг, а посему расстались.
Место приходского священника освободилось скоро, слишком скоро; но когда Фрэнк Белл приступил к своим новым обязанностям, он был уже сед и сломлен жизнью. После свадьбы он получил от Элей письмо, начинавшееся "Дорогой кузен" и подписанное "преданная Вам". Она отослала ему его письма и прядь волос... почти всю. Оставшаяся прядка хранилась у нее в секретере и сейчас, когда она разговаривала с майором.
Белл прожил в своем приходе три, не то четыре года, а когда оказалось вакантным место полкового капеллана на острове Ковентри, тайно подал прошение о предоставлении этой должности ему и, получив согласие, сообщил об этом жене. Она стала перечить, как перечила всегда и во всем. Он злобно отрезал, что ей ехать не обязательно; тогда она поехала. На остров Ковентри Белл попал при губернаторе Кроули и очень подружился с этим джентльменом в последние годы его жизни. И там-то, через много лет после своей женитьбы и через пять лет после того, как он узнал о рождении сына Элен, у него родилась дочь.
Она не была дочерью первой миссис Белл - та умерла от островной лихорадки сразу же после того, как Элен Пенденнис и ее муж (которому Элен обо всем рассказала) известили Белла о рождении своего ребенка. "Я, значит, была стара? - прохрипела первая миссис Белл. - Стара и не ровня ей, так? А все-таки я не дала вам на ней жениться, мистер Белл, а заставила жениться на мне". И с тем испустила дух. Белл женился на дочери колониального чиновника, которую нежно любил. Но счастье в любви не было ему суждено; и после того как жена его умерла от родов, он тоже протянул недолго, успев перед смертью отослать свою дочку в Англию к Элен Пенденнис и ее мужу с просьбой не оставить сироту своим попечением.
Малютка прибыла в Фэрокс из Бристоля в черном платьице, под присмотром няньки из солдатских жен, расставаясь с которой она горько плакала. Но материнские заботы Элен быстро осушили ее слезы.
На шейке у нее был надет медальон с завитком волос, которые Элен когда-то - боже мой, как давно это было! - подарила бедному Фрэнсису, ныне упокоившемуся в могиле. Ребенок - вот все, что от него осталось, и Элен, добрая и любящая, всячески лелеяла завещанное ей сокровище. В своем предсмертном письме Белл сообщил, что зовут девочку Элен-Лора. Но Джон Пенденнис, хоть и взял ее в дом, не мог пересилить чувства ревности и угрюмо распорядился, чтобы ее называли именем ее матери, а не тем, первым именем, которое дал ей отец. Девочка боялась мистера Пенденниса до последнего дня его жизни, да и сама Элен только после смерти мужа осмелилась открыто выказывать ей свою любовь.
Вот так случилось, что Лора Белл стала дочерью миссис Пенденнис. И супруг ее, и его брат майор взирали на это не слишком благосклонно. Первому она напоминала о некоем эпизоде из прошлого его жены, с которым он волей-неволей примирился, но о котором предпочел бы забыть; а второй - что хорошего он мог в ней найти? Она не была родней ни его семье, ни какому-либо знатному дому и за душой имела всего-то две тысячи фунтов.
А теперь пусть войдет мистер Пен, хватит ему дожидаться за дверью.
Он заранее себя взвинтил, напряг все душевные силы для встречи со своим грозным дядюшкой. Убедив себя, что схватка предстоит жестокая, он твердо решил выдержать ее мужественно и достойно, дабы не уронить честь своего знатного семейства. Распахнув дверь, он вошел в гостиную с видом суровым и воинственным, вооруженный, так сказать, до зубов, с копьем наперевес и развевающимся плюмажем, и взгляд его, устремленный на противника, словно говорил: "Выходи, я готов".
Умудренный жизнью майор едва не расплылся в улыбке при виде надутой физиономии племянника. Старый ветеран тоже приготовился к бою: разведав, что вдова уже готова перейти на сторону неприятеля, и понимая, что юноша решил упорствовать и не склонен шутить, а значит, ни угрозы, ни слезные увещевания на него не подействуют, майор Пенденнис тотчас отбросил властную манеру, с добродушнейшей и натуральнейшей улыбкой протянул Пену обе руки, пожал его вялые пальцы и весело сказал:
- Ну, Пен, выкладывай все по порядку!
Элен такое великодушие пришлось как нельзя более по сердцу; зато бедного Пена оно смутило и разочаровало до крайности - ведь он настроил себя на трагедию, а тут сразу почувствовал, что его эффектный выход был просто смехотворен. Он густо покраснел от растерянности и уязвленного самолюбия. Он чувствовал, что вот-вот расплачется.
- Я... я только что узнал, что вы приехали, - пролепетал он. - Как... как в Лондоне, сезон уже в разгаре?
Пока Пен сглатывал слезы, майор с великим трудом удерживался от смеха. Оглянувшись, он подмигнул миссис Пенденнис, которая тоже понимала, что поведение Пена и трогательно и смешно. Не найдя, что сказать, она подошла и поцеловала сына, и Пен, вероятно, тоже умилился при мысли о ее доброте и покорности его желаниям. ("Оба хороши, - подумал опекун. - Если бы не я, она бы сейчас, поди, уже ехала с визитом к папаше этой девицы и везла бы ей свое благословение".)
- Полно, полно, - сказал он, не переставая улыбаться, - поменьше чувствительности, и давай-ка, Пен, расскажи мне все с самого начала.
Пен снова принял вид геройский и мрачный.
- Я могу рассказать только то, что уже написал вам, сэр. Я познакомился с прекрасной и добродетельной молодой леди, из очень хорошей семьи, хотя и обедневшей; я нашел женщину, которая, я это чувствую, составит счастье всей моей жизни; и никогда, никогда я не полюблю другую. Я знаю, она старше меня, знаю, что есть и еще трудности. Но мое чувство так сильно, что я не сомневаюсь: все эти трудности я преодолею, а она мне поможет. И она согласилась соединить свою судьбу с моей и принять мое сердце и мое состояние.
- А велико ли состояние, мой милый? - спросил майор. - Тебе кто-нибудь оставил наследство? Я-то думал, что у тебя нет ни шиллинга.
- Вы же знаете, - воскликнула миссис Пендепнис, - все, чем я владею...
"О, черт, да помолчите вы, сударыня!" - чуть не крикнул майор, однако сдержался, хоть и не без труда.
- Ну, разумеется, разумеется, - сказал он. - Вы чем угодно готовы для него пожертвовать. Это всем известно. Но тогда выходит, что это не свое, а ваше состояние Пен предлагает молодой леди и что он не прочь завладеть им уже в восемнадцать лет.
- Я знаю, что матушка ничего для меня не пожалеет, - сказал Пен, однако на лице его изобразилось беспокойство.
- Верно, милейший, но надобно рассуждать здраво. Пока твоя мать - хозяйка дома, она вправе сама выбирать себе гостей. Не кажется ли тебе, что раньше, нежели дарить ее дом через ее голову и переводить ее счет в банке на себя в угоду мисс... позабыл фамилию... мисс Костиган, тебе следовало хотя бы посоветоваться с матерью, как с одной из главных сторон в этой сделке? Ты видишь, я говорю с тобой без капли гнева, не напоминаю тебе, что по закону и по завещанию твоего отца ты еще три года обязан мне во всем повиноваться. Я говорю с тобой как мужчина с мужчиной, и я тебя спрашиваю: считаешь ли ты, что, раз мать готова для тебя на все, значит, ты вправе поступать с ней, как тебе заблагорассудится? Ты ешь ее хлеб, так не благороднее ли было бы, прежде нежели предпринять этот шаг, хотя бы из вежливости спросить ее разрешения?
Пен повесил голову: у него зародилась догадка, что поступок, которым он гордился как романтическим проявлением бескорыстного чувства, был, пожалуй, в высшей степени эгоистичным и безрассудным.
- Я был тогда слишком взволнован, - стал оправдываться Пен. - Я сам не знал, что делаю, что говорю (это была сущая правда). Но теперь слова сказаны, и я от них не отступлюсь. Нет, не могу отступиться и не хочу. Лучше умереть. И я... я не стану обременять матушку, - продолжал он. - Я буду работать. Пойду на сцену, будем играть вместе. Она... она говорит, что из меня вышел бы хороший актер.
- Но примет ли она тебя на таких условиях? - перебил его майор. - Допустим, что мисс Костиган само бескорыстие; только скажи по совести, не думаешь ли ты, что она отчасти потому столь благосклонно принимает твои ухаживания, что видит в тебе молодого человека знатного рода и с надеждами на будущее?
- Говорю вам, я скорее умру, нежели откажусь от своего слова, - промолвил Пен, сжимая кулаки.
- Да кто тебя просит, мой милый? - возразил невозмутимый опекун. - Ни один джентльмен не нарушит слова, если оно дано добровольно. Однако ты мог бы повременить. Ведь у тебя есть долг перед матерью, перед своим именем, наконец, передо мной как исполнителем воли твоего отца.
- Да, разумеется, - сказал Пен с чувством облегчения.
- Ну так вот, ты дал слово ей, так пообещай что-то и нам, хорошо?
- Что я должен пообещать?
- Что не женишься тайно - не предпримешь, скажем, поездки в Шотландию.
- Это был бы обман, - сказала Элен. - Пен никогда не обманывал свою мать.
Пен снова повесил голову, и на глазах у него выступили слезы стыда. Разве не обманывал он все это время любящую, доверчивую женщину, готовую для него на любые жертвы? Он протянул майору Пенденнису руку.
- Даю вам слово джентльмена, сэр, - сказал он. - Я не женюсь без согласия матушки. - И, бросив ей на прощанье взгляд, исполненный доверия и любви, юноша вышел из гостиной и удалился в свою комнату.
- Это ангел... ангел! - в увлечении воскликнула Элен.
- Порода сказывается, сударыня, - заметил деверь. - Хорошая порода и с той и с другой стороны. - Майор был весьма доволен успехом своей политики, - настолько доволен, что еще раз поцеловал у миссис Пенденнис обтянутые перчаткой кончики пальцев и, отбросив прямой грубоватый тон, которым говорил с племянником, стал томно растягивать слова, как всегда делал в минуты удовлетворенного тщеславия.
- Дорогая сестрица, - произнес он на самых учтивых нотах, - я и вправду, как видно, приехал не зря и, не хвалясь, скажу, что последний мой удар достиг цели. А знаете, что навело меня на эту мысль? Три года тому назад моя добрая приятельница леди Феррибридж вызвала меня к себе, - она была в страшной тревоге по поводу своего сына Гретна, - вы помните эту историю, - и умоляла меня воздействовать на молодого человека, не в меру увлекшегося дочкой шотландского священника, некоей мисс Мак-Тодди. Я убеждал, я заклинал их действовать с осторожностью. Но лорд Феррибридж был взбешен и решил употребить власть. Гретна молчал и дулся, и родители вообразили, будто победа за ними. Но что же оказалось? Молодые люди уже три месяца как были женаты, а лорд Феррибридж понятия об этом не имел. Вот почему я вынудил у нашего Пена это обещание.
- Артур никогда бы так не поступил, - сказала миссис Пенденнис.
- Не поступил - и на том спасибо, - возразил майор.
Будучи человеком осмотрительным и терпеливым, он пока не стал больше мучить бедного Пена в надежде, что время сделает свое дело и мальчик вскоре сам убедится в том, какую он совершил глупость. Приметив, сколь щепетилен его племянник в вопросах чести, он искусно играл на этой благородной струне и после обеда, сидя с Пеном за стаканом вина, рассуждал о необходимости во всем поступать открыто и честно и уговаривал его впредь поддерживать сношения с его прелестной знакомой (как он вежливо называл мисс Фодериигэй) если не с одобрения, то хотя бы с ведома миссис Пенденнис.
- Ведь ты себя губишь, Пен, - говорил майор с откровенностью, которая льстила юноше, а самому дипломату была удобна и выгодна. - Возможно, твоя матушка и согласится на этот брак. Ведь она исполняет все твои желания, стоит тебе как следует попросить; но имей в виду: радости это ей не доставит. Ты приведешь в дом женщину с подмостков провинциального театра, тем самым оказывая ей предпочтение перед одной из благороднейших английских леди. Да, твоя матушка примирится с таким выбором, но не воображай, что она будет вне себя от счастья. Между нами говоря, мне иногда казалось, что она мечтает выдать за тебя свою маленькую воспитанницу... как бишь ее... Флора, Лора? И я давно решил сделать все, что в моих силах, чтобы не допустить этого союза. Как я слышал, у этой девочки всего две тысячи фунтов. Сестра моя вынуждена соблюдать строжайшую экономию, чтобы содержать в приличном виде дом и обеспечивать тебе гардероб и воспитание, подобающие джентльмену; не скрою, я метил для тебя намного выше. С твоим именем и происхождением, при твоих способностях, надо полагать, недюжинных, и при том, каких людей я имею честь называть своими друзьями, - я мог бы устроить тебе отличное положение - положение, исключительное для молодого человека с такими ничтожно малыми средствами, - и я надеялся, что ты хотя бы попытаешься возвратить нашему имени его былую славу. Один путь уже преградила тебе излишняя мягкость твоей матушки, иначе ты мог бы дослужиться до генерала, подобно нашему доблестному предку, который сражался при Рамильи и Мальплакэ. Теперь я лелеял другие планы: мой знатный и добрый друг лорд Бэгвиг, сердечно ко мне расположенный, безусловно, не отказался бы прикомандировать тебя к своей миссии в Пумперникеле, и ты мог бы выдвинуться на дипломатическом поприще. Но прости меня, я напрасно возвращаюсь к этому предмету: чем можно помочь молодому человеку, если он в восемнадцать лет решил жениться на тридцатилетней женщине, которую взял из балагана на ярмарке... ну, если не из балагана, так из сарая? Это поприще для тебя закрыто. И двери в общество для тебя закрыты. Вот видишь, друг мой, на что ты себя обрек. Правда, ты можешь пойти по юридической части, - среди юристов, как я слышал, есть вполне достойные люди, женатые на своих кухарках; но это и все. Или же ты можешь навсегда зарыться здесь, в деревне (и майор безнадежно пожал плечами, с тоскою вспоминая Пэл-Мэл), где матушка твоя встретит будущую миссис Пенденнис без слова упрека; где соседи перестанут ездить к вам в гости и куда я сам, черт возьми, постараюсь наведываться как можно реже; я человек откровенный и скажу тебе без обиняков, что предпочитаю вращаться среди людей порядочных; где ты вынужден будешь довольствоваться дружбой фермеров из дворян, которые и пьют-то один разбавленный ром; и влачить существование молодого мужа при старой жене, которая если и не поссорится с твоей матушкой, то, во всяком случае, лишит ее положения в обществе и вовлечет в тот сомнительный круг, к которому и ты поневоле примкнешь. Мое дело сторона, милейший. Я на тебя не сержусь. Мне твое падение не повредит, только что отнимет последнюю надежду дождаться того дня, когда моя семья снова займет подобающее ей место. Пострадает только твоя мать и ты сам. И обоих вас мне жаль от души. Передай-ка мне кларет: это из тех бутылок, что я когда-то прислал твоему покойному отцу; помню, я купил его на распродаже имущества бедного лорда Леванта. Но, конечно, - добавил майор, пробуя вино на язык, - раз ты дал обещание, ты и сдержишь его, как честный человек, пусть даже оно окажется для тебя роковым. Только еще раз прошу тебя, мой милый, пообещай и мне, что ничего не предпримешь тайком, что не оставишь занятий науками, а свою прелестную знакомку будешь навещать с приличными промежутками. Ты часто к ней пишешь?
Пен, покраснев, подтвердил, что писал к ней.
- Верно, стихи? И прозу тоже? Было время, я и сам баловался стихами. Помню, когда я только вступил в военную службу, я для всех товарищей по полку сочинял стихи; иногда получалось очень мило. Еще недавно я беседовал с моим старым другом генералом Хоблером: в 1806 году, когда мы стояли на мысе Доброй Надежды, я набросал для него несколько строк - так поверишь ли, он их до сих пор помнит от слова до слова: старый мошенник пускал их в ход не раз и не два, он даже проверил их на миссис Хоблер - а за ней дали шестьдесят тысяч фунтов. Так, значит, ты писал стихи, Пен?
Пен снова покраснел и подтвердил, что, точно, писал стихи.
- А отвечает твоя красавица стихами или прозой? - спросил майор, поглядывая на племянника с очень странным выражением, словно говоря: "О, святая простота! Мозес и зеленые очки!"
Пен снова покраснел и признался, что она к нему писала, только не стихами, и тут же прижал левым локтем боковой карман, что майор, этот стреляный воробей, не преминул заметить.
- Письма, я вижу, при тебе, - сказал он, кивая Пену и указывая на собственную грудь (простеганную до очень мужественного вида заботами мистера И. Штульца). Ладно уж, чего там. А я бы охотно взглянул на них одним глазком.
- Да я... - начал Пен, крутя между пальцами стебельки от клубники. - Я... - Но фраза эта осталась незаконченной; ибо смущенная физиономия Пена была так уморительна, что майор, не в силах больше сдерживаться, громко расхохотался, а глядя на него, Пен и сам покатился со смеху.
В таком веселом расположении духа они и ввалились в гостиную к миссис Пенденнис. Она еще из-за двери с удовольствием прислушивалась к их смеху.
- Ах ты хитрец! - сказал майор, кладя руку на плечо юноше, а другой шутливо похлопывая его по карману. Там и правда захрустела бумага. Пен обрадовался... загордился... возликовал... Одно слово - слюнтяй!
За чаем оба держались превесело. Любезность майора не знала границ. Никогда еще он не пил такого вкусного чая, а такого хлеба нигде, кроме как в деревне, и не бывает. Он упросил миссис Пенденнис спеть им романс. Потом захотел послушать Пена и не мог налюбоваться красотой его голоса; велел ему принести рисунки и карты и расхвалил их как свидетельство исключительных способностей; отметил, что французское произношение у Пена отличное, словом, льстил простодушному юноше с великим искусством, как поклонник - своей возлюбленной. И когда настало время спать, мать и сын разошлись по своим комнатам, совершенно очарованные добротой майора.

У себя в спальне Элен, вероятно, как всегда, сотворила молитву; Пен же, перед тем как уснуть, перечитал письма Эмили, точно и без того не знал их наизусть. Надобно заметить, что этих посланий было всего три, и чтобы запомнить их содержание, не требовалось особенных усилий.

В письме э 1

"Мисс Фодерингэй шлет мистеру Пенденнису привет и признательность и от имени своего папеньки и своего собственного имеет честь благодарить его за _восхитительнейшие подарки_. Их будут _бережно хранить_; и мисс Ф. и капитан К. никогда не забудут, какой _дивный вечер_ они провели в _прошедший вторник_".

Письмо э 2 гласило:

"Дорогой сэр, в будущий вторник мы собираем за своим _скромным столом к раннему чаю_ несколько _близких друзей_, и я по этому случаю надену _восхитительный шарф_, который вместе с _дивными стихами_, при нем присланными, я буду _хранить как зеницу ока_; и папаша просит меня передать, что будет счастлив, ежели Вы почтите своим присутствием "сей праздник разума, общенье душ", так же как искренне Вам признательная - _Эмили Фодерингэй_",

Письмо э 3 было несколько более секретного свойства и показывало, что дело значительно продвинулось:

"Ваше вчерашнее поведение _непростительно_. Почему Вы не дождались меня у театра? Папаша не мог проводить меня по причине глаза: он в воскресенье вечером зацепился за ковер на лестнице и упал. Я видела, Вы весь вечер смотрели на мисс Дигл. Вы были _так очарованы_ Лидией Ленгвиш, что на Джулию и не взглянули. Я _так сердилась_, что чуть не задушила Бингли. В пятницу я играю _Эллу Розенберг_. Вы придете? _Мисс Дигл тоже участвует_. - Ваша Э. Ф."

Эти три письма мистер Пен время от времени перечитывал во всякие часы дня и ночи и прижимал их к сердцу с восторгом и жаром, каких, несомненно, заслуживали столь замечательные сочинения. Не менее тысячи раз он поцеловал надушенную атласную бумагу, освященную рукой Эмили Фодерингэй. Это было все, что он получил за свою страсть и огонь, клятвы и уверения, рифмы и метафоры, бессонные ночи и неотвязные мысли, страдания, сомнения и страхи. Ради этого ослепленный юноша поставил на карту все, что имел: подписался на сотнях векселей, отдав свое сердце "предъявителю"; связал себя на всю жизнь, а взамен получил ломаный грош. Ибо мисс Костиган была девица столь благонравная и столь отменно собой владела, что ей и в голову бы не пришло дать больше и сокровища своей любви она приберегала до того дня, когда сможет оделить ими своего избранника с благословения церкви.
Но мистер Пен был доволен и тем, что имел; он еще раз с упоением перечитал свои три письма и отошел ко сну в полном восторге от доброго лондонского дядюшки, который, конечно же, со временем уступит его желаниям, короче - в идиотском состоянии полного довольства собой и всем на свете.

^TГлава IX,^U
в которой майор открывает кампанию

Всякий, кто сподобился доступа в избранные круги общества, вынужден будет признать, что жертва, на которую пошел майор Пенденнис, свидетельствовала о необыкновенном его великодушии и родственной привязанности. Он махнул рукой на Лондон в мае - на газеты по утрам - дневные паломничества из клуба в клуб - конфиденциальные визиты к знатным леди - верховые прогулки в Хайд-парке, обеды, кресло в опере, субботние и воскресные вылазки в Фулем или Ричмонд, большие приемы, где можно удостоиться поклона милорда герцога или милорда маркиза, а наутро прочесть свое имя в светской хронике "Морнинг пост", и не столь пышные, но тем более уютные и восхитительные сборища в тесном кружке избранных, - от всего этого он отказался ради отшельнической жизни в скромном деревенском доме, где все его общество составляли скудоумная вдова с балбесом-сыном, недотепа-учитель и десятилетняя девочка.
Он пошел на это, и жертва его была тем огромнее, что мало кто знал, сколь она велика. Письма ему пересылали в Фэрокс, и он со вздохом показывал Элен бесконечные приглашения. Он строчил отказ за отказом - то было зрелище прекрасное и трагическое... по крайней мере, для тех, кто способен был оценить все печальное величие его самопожертвования. Элен не была на это способна, - благоговение, с каким майор поминал придворный адрес-календарь, и всегда-то вызывало у нее улыбку; зато юный Пен с почтением читал имена и титулы, которые его дядюшка выводил на своих ответных письмах, а истории из жизни великосветского общества выслушивал с неизменным интересом и сочувствием.
Вместительная память старшего Пенденниса была битком набита такими увлекательными историями, и он, не скупясь, угощал ими Пена. Он помнил имена и родословные всех, кто включен в "Книгу пэров", а также их родственников.
- Милый мой, - говаривал он с проникновенной искренностью и серьезностью, - поверь, что чем раньше ты начнешь заниматься генеалогией, тем лучше; очень тебе советую ежедневно почитывать Дебретта. Не столько часть историческую (ибо родословные, между нами говоря, часто недостоверны, и мало найдется семей с такой ясной линией, как у нас), сколько описание браков и семейных связей. Мне известны случаи, когда незнание этого важного предмета стоило человеку его карьеры. Да вот, только в прошедшем месяце, на обеде у милорда Хобаноба, один молодой человек, не так давно принятый в нашем кругу, некий мистер Сосунок (он, кажется, даже написал какую-то книгу), весьма неуважительно отозвался об адмирале Баусере в том смысле, что он готов служить любому министру. А кто бы, ты думал, сидел рядом с мистером Сосуноком и напротив него? Рядом с ним сидела леди Грампаунд, дочь Баусера, а напротив - лорд Грампаунд - его зять. Молодой человек знай отпускал шуточки по адресу адмирала, воображая, что очень всех веселит, но ты можешь себе представить, что испытывала леди Хобаноб, - да что леди Хобаноб, все благовоспитанное общество, собравшееся за столом, - когда этот несчастный intru {Втируша (франц.).} так себя конфузил. Уж он-то больше не будет обедать на Саутстрит, можешь мне поверить.
Такими речами майор развлекал племянника, когда проделывал свой двухчасовой моцион на террасе перед домом либо когда они вместе сидели после обеда за вином. Он сетовал, что сэр Фрэнсис Клеверинг после женитьбы не поселился в своем поместье, которое могло бы стать средоточием лучшего местного общества. Он сокрушался, что лорд Эйр не живет в деревне - не то он, майор, мог бы представить ему Пена. "У него есть дочери, - говорил майор. - Как знать? Ты мог бы жениться на леди Эмили или на леди Барбаре Трехок. А впрочем, мечтать теперь поздно. Ты сам избрал свою долю, мой бедный мальчик, винить тебе некого".
Юный Пенденнис внимал ему жадно, как Дездемона - мавру. На бумаге такие басни не столь интересны, как услышанные изустно; но в душе юного Пена рассказы майора о великом Георге, о герцогах королевской крови, о государственных деятелях и знаменитых красавицах тех дней будили смутное удивление и тоску; и разговоры с опекуном, непонятные и утомительные для бедной миссис Пенденнис, никогда ему не наскучивали.
Нельзя сказать, чтобы новый наставник и друг мистера Пена просвещал его в самых возвышенных предметах или толковал эти предметы самым возвышенным образом. По в последовательности ему нельзя было отказать. Его нравственные правила, возможно, не сулили человеку особенного счастья в загробной жизни, зато были рассчитаны на успешное продвижение в жизни земной; к тому же следует помнить и другое: майор ни на минуту не сомневался в том, что его взгляды - единственно правильные, а поведение - безупречно добродетельное и порядочное. Словом, он был, что называется, человек благородный и жил с открытыми глазами. Жалея своего молокососа-племянника, он хотел немножко раскрыть глаза и ему.
Так, например, проживая в деревне, старый холостяк не пропускал ни одной службы в церкви. "В Лондоне это не имеет значения, Пен, - объяснял он. - Там в церковь ходят женщины, а отсутствия мужчин никто не замечает. Но когда дворянин находится sur ses terres {В своем поместье (франц.).}, он должен подавать пример окрестным жителям; думаю, что, если бы мне медведь на ухо не наступил, я бы даже стал петь. Герцог Сент-Дэвид, с которым я имею честь быть знакомым, тот всегда поет у себя в имении, и поверь, впечатление это производит отличное. Здесь ты - персона. Пока Клеверинг в отсутствии, ты - первый человек в приходе; во всяком случае, не хуже других. Сумей ты разыграть свои карты, ты мог бы представлять город в парламенте. Твой покойный отец непременно был бы избран, если бы не скончался так рано. И для тебя этот путь открыт. Но, конечно, не в том случае, ежели ты женишься на девице, пусть очаровательной, с которой никто не захочет знаться. Что ж, мой милый, оставим эту неприятную тему". Но, оставив эту тему один раз, майор Пенденнис в тот же день возвращался к ней еще раз десять, и суть его речей неизменно сводилась к тому, что Пен себя губит. Не так уж трудно лестью и лаской внушить простодушному юноше, что он - исключительная личность.
Как уже было сказано. Пен слушал дядюшку с превеликим удовольствием. Речи капитана Костигаиа потеряли для него всякую прелесть, и мысль о пьяненьком тесте наполняла его ужасом. Как сможет он познакомить этого человека, небритого, пропахшего пуншем, со своей матерью? Даже когда дело касалось Эмили, расспросы безжалостного опекуна сильно его смущали. "Она получила светское воспитание?" Пен был вынужден ответить, что нет. "Она умна?" Как сказать, она далеко не глупа, но особенно умной ее назвать нельзя. "Интересно бы взглянуть на ее письма". Тут Пен признался, что писем у него всего три, - те самые, о которых мы упоминали, - и что кто - не более как обычные ответы или приглашения.
- Она-то особа осторожная, - сухо заметил майор. - Она старше тебя, мой бедный мальчик. - После чего стал смиренно просить прощения, умоляя Пена не сердиться на старого дядюшку, который только печется о чести семьи, ибо Артур при малейшем намеке на двуличие мисс Костиган весь вспыхивал от негодования и клялся", что никому не позволит отзываться о ней непочтительно и что никогда, никогда ее не оставит.
Он твердил это своему дяде и домочадцам, а также, не скроем, очаровательной мисс Фодерингэй и ее милейшему родителю, у которых по-прежнему бывал. Мисс Эмили встревожилась, когда узнала о приезде Пенова опекуна, и справедливо заподозрила майора во враждебных намерениях. "Теперь вы, верно, покинете меня, мистер Артур. Ваш важный родственник недаром приехал из Лондона. Он вас увезет, и вы забудете свою бедную Эмили!"
Забыть ее! В присутствии мисс Раунси, коломбины и закадычной подруги Эмили, в присутствии самого капитана Пен клялся, что никогда и не посмотрит на другую женщину, кроме своей обожаемой мисс Фодерингэй; и капитан, поднимая взор к рапирам, висевшим на стене в той комнате, где они с Пеном занимались фехтованием, свирепо заявлял, что не поздоровится тому, кто вздумает играть чувствами его ненаглядного дитяти; но он никогда не поверит, что Артур, которого он любит, как родного сына, которого и называет сыном, способен на поступок, столь противный понятию о чести и человечности.
Закончив свою речь, он подошел и обнял Пена. Одной грязной ручищей он прижимал его к груди, другой утирал глаза. Артур содрогнулся в его объятиях и представил себе дядюшку. Сегодня будущий тесть показался ему особенно потрепанным и неопрятным; и спиртным от него пахло сильнее обычного. Как познакомить такого человека с матерью? Он с ужасом вспомнил, что в письме к Костигану (со вложением фунта стерлингов, который сему достойному джентльмену потребовался на короткое время) сам выражал надежду, что когда-нибудь будет подписываться "Ваш любящий сын _Артур Пенденнис_". В тот день он был рад уехать из Чаттериса - от мисс Раунси, наперсницы; от пьяненького тестя; даже от божественной Эмили. "Ах, Эмили, Эмили! - мысленно восклицал он, скача домой на Ребекке. - Тебе неведомо, чем я жертвую ради тебя, такой холодной, осторожной, недоверчивой!"
Всякий раз как Пен бывал в Чаттерисе, это становилось известно майору Пендепнису. Верный своему замыслу, майор ни в чем не стеснял племянника; но юноша чувствовал, что глаз опекуна постоянно за ним следит; он испытывал неловкость и стыд при мысли о неизбежной исповеди, которой как-то само собой заканчивались их вечерние разговоры, и поэтому уже не так часто отправлялся вздыхать у ног своей чаровницы, как бывало до приезда дядюшки. Его-то нечего было и пытаться обмануть такими сказками, как обед у Сморка или занятия греческими переводами с Фокером; возвращаясь домой после очередного визита, Пен чувствовал, что все знают, откуда он явился, и в гостиную, где его мать и опекун читали либо играли в пикет, входил повесив голову, как провинившийся школьник.
Однажды, когда он, чтобы попасть в Чаттерис, прошел полмили до ближайшей харчевни, где "Конкурент" менял лошадей, ему поклонился с империала какой-то человек: то был Морган, лакей его дяди; он сказал, что послан в город с поручением, а в дилижанс сел у ворот Фэрокса. Возвращался мистер Морган, как и Пен, на "Сопернике", так что юноша в оба конца имел приятного попутчика. Дома ничего не было сказано. По всей видимости, ему предоставлялась полная свобода; и, однако, его не покидало смутное ощущение, что его сторожат и не спускают с глаз, даже когда он скрывается у своей Дульцинеи.
Нельзя сказать, чтобы Пен тревожился без причины: его опекун усердно собирал сведения о нем и его прелестной знакомке. Скрытный и ловкий мистер Морган, надежный лондонский слуга, несколько раз побывал в Чаттерисе и навел кое-какие справки касательно истории и образа жизни капитана и его дочери. Он как бы мимоходом расспросил лакеев, конюхов и завсегдатаев "Джорджа" и выведал у них то немногое, что они знали о капитане. Почетом он там, видимо, не пользовался. Лакеи не видели от него ни гроша и имели распоряжение не подавать бедняге напитков, ежели платить не обязывался кто-нибудь другой. Он подолгу слонялся в кофейне, ковыряя в зубах и просматривая газеты, а если кто из знакомых приглашал его пообедать, то не отказывался.
От денщиков в казармах мистер Морган узнал, что капитан напивался там так часто и вел себя так безобразно, что полковник Франт не велел пускать его в офицерское собрание. Затем неутомимый Морган свел знакомство со статистами театра и их тоже порасспросил, сидя за сигарой и пуншем: все в один голос подтвердили, что Костиган беден и привержен к вину, что он совсем опустился и у всех клянчит денег взаймы. Но о мисс Фодерингэй никто не мог сказать худого слова: ходили даже слухи, что отец ее не раз проявлял свою храбрость по отношению к тем, кто позволял себе с нею вольности. В театр ее неизменно провожает отец: он охраняет ее, даже будучи мертвецки пьян; и наконец мистер Морган, уже по личным впечатлениям, сообщил, что актриса она первый сорт, а женщина, на его взгляд, очень даже авантажная.
Все эти сведения миссис Крид, служительница при соборе, подтвердила пастору Портмену, который самолично ее допросил. Миссис Крид отозвалась о своей жиличке вполне одобрительно: к ней никто не ходит, разве что подруги из театра; капитан, бывает, напивается и не всегда вовремя платит за квартиру, но когда деньги есть, то платит, только не он, а мисс Фодерингэй. После того как молодой человек из Фэрокса стал учиться фехтованию, появились и еще ученики, из казарм; вот хоть сэр Дерби Дубе, который дружит с мистером Фокером, тем, что приезжает из Бэймута в коляске цугом. Но мисс Ф. редко присутствует на уроках, а все больше проводит это время внизу, у миссис Крид.
Майор и пастор, часто совещавшиеся между собой, отнюдь не радовались, получая эти сведения. Майор Пенденнис открыто высказывал свое разочарование, и служитель церкви, думается нам, тоже огорчался, что не может бросить тень на репутацию бедной мисс Фодерингэй.
И про самого Пена миссис Крид, как на грех, говорила только хорошее: "Чуть он на порог, - рассказывала эта добрая женщина, - она и зовет либо меня, либо кого из детей. Да еще скажет: миссис Крид, голубушка, прошу вас, не выходите из комнаты, пока этот молодой человек у меня. Я сколько раз замечала: он-то, бедняжечка, ждет не дождется, когда я уйду, а потом все норовил заходить, когда в соборе служба, ну и меня, само собой, дома нет; но тогда у нее либо кто из моих сынишек, либо этот старичок сидит, мистер Бауз, что ее обучает, либо барышня из театра забежит.
Все это было правдой: сколько бы мисс Эмили ни поощряла Пена до того, как он объяснился, - с тех пор она вела себя до крайности осмотрительно, и бедный малый мог только злиться на ее неприступную холодность.
Майор со вздохом подытожил положение дел.
- Будь это мимолетная связь - куда ни шло, - так сказал этот превосходный человек. - Молодость, надобно перебеситься и все такое. Но добродетельная любовь - это, черт побери, скверно. А все плод женского воспитания, - голова набита романтическими бреднями, и вот вам, пожалуйста.
- Позвольте вам заметить, майор, - возразил пастор, - что в ваших суждениях очень уж сказывается светский дух. Ничто не может быть желательнее для Пена, нежели добродетельная любовь к молодой девице одного с ним звания и с достаточными средствами, - о нынешнем его увлечении я, разумеется, скорблю не менее вашего. Будь я его опекуном, я бы приказал ему отступиться.
- И добились бы того, что он завтра же пошел бы под венец. Он обещал нам не торопиться, и мы можем сделать одно - как можно умнее использовать эту отсрочку.
- Знаете что, майор, - сказал пастор в конце этого разговора, - я, конечно, не театрал, но, может быть, нам с вами сходить посмотреть ее?
Майор рассмеялся: он жил в Фэроксе уже две недели и почему-то сам до этого не додумался.
- С удовольствием! Ведь она пока не моя племянница, а мисс Фодерингэй, актриса, и мы, если заплатим за билеты, имеем такое же право посмотреть ее, как и прочая публика.
И вот, в один из дней, когда Пен обедал дома и обещал провести вечер с матерью, оба почтенных джентльмена укатили в Чаттерис в пасторовой коляске и до представления успели по-холостяцки пообедать у "Джорджа".
В кофейне сидело еще только два посетителя: офицер из расквартированного в Чаттерисе полка и молодой человек, которого лицо показалось пастору знакомым. Однако наши друзья не стали вступать с ним в разговор, но поспешили в театр. Играли опять "Гамлета". Шекспир был сороковым догматом веры доброго доктора Портмена, о чем он почитал своим долгом публично заявлять по меньшей мере раз в год.
Мы уже имели случай описать это представление и упомянуть, что точно так же мисс Фодерингэй играла Офелию из вечера в вечер. Оба пожилых джентльмена смотрели на нее с необычайным интересом, думая о том, как юный Пен опутан ее чарами.
- Черт возьми, - процедил сквозь зубы майор, когда она, в ответ на вызовы, склонялась в реверансах перед немногочисленной публикой, - у мальчишки губа не дура.
Пастор хлопал ей добросовестно и громко.
- Она и в самом деле очень искусная актриса, - сказал он. - и, должно сознаться, майор, отнюдь не лишена привлекательности.
- Вон тот офицерик вполне с вами согласен, - отвечал майор Пенденнис, указывая на драгуна, которого они видели в кофейне: сидя в первой ложе, у самой сцены, он рукоплескал восторженно и усердно. "И она поглядывает на него весьма ласково, - подумал майор. - Но это уж у лих так водится". И, сложив свой изящный лорнет, он сунул его в карман, словно на этот вечер насмотрелся достаточно. Пастор, конечно, тоже не предложил остаться на водевиль, так что они встали и вышли из театра. Пастор воротился к миссис Портмен, гостившей в ту пору у жены настоятеля, а майор задумчиво побрел к "Джорджу", где заранее снял комнату на ночь.

^TГлава X^U
Лицом к лицу с неприятелем

Мистер Морган, верный слуга майора Пенденниса, поджидал своего барина у дверей гостиницы и, когда майор уже взял было свечу, чтобы подняться к себе, остановил его с обычным своим видом почтительного заговорщика.
- Может, заглянете в кофейню, сэр? Там сидит один молодой джентльмен, так вам бы желательно его повидать.
- Как, мистер Артур приехал? - спросил майор, закипая гневом.
- Никак нет, сэр, это его приятель, мистер Фокер, сэр. Сын леди Агнес Фокер, сэр. Он с самого обеда спал в кофейне, сэр, а вот только что звонил, чтобы ему подали кофе. Я и подумал, что вам, стало быть, захочется с ним поговорить, - закончил лакей, отворяя дверь в кофейню.
Майор вошел; мистер Фокер и правда сидел там одинодинешенек. Он тоже думал пойти в театр, но после сытного обеда глаза у него стали слипаться, и он, забравшись с ногами на скамью, променял радости театрального искусства на крепкий сон. Майор еще только думал, как бы обратиться к молодому человеку, но тот сам разрешил его сомнения.
- Вечерней газетой не интересуетесь, сэр? - сказал мистер Фокер, как всегда, общительный и любезный; и, взяв со стола "Глобус", протянул его майору.
- Очень вам признателен, - отвечал майор с благодарным поклоном и улыбкой. - Если я правильно уловил семейное сходство, я имею удовольствие говорить с мистером Генри Фокером, сыном леди Агнес Фокер? Я счастлив числить миледи среди моих знакомых, а в вас, сэр, сразу узнаешь черты Рошервиллей.
- Ох, прошу прощенья, - сказал мистер Фокер. - Я вас принял за... - Он чуть не сказал "за торговца", но вовремя осекся и добавил: - С кем имею честь?
- С родственником вашего школьного товарища Артура Пенденниса, который часто упоминал о вас в самых лестных выражениях. Я - майор Пенденнис; возможно, и вы обо мне слышали. Вы позволите мне попить содовой за вашим столом? Я имел удовольствие сиживать за столом у вашего дедушки.
- Сэр, я почту за счастье... - учтиво отвечал мистер Фокер. - Так вы, значит, Артуров дядюшка?
- И опекун, - добавил майор.
- Он славный малый, - сказал мистер Фокер.
- Рад слышать о нем такое мнение.
- И с головой. Я-то с детства был глупый, только понимаете, сэр, умного человека я всегда распознаю, и я умных люблю.
- Ваши слова - свидетельство хорошего вкуса и скромности, - сказал майор. - Артур неоднократно поминал о ваших талантах.
- Ученье мне не дается, - откровенно признался мистер Фокер, мотая головой. - Этого я никогда не мог - Пенденнис-то мог, он за половину класса уроки готовил - а все-таки... надеюсь, вы, как его опекун, на меня не посетуете... должен сказать, что он порядочный растяпа.
Так майор оказался вовлеченным в конфиденциальный разговор, чрезвычайно для него интересный.
- Чем же Артур растяпа? - осведомился он с улыбкой.
- Да понимаете, - отвечал Фокер, хитро ему подмигнув (он бы не постеснялся подмигнуть и самому герцогу Веллингтону), - Артур растяпа... как бы это сказать... в рассуждении женщин.
- Не он первый, дорогой мистер Гарри, - сказал майор. - Кое-что я об этом слышал, но прошу вас, продолжайте.
- Да видите ли, сэр, отчасти это я виноват. Мы как-то пошли в театр, а Пен как увидел мисс Фодерингэй... настоящая ее фамилия Костиган... так сразу обалдел (она и правда красотка). А на следующее утро я его познакомил с генералом - это мы так зовем ее отца, - он просто старый проходимец, а уж пьет!.. И Пен повадился к ним ходить. Он в нее по уши влюбился... да что там влюбился, предложил руку и сердце! - И мистер Фокер так стукнул ладонью по столу, что зазвенела посуда.
- Как? Вам тоже это известно? - удивился майор.
- А как же? И не мне одному. Мы только вчера об этом говорили в офицерском собрании и все дразнили Дерби Дубса, прямо до белого каления его довели. Сэр Дерби Дубе, вы его знаете? Мы с ним нынче обедали, а потом он пошел в театр. Да, я теперь вспомнил - когда вы шли обедать, мы как раз стояли в дверях и курили.
- Я знавал его отца, сэра Томаса Дубса, когда он еще не был баронетом; он проживал на Кавендиш-сквер и был лейб-медиком королевы Шарлотты.
- Сынок-то быстро профинтит его денежки, это вы мне поверьте, - заметил мистер Фокер.
- А сэр Дерби Дубс тоже soupirant? {Вздыхатель (франц.).} - спросил майор с радостным предчувствием.
- Ну еще бы! Мы его зовем Понедельник-среда-пятница, а Пена - Вторник-четверг-суббота. Но не подумайте ничего дурного, сэр. Нет, нет! Мисс Фодерингэй девица не промах. Она их подзуживает друг на дружку. Понимаете - одна рыбка сорвется, так, может, другая поймается.
- А вы и сами малый не промах, мистер Фокер, - рассмеялся майор.
- Премного благодарен, сэр, чего и вам желаю, - отвечал невозмутимый Фокер. - Я не умен, допустим; по хитрости мне не занимать стать; послушать моих друзей, так я кое-что соображаю. Может, мне и для вас что-нибудь сообразить, сэр?
- А знаете, - сказал обрадованный майор, - вы и в самом деле можете оказать мне большую услугу. Вы человек светский, с таким приятно иметь дело. И мне нет нужды вам объяснять, что дурацкая история, в которую впутался Артур, доставляет нашей семье очень мало радости.
- Само собой, - сказал мистер Фокер, - родство не из лучших. Многовато пива, как распивочно, так и на вынос. Ирландцев просят не беспокоиться. Так я вас понял?
Майор подтвердил, что именно так, а затем принялся расспрашивать своего нового знакомого о милой семейке, с которой его племянник задумал породниться, и вскоре узнал немало интересных подробностей касательно династии Костиганов.
Отдадим справедливость мистеру Фокеру - о нравственных устоях мистера и мисс Костиган он отозвался вполне благоприятно.
- Понимаете, сэр, - сказал он, - генерал большой любитель выпить, и ежели бы я хотел надежно поместить деньги, то не выбрал бы для этого его карман; но дочку свою он блюдет строго, и ни он, ни она не потерпят никаких интрижек. Про ухаживания Пена говорит вся труппа, а я об этих разговорах узнаю от одной девицы, которая была ее закадычной подругой, - я иногда захожу к ее родителям на чашку чаю. Мисс Раунси говорит, что сэр Дерби Дубе обхаживает мисс Фодерингэй уже давно, с тех пор, как их полк здесь стоит; но тут появился Пен и оттер его, и баронет так рассвирепел, что сам чуть не сделал ей предложения. К слову сказать, очень жаль, что не сделал: вот тогда мы бы посмотрели, за которого ухватилась бы мисс Фодерингэй.
- Так я и думал, - сказал майор. - Вы мне доставили огромное удовольствие, мистер Фокер. Жаль, что я не познакомился с вами раньше.
- А я не хотел навязываться. Не спрашивают, так я и молчу, ну, а если спросят, почему не сказать. Я слышал, ваш слуга подъезжал к моему лакею, да только я и сам ничего толком не знал, пока мисс Фодерингэй и мисс Раунсп не повздорили из-за страусовых перьев, ну а уж тут мисс Раунси мне все рассказала.
- Та особа, сколько я понимаю, поверяла мисс Раунси все свои тайны?
- Совершенно верно. Мисс Раунси вдвое умнее и образованная, а мисс Фодерингэй разве что читать умеет.
- Она умеет и писать, - сказал майор, вспомнив, как Пен прижал руку к карману.
Фокер злорадно хихикнул.
- Письма за нее писала Раунси, все до одного; а теперь они поссорились, так она и не знает, как ей быть дальше. У мисс Раунси очень красивый почерк, а та ужас какие каракули выводит, и в каждом слове ошибка, если Бауза нет поблизости. Раунси ей даже прописи составляла, у Раунси почерк на диво.
- Полагаю, он вам хорошо знаком, - лукаво заметил майор, и в ответ Фокер опять подмигнул ему.
- Мне бы очень пригодился образчик ее почерка,продолжал майор. - Вы, верно, могли бы меня им снабдить?
- Это уж было бы нечестно, - возразил Фокер. - Мисс Фодерингэй, может быть, пишет не так уж плохо, только вот первое письмо она просила написать мисс Раунси, и так оно и пошло. Пока они в ссоре, писем больше не будет, вот увидите.
- Надеюсь, они никогда не помирятся, - сказал майор, на этот раз вполне искренне. - Вы, сэр, как светский человек, не можете не понимать, сколь роковым для будущности моего племянника окажется задуманный им шаг и сколь велико наше желание освободить его от слова, которым он себя связал.
- Да, это он влопался, - сказал мистер Фокер. - Я видел его стихи: Раунси их переписывала. И знаете, что я тогда подумал? Чтобы я когда-нибудь послал женщине стихи? Ну, лет, шалишь!
- Он свалял дурака, это случалось с порядочными людьми и раньше. Как нам раскрыть ему глаза и излечить его от этой дури? Я уверен, вы не откажетесь помочь нам вызволить славного юношу из сети, которой его оплели эти двое. Сдается мне, что дочка стоит папаши: ведь о любви с ее стороны не может быть и речи?
- Какая там любовь! Если б Пена не ждали две тысячи годовых, когда он достигнет совершеннолетия...
- Что? - вскричал изумленный майор.
- Две тысячи годовых, разве не так? А генерал уверяет...
- Друг мой! - взвизгнул майор с горячностью, какую он редко выказывал. - Благодарю вас, благодарю... Теперь я начинаю кое-что понимать. Две тысячи! Да у его матери всего-то дохода пятьсот фунтов в год. Она вполне может дожить до восьмидесяти лет, а кроме того, что она ему дает, у Артура нет ни единого шиллинга.
- Он, значит, не богат? - спросил Фокер.
- Клянусь честью, не богаче, нежели как я вам сказал.
- А вы сами ничего ему не оставите?
Все средства, какие майор мог наскрести, он вложил в ренту и, разумеется, не собирался завещать Пену ни гроша; но об этом он умолчал.
- Подумайте сами, много ли может скопить отставной майор? - сказал он. - Ежели эти люди воображают, что напали на золотую жилу, так они очень ошибаются... и... и вы меня совершенно осчастливили.
- Это вы меня осчастливили, сэр, - вежливо отвечал мистер Фокер, и, прощаясь на ночь, они обменялись сердечным рукопожатием, причем младший джентльмен пообещал старшему еще раз поговорить с ним утром до своего отъезда из Чаттериса. И в то время как майор поднимался к себе, а мистер Фокер, прислонясь к косяку входной двери "Джорджа", курил сигару, Пен в десяти милях от них, по всей вероятности, лежал в постели и целовал письмо от Эмили.
Наутро, до того как мистер Фокер отбыл в своей коляске, в кармане у политичного майора очутилось-таки письмо, писанное мисс Раунси. Да послужит это уроком тем женщинам, что выручают своих подруг. И майор в отличном расположении духа заглянул в дом настоятеля к пастору Портмену сообщить о полученных им приятных сведениях. Из обшитой дубом малой столовой настоятельского дома, где происходил их разговор, им видно было через лужайку окно капитана Костигана, в котором недели за три до того бедный Пен оказался слишком на виду. Пастор очень разгневался, узнав, что миссис Крид утаила от него постоянные визиты сэра Дерби Дубса к ее жильцам, и пригрозил, что отлучит ее от работы в соборе. Но лукавый майор считал, что все к лучшему; хорошенько все обдумав, он пришел к выводу, что теперь позиции его достаточно сильны для встречи с капитаном Костиганом.
- Выхожу на бой с драконом, - смеясь, объявил он пастору Портмену.
- А я отпускаю вам грехи, сэр, и да сопутствует вам удача, - отвечал тот. И возможно, что и сам он, и миссис Портмен, и мисс Майра, сидя с супругой настоятеля в ее гостиной, не раз поднимали глаза на вражеское окно, надеясь разглядеть какие-нибудь признаки сражения.
Майор, следуя полученным указаниям, вышел в переулок и вскоре увидел нужную ему дверь. Поднимаясь по лестнице, он услышал громкое топанье и возгласы: "Раз! Раз!"
- Это у сэра Дерби Дубса урок фехтования, - объяснил сын хозяйки. - Они у него бывают в понедельник, в среду и в пятницу.
Майор постучал, и дверь ему отворил высокого роста мужчина с маской и рапирой в одной руке и фехтовальной перчаткой в другой. Пенденнис отвесил ему церемонный поклон.
- Видимо, я имею честь говорить с капитаном Костиганом? Я - майор Пенденнис.
Капитан в знак приветствия поднял рапиру острием к потолку и ответствовал:
- Это вы мне оказываете честь, майор. Счастлив вас видеть.

^TГлава XI^U
Переговоры

Майор Пенденнис и капитан Костиган, оба закаленные в боях, привыкли смотреть в лицо неприятелю и сейчас, нужно полагать, не растерялись; зато остальных, кто был в комнате, появление майора, видимо, встревожило. Медлительное сердце мисс Фодерингэй, должно быть, забилось быстрее, ибо, когда сэр Дерби Дубе обратил на нее свирепый взгляд, щеки ее залил густой, здоровый румянец. Скрюченный старичок у окна, дотоле наблюдавший за фехтовальщиками (они так прыгали и топали, что ему пришлось отложить переписывание нот, которым он занимался для театра), живо обернулся к майору, когда тот в своих начищенных сапогах переступил порог, грациозно раскланиваясь перед всеми присутствующими.
- Моя дочь - мой друг мистер Бауз - мой доблестный молодой ученик и, осмелюсь добавить, друг сэр Дерби Дубс, - сказал Костиган, величественным жестом предлагая каждого из них по очереди вниманию Пенденниса. - Минуту, майор, и я к вашим услугам. - И в самом деле, Костиган еще сохранил столько прыти, что за одну минуту успел юркнуть в соседнюю каморку, служившую ему спальней, пригладить свои жидкие волосы щеткой (очень диковинной и древней), сорвать с шеи старый кожаный воротник и заменить его новым, работы Эмили, а также повязать чистый шейный платок и надеть сюртук, шитый к бенефису мисс Фодерингэй.
Следом за ним в каморку вошел сэр Дерби, чтобы облечь свою крепкую фигуру в тесно облегающий короткий офицерский колет - предмет восхищения и самого его владельца, и мисс Фодерингэй, а может быть, и бедного Пена.
Тем временем между актрисой и гостем завязался разговор, и они уже успели обменяться обычными замечаниями о погоде, но тут воротился преображенный капитан.
- Мне нет нужды просить у вас прощения, майор, - произнес он с чрезвычайной учтивостью, - за то, что принял вас без сюртука.
- Для старого солдата нет лучше занятия, нежели обучать молодого обращению с мечом, - любезно произнес майор. - Я помню рассказы о том, каким мастером вы были по этой части, капитан Костиган.
- Значит, имя Джека Костигана вам знакомо, майор, - гордо произнес капитан.
Да, оно было знакомо майору: он подробно расспрашивал племянника о его новом знакомом, офицере-ирландце; и теперь заявил, что отлично помнит, как встречался с мистером Костиганом в Вальхерепе и как тот пел за столом у сэра Ричарда Стропа.
При этих словах, произнесенных к тому же самым серьезным и сердечным тоном, Бауз удивленно поднял голову.
- Но об этом мы побеседуем в другой раз, - продолжал майор, быть может, опасаясь, как бы не выдать себя. - Сегодня я пришел засвидетельствовать свое почтение мисс Фодерингэй. - И он отвесил ей еще один поклон, столь изысканный и учтивый, что им осталась бы довольна и герцогиня.
- О вашей игре, сударыня, мне рассказывал племянник, он от вас без ума, как вам, я полагаю, известно. Но Артур еще мальчик, увлекающийся, наивный, его суждения не следует принимать au pied de la lettre; {Буквально, на веру (франц.).} и мне, признаюсь, захотелось составить собственное мнение. Позвольте сказать, что ваша игра поразила меня и привела в полный восторг. Я видел лучших наших актрис, по, честное слово, вы, по-моему, превзошли их всех. Вы величественны, как миссис Сиддонс.
- Что я тебе говорил, - вставил Костиган, подмигнув дочери. - Майор, прошу садиться.
Поняв этот намек, Милли убрала с единственного свободного стула распоротое шелковое платье, а стул пододвинула майору Пенденнису, сделав ему низкий реверанс.
- Вы трогательны, как мисс О'Нийл, - продолжал майор, поблагодарив ее поклоном и усаживаясь. - Песни Офелии в вашем исполнении напомнили мне миссис Джордан в лучшую ее пору, когда мы с вами, капитан Костиган, были молоды; а ваша манера напомнила мне Марс. Имя Марс что-нибудь говорит вам, мисс Фодерингэй?
- На Кроу-стрит жили две сестры Марс, - заметила Эмили. - Фанни была ничего, ну а уж о Бидди и поминать бы не стоило.
- Милли, голубка, майор, верно, имеет в виду бога войны, - вмешался ее родитель.
- Я, правда, имел в виду не его, но Венере, полагаю, простительно о нем думать, - сказал майор, улыбнувшись прямо в лицо сэру Дерби Дубсу, который в эту минуту помнился в комнате в своем роскошном колете; однако дама не поняла его слов, а сэру Дерби комплимент пришелся не по нраву: он, вероятно, тоже его не понял, но выслушал с видом чопорным и надутым, искоса поглядывая на мисс Фодерингэй так, словно спрашивал: "Какого дьявола здесь понадобилось этому человеку?"
Хмурый вид молодого офицера не смутил майора Пенденниса. Напротив того, даже очень его порадовал. "Так, - подумал он. - Соперник налицо". И он от души пожелал, чтобы в любовном поединке между Пеном и Дерби этот последний оказался не только соперником, но и победителем.
- Я сожалею, что прервал ваш урок; но в Чаттерисе я пробуду очень недолго, а мне непременно хотелось напомнить о себе моему старому товарищу по оружию капитану Костигану и еще раз увидеть прелестную леди, которая так очаровала меня с подмостков. И не я один был вчера очарован, мисс Фодерингэй (раз вы пожелали так назваться, хотя настоящая ваша фамилия достаточно знатная и древняя). Со мною был мой друг, духовное лицо, он тоже не мог нахвалиться на Офелию; и сэр Дерби Дубе на моих глазах бросил вам букет. Ни одной актрисе цветы не доставались так заслуженно. Я и сам принес бы букет, если бы знал, какое меня ждет наслаждение. Не эти ли цветы я вижу вон там, в вазе на камине?
- Я очень люблю цветы, - сказала мисс Фодерингэй, томно сделав глазки сэру Дерби; но тот продолжал хмуриться и дуться.
- "Прекрасное - прекрасной", - так ведь сказал Шекспир? - обратился к нему майор, твердо решив не терять благодушия.
- Ей-богу, не знаю, - отвечал сэр Дерби. - Очень возможно. Я в этом не силен.
- Да неужели? - удивленно воскликнул майор. - Вы, стало быть, не унаследовали от своего отца любовь к литературе? Он-то был на редкость начитанный человек, я имел честь коротко его знать.
- Вот как, - протянул офицер и мотнул головой.
- Он спас мне жизнь, - продолжал Пенденнис.
- Вы только подумайте! - вскричала мисс Фодерингэй и удивленно повела глазами на майора, а потом, благодарно - на сэра Дерби; по тот устоял против этих взглядов и не только не выказал радости по поводу того, что его отец-аптекарь спас жизнь майору Пенденнису, но как будто даже предпочел бы, чтобы дело обернулось иначе.
- Мой отец был, кажется, очень хорошим медиком, - сказал он. - Сам я с медициной не знаком. Честь имею, сэр. Мне пора, меня ждут. Кос, до скорого. Мисс Фодерингэй, честь имею. - И, несмотря на умоляющие взгляды и сладкие улыбки молодой леди, драгун с деревянным поклоном вышел из комнаты, сабля его застучала по ступеням скрипучей лестницы, и снизу донесся его сердитый голос, - выходя, он крепко ругнул маленького Тома Крида, игравшего в дверях, и пинком выкинул его волчок на улицу.
Майор не позволил себе даже тени улыбки, хотя ему было с чего развеселиться.
- Завидная наружность у этого молодого человека, - обратился он к Костигану, - бравый офицер, каких поискать.
- Делает честь армии и всей человеческой природе, - подтвердил Костиган. - Изысканные манеры, примерная обходительность, огромное состояние. Стол ломится от яств. Любимец полка. Весит семь пудов.
- Герой, да и только, - рассмеялся майор. - Воображаю, каким успехом он пользуется у женщин.
- Несмотря на большой вес, он очень видный мужчина, пока молод, - сказала Милли. - Только разговор у него не интересный.
- Лучше всего он ездит верхом, - сказал мистер Бауз, на что Милли отвечала, что баронет на своей лошади Молния занял третье место на скачках с препятствиями; и майор начал понимать, что девица не блещет умом, и дивиться, как при такой глупости из нее получилась такая хорошая актриса.
Костиган с чисто ирландским радушием стал предлагать своему гостю закусить; и майор, хотя был сыт, как после обеда у лорд-мэра, сказал, что давно не имел во рту ни крошки, а потому стакан вина с печеньем просто воскресил бы его: он знал, что дающему лестно, когда от него с благодарностью принимают подачки, и что люди проникаются расположением к тем, кому оказывают гостеприимство.
- Подай-ка нам старой мадеры, Милли, голубка, - сказал Костиган, подмигнув дочери, и та, послушная его знаку, вышла из комнаты, спустилась вниз и тихонько поманила к себе маленького Томми Крида. Вложив ему в ладонь монету, она послала его в "Виноград" за пинтой мадеры и к булочнику - купить на шесть пенсов печенья, присовокупив, что ежели он не будет мешкать, то две штуки получит за труды.
Пока Томми Крид исполнял поручение, мисс Костиган посидела внизу у хозяйки и, рассказывая ей, что у них в гостях дядюшка мистера Артура Пенденниса, майор, очень приятный старый джентльмен, большой комплиментщик и совсем не страшный, а сэр Дерби ушел прямо-таки бешеный от ревности, - старалась в то же время придумать, как успокоить и того и другого.
- Ключи от погреба вверены ей, майор, - сказал мистер Костиган, когда девушка вышла.
- Клянусь честью, дворецкий у вас очаровательный, - галантно отозвался Пенденнис. - Я не удивляюсь, что молодые люди от нее без ума. В их возрасте мы с вами, капитан, сколько помнится, выбирали женщин попроще.
- Ваша правда, сэр... и счастлив будет тот, кому она достанется. Ведь душа у нее еще прекраснее, нежели лицо, ум на диво образованный, чуткость самая тонкая, а характер ну просто ангельский - вот и мой друг Боб Бауз вам это подтвердит.
- Разумеется, разумеется, - сухо произнес мистер Бауз. - А вот и Геба воротилась из погреба. Ну, что, мисс Геба, не пора ли на репетицию? Ежели опоздаете, вас оштрафуют. - И он взглядом дал ей попять, что лучше им удалиться и оставить стариков наедине.
Мисс Геба, улыбающаяся, благодушная, красивая, тотчас надела шляпку и шаль, а Бауз, скатав свои бумаги в трубку, заковылял через всю комнату за своей шляпой и палкой.
- Вам уже пора уходить, мисс Фодерингэй? Вы по можете уделить нам хотя бы еще пять минут? Ну что ж, тогда позвольте старику пожать вам руку и поверьте, я горжусь тем, что удостоился чести с вами познакомиться, и от души хотел бы заслужить вашу дружбу.
Выслушав эти любезности, мисс Фодерингэй низко присела майору, и он проводил ее до дверей, где с чисто отеческой ласковостью пожал ей руку. Бауза такое проявление сердечности сильно озадачило. "Не может быть, чтобы родные этого мальчика в самом деле задумали их поженить", - подумал он, и на том они распрощались.
"А теперь за дело", - подумал майор Пенденнис. И пока мистер Костиган, пользуясь отсутствием дочери, допивал вино, трясущейся рукой наливая себе рюмку за рюмкой мадеру из "Винограда", майор подошел к столу, взял свою недопитую рюмку и, осушив ее до дна, весело прищелкнул языком. Будь это лучшее южноафриканское вино из личных погребов лорда Стайна, оно и то, судя по его виду, не показалось бы ему вкуснее.
- Мадера превосходная, капитан Костиган, - сказал он. - Где вы ее достаете? Пью за здоровье вашей прелестной дочери. Честное слово, капитан, меня не удивляет, что мужчины сходят по ней с ума. Такие глаза, такая царственная повадка! Не сомневаюсь, что она столь же благородна, сколь и красива, столь же добра, сколь и умна.
- Она хорошая девочка, сэр. хорошая девочка, - подхватил растроганный отец. - Я с радостью подниму за нее бокал. Не послать ли в... в погреб еще на одной пинтой? Это близко, два шага. Нет? Вот уж верно можно сказать, что она хорошая девочка, гордость и радость своего отца, честного старого Джека Костигана. Тот, кому она достанется, получит не жену, а чистое золото, сэр. Пью за его здоровье, а кто он есть, это вы, майор, и сами понимаете.
- Не диво, что в нее влюбляются и стар и млад, - сказал майор, - и откровенно вам признаюсь: когда я узнал об увлечении моего племянника Артура, то очень рассердился на бедного мальчика, но теперь, после того как я видел предмет его страсти, охотно его прощаю. Клянусь честью, не будь я стар и беден, я бы и сам не прочь был с ним потягаться.
- И отлично бы сделали, сэр, - в восторге вскричал Джек. - Ваше расположение, сэр, для меня бесценно. Ваши хвалы моей дочери исторгают у меня слезы... да, cэp, скупые мужские слезы... И когда она променяет мой смиренный кров на ваши пышные хоромы, надеюсь, у нее найдется уголок для старика отца, для бедного старого Джека Костигана. - И красные, воспаленные глаза капитана в самом деле наполнились слезами.
- Такие чувства делают вам честь, - сказал майор. - Но одно ваше замечание не могло не вызвать у меня улыбки.
- Какое же именно, сэр? - спросил Джек, не в силах сразу спуститься на землю с тех героически-сентиментальных высот, на которые он занесся.
- Вы упомянули о пышных хоромах, имея, очевидно, в виду дом моей невестки.
- Я имел в виду дом Артура Пендеыниса, эсквайра, из Фэрокс-Парка, которого надеюсь увидеть членом парламента от своего родного города Клеверинга, когда возраст позволит ему занять эту ответственную должность, - надменно произнес капитан.
Майор улыбнулся.
- Фэрокс-Парк? Дорогой сэр, да известна ли вам история нашей семьи? Род наш, правда, очень древний, но когда я вступал в жизнь, мне едва достало денег на покупку первого офицерского чина, а старший мой брат был провинциальным аптекарем, и все деньги, какие он сумел скопить, нажиты ступкой и пестиком.
- На это я согласился смотреть сквозь пальцы, - величественно заявил капитан, - поскольку в других смыслах респектабельность вашей семьи общеизвестна.
"Вот наглец!" - подумал майор, но ограничился поклоном и улыбкой.
- Костиганы тоже испытали удары судьбы, и замок Костиган сейчас не тот, что был когда-то. А аптекарями, сэр, бывают очень даже порядочные люди; в Дублине я знавал одного, так он имел честь обедать у лорда-наместника.
- Я чрезвычайно ценю вашу снисходительность, - продолжал майор, - но сейчас дело не в этом. Вы, как видно, полагаете, что мой юный племянник унаследует Фэрокс-Парк и еще невесть какие богатства.
- Скорее всего, ценные бумаги, майор, а впоследствии и что-нибудь от вас.
- Да поймите, сэр, мой племянник - сын провинциального аптекаря; когда он достигнет совершеннолетия, он не получит ни шиллинга.
- Полноте, сэр, вы шутите, - сказал Костиган. - Мне доподлинно известно, что мой молодой друг унаследует две тысячи годового дохода!
- Держи карман!.. Прошу прощения, сэр, но неужели мальчишка позволил себе вас морочить? Это как будто не в его привычках. Даю вам честное слово как джентльмен и как душеприказчик моего брата - он всего-то оставил чуть больше пятисот фунтов годовых.
- При известной бережливости это не так мало, сэр. В Ирландии я знавал человека, который на пятьсот фунтов в год, при строгой экономии, и кларет пил, и в карете четверкой ездил. Уж как-нибудь мы на это проживем - верьте Джеку Костигану.
- Дорогой капитан Костиган, даю вам слово, что своему сыну Артуру мой брат не завещал ни шиллинга.
- Уж не смеетесь ли вы надо мной, майор Пенденнис? - вскричал Джек Костиган. - Уж не вздумали ли вы играть чувствами отца и джентльмена?
- Я говорю вам чистую правду. Все, чем владел мой брат, он отказал своей вдове; правда, после ее смерти часть имущества перейдет Артуру. Но она женщина молодая, она может выйти замуж, если он чем-нибудь ее обидит, - а может и пережить его - у них в семье все доживали до глубокой старости. Судите же сами, как джентльмен и светский человек, какое содержание может моя невестка, миссис Пенденнис, положить своему сыну из пятисот годовых, - больше у нее нет ничего, - и сможет ли он на эти деньги обеспечить себе и вашей дочери образ жизни, приличествующий столь несравненной девице?
- Стало быть, сэр, молодой человек, ваш племянник, которого я миловал и лелеял, как родного сына, - бессовестный обманщик? Стало быть, он посмеялся над чувствами моей нежно любимой дочери? - Генерал был вне себя от гнева. - Берегитесь, сэр, не задевайте честь Джона Костигана. Всякий смертный, коего я заподозрю в таком намерении, сэр, поплатится за это своею кровью, будь он стар или молод.
- Мистер Костиган! - вскричал майор.
- Мистер Костиган сумеет постоять за свою честь и за честь своей дочери, сэр. Взгляните на этот комод, в нем хранятся кучи писем, которые сей коварный злодей слал моему невинному дитяти. Там хватит обещаний, целая шляпная картонка наберется, да еще с верхом. Я затаскаю этого негодяя по судам, пусть все узнают, какой он бесчестный клятвопреступник; а вон в том ящике красного дерева, сэр, у меня есть и кое-что другое, что поможет мне свести счеты со всяким, - зарубите это себе на носу, майор Пенденнис, - со всяким, кто присоветовал вашему племянничку оскорбить солдата и джентльмена. Да чтобы сын какого-то аптекаря обманул мою дочь и опозорил мои седины? Клянусь небом, сэр, хотел бы я увидеть человека, который задумал такое дело!
- Сколько я мог понять, - промолвил майор с невозмутимым спокойствием, - вы собираетесь, во-первых, предать гласности письма восемнадцатилетнего мальчика к двадцативосьмилетней женщине и, во-вторых, удостоить меня вызовом на дуэль?
- Именно таковы суть мои намерения, майор Пенденнис, - отвечал капитан, дергая себя за взъерошенные бакенбарды.
- Ну что ж, обо всем этом мы еще успеем договориться; но прежде, нежели дело дойдет до пуль и пороха, соблаговолите подумать, дорогой сэр, чем, собственно, я вас оскорбил? Я рассказал вам, что мой племянник живет на иждивении матери, которой доходы составляют чуть больше пятисот фунтов в год.
- Касательно правильности этого утверждения я сильно сомневаюсь, - сказал капитан.
- Тогда вы, может быть, наведаетесь к Тэтему, поверенному моей невестки, чтобы самолично удостовериться?
- Я не желаю иметь с ним дела, - заявил капитан, и на лице его изобразилось беспокойство. - Если ваши слова правда, значит, я кем-то вероломно обманут, и этот человек не уйдет от моего мщения.
- Неужели это мой племянник? - воскликнул майор, быстро вставая с места и надевая шляпу. - Неужели он вам сказал, что имеет две тысячи годовых? Если так, я в нем ошибался. В нашей семье лгать не принято, мистер Костиган, и едва ли сын моего брата уже выучился этому. Подумайте, не сами ли вы себя обманули, не поверили ли вздорным слухам. Что до меня, сэр, прошу понять, что мне не страшны все Костиганы Ирландии и не страшны никакие угрозы, от кого бы они ни исходили. Я приехал сюда как опекун моего племянника, дабы воспрепятствовать браку, неравному и нелепому, не сулящему ничего, кроме бедности и горя; смею полагать, что этим я оказываю услугу не только своей семье, но в не меньшей мере и вашей дочери (девице, я в том не сомневаюсь, самых лучших правил); и препятствовать этому браку я буду, сэр, всеми средствами, какими только располагаю. Ну вот, я свое сказал, сэр.
- Но я-то своего не сказал, мистер Пенденнис! Вы еще обо мне услышите! - свирепо огрызнулся мистер Костиган.
- Вот дьявольщина! Что это значит, сэр? - спросил майор, оборотившись на пороге и глядя в упор на неустрашимого Костигана.
- Вы, кажется, помянули, что стоите в гостинице "Джордж", - горделиво произнес мистер Костиган. - До вашего отъезда из города, сэр, вас там посетит мой друг.
- Так пусть поторопится! - крикнул майор, не помня себя от ярости.
- Желаю вам всего наилучшего, сэр. - И капитан Костиган, перегнувшись через перила, проводил отступающего вниз но лестнице майора Пенденниса издевательски-учтивым поклоном.

^TГлава XII,^U
в которой речь идет о поединке

Еще в начальных главах этой повести упоминался некий мистер Гарбетс - первый трагик, молодой, но многообещающий актер крепкого телосложения, любитель покутить и поскандалить, - с которым мистер Костиган был на дружеской ноге. Оба они служили украшением веселых сборищ в общей зале гостиницы "Сорока", выручали друг друга в разнообразных комбинациях с векселями, любезно ссужая одни другому свои ценные подписи. Короче - они были друзьями, и капитан Костиган, оставшись дома один, решил немедля призвать его к себе, дабы спросить его совета. Гарбетс был мужчина внушительный, рослый и громогласный, он обладал лучшими во всей труппе ногами и мог играючи переломить надвое кочергу.
- Беги, Томми, - наказал мистер Костиган маленькому посланцу, - и приведи сюда мистера Гарбетса, он живет над лавочкой, где торгуют требухой, да ты, верно, помнишь, а заодно передай, пусть из "Винограда" пришлют два стакана грога, погорячей. - И Томми побежал со всех ног, а вскоре появились и грог и мистер Гарбетс.
Капитан Костиган не стал посвящать его во все события, уже известные читателю; с помощью горячего грога он сочинил угрожающее письмо к майору Пенденнису, в коем призывал его не чинить препятствий браку между мистером Артуром Пенденнисом и его, капитана Костигана, дочерью мисс Фодерингэй, а также назначить ближайший возможный срок их бракосочетания; в противном же случае требовал сатисфакции, как то принято между джентльменами. А буде майор Пенденнис попытается увильнуть от дуэли, намекал капитан, он заставит его принять вызов, приведя особу майора в соприкосновение с плеткой. Точных выражений этого письма мы не можем привести по причинам, о которых будет сказано в своем месте; но мы уверены, что оно было составлено в самом изысканном штиле и старательно запечатано большой серебряной печатью Костиганов - единственным образчиком фамильного серебра, каким владел капитан.
Итак, Гарбетсу было поручено доставить это письмо по назначению; генерал пожелал ему удачи, стиснул его руку и проводил его до дверей. А затем достал свои заслуженные дуэльные пистолеты с кремневым замком, от которых в Дублине погиб не один смельчак; осмотрев их, убедился в удовлетворительном их состоянии и стал выгребать из комода стихи и письма Пена, которые он всегда прочитывал прежде, нежели передать своей Эмили.
Минут через двадцать Гарбетс воротился, вид у него был встревоженный и удрученный.
- Видели его? - спросил капитан.
- Видел, - отвечал Гарбетс.
- Ну и когда? - спросил Костиган, пробуя замок одного из пистолетов и поднимая это смертоносное оружие на уровень своего налитого кровью глаза.
- Что когда? - спросил мистер Гарбетс.
- Да встреча, милейший.
- Неужто вы имеете в виду поединок? - спросил ошеломленный Гарбетс.
- А что же иное, черт побери, я мог иметь в виду? Я застрелю этого негодяя, оскорбившего мою честь, или сам паду бездыханным.
- Не хватало еще, чтобы я вручал вызовы на дуэль, - сказал Гарбетс. - Я человек семейный, капитан, от пистолетов предпочитаю держаться подальше. Вот ваше письмо, возьмите. - И, к великому изумлению и негодованию капитана Костигана, его гонец бросил на стол письмо с кривыми строчками надписи и расползшейся печатью.
- Вы что же, видели его, а письмо не передали? - в ярости вскричал капитан.
- Видеть-то я его видел, капитан, а поговорить с ним не мог.
- Проклятье! Это еще почему?
- Да у него там сидел один, с кем мне не хотелось встречаться, - отвечал трагик замогильным голосом. - И вам бы не захотелось. Стряпчий у него там сидел, Тэтем.
- Трус и негодяй! - взревел Костиган. - Испугался, хочет показать под присягой, что я грозил его убить!
- Меня в эту историю не впутывайте, - упрямо сказал трагик. - Лучше бы мне было не попадаться на глаза этому Тэтему, а еще бы лучше - не подписывать...
- Стыдно, Боб Акр! Вы мало чем лучше труса, - процитировал капитан, не раз исполнявший роль сэра Люциуса О'Триггера как на сцене, так и в жизни; и, обменявшись еще несколькими словами, друзья расстались нельзя сказать чтобы очень весело.
Беседа их приведена здесь вкратце, ибо суть ее читателю известна; но теперь ему также стало ясно, почему мы не можем подробно изложить письмо капитана к майору Пенденнису; ведь оно так и осталось нераспечатанным.
Когда мисс Костиган в сопровождении верного Бауза воротилась с репетиции, она застала своего родителя в сильнейшем волнении: он шагал из угла в угол, распространяя вокруг себя аромат спиртного, которым ему, как видно, не удалось утишить свою смятенную душу. Письма Пенденниса громоздились на столе вокруг пустых стаканов и чайных ложечек, коими в них еще недавно помешивали капитан и его приятель. Едва Эмили переступила порог, как он схватил ее в объятия и с полными слез глазами, прерывающимся голосом воскликнул:
- Приготовься, дитя мое, бедное мое дитя!
- Вы опять выпивши, папаша, - сказала мисс Фодерингэй, отводя его руки. - А обещали мне, что до обеда не будете пить.
- Бедняжечка моя, да я одну каплю, только залить горе! - вскричал безутешный отец. - В вине заботы я топлю.
- Не так-то, видно, легко утопить ваши заботы, - в тон ему сказал Бауз. - Что случилось? Уж не обидел ли вас этот сладкоречивый джентльмен в парике?
- Коварный злодей! Он от меня не уйдет! - заорал Кос, в то время как Милли, высвободившись из его объятий, убежала к себе и уже снимала шаль и шляпку.
- Я так и думал, что у него недоброе на уме, - сказал Бауз, - очень уж он был любезен. Что он вам наговорил?
- Ох, Бауз, он меня разбил наголову. Против моей бедной девочки затеваются дьявольские козни. Оба эти Пенденниса, и дядюшка и племянник, - адские заговорщики и предатели, верно вам говорю. Стереть их с лица земли!
- Да в чем дело? Что тут произошло? - спросил Бауз, теперь уже не на шутку встревоженный.
Тогда Костиган пересказал ему слова майора - что у младшего Пенденниса не будет ни двух тысяч, ни даже двухсот фунтов годового дохода, - и стал горько сокрушаться, что позволил такому самозванцу улестить и завлечь его невинное дитя и что пригрел такую змею на своей, капитана Костигана, груди.
- Но я отшвырнул от себя эту ядовитую тварь, - добавил он яростно, - а что до дядюшки, так я еще ему отомщу, будет знать, как оскорблять Костиганов!
- Что вы задумали, генерал? - спросил Бауз.
- Я задумал его убить, Бауз, убить этого двоедушного негодяя. - И он свирепо и грозно постучал по видавшему виды ящику с пистолетами. Бауз уже неоднократно слышал, как он взывал к этому вместилищу смерти, готовясь поразить своих врагов; но поскольку капитан умолчал о том, что послал майору Пенденнису вызов, мистер Бауз и на сей раз не придал пистолетам большого значения.
Тут в гостиную воротилась мисс Фодерннгэй, всем своим видом, здоровым, довольным, безмятежным, составляя разительный контраст с отцом, совсем потерявшим голову от горя и гнева. Она принесла с собой пару когда-то белых атласных туфель, намереваясь по возможности отчистить их с помощью хлебного мякиша, дабы лишиться в них рассудка в ближайший вторник, когда ей опять предстояло играть Офелию.
Она увидела гору бумаг на столе, остановилась, словно хотела о чем-то спросить, но передумала и, подойдя к буфету, выбрала там подходящий кусок хлеба, чтобы поколдовать над атласными туфлями; а потом, воротившись к столу, удобно уселась, оправила юбки и спросила у отца самым своим домашним ирландским голосом:
- Вы зачем это, папаша, вытащили письма и стихи мистера Артура? Неужто захотели перечитывать эту чепуху?
- Ох, Эмили! - вскричал капитан. - Бедная моя! Этот юноша, которого я любил, как родного сына, оказался гнусным обманщиком. - И он обратил трагический взор на мистера Бауза, а тот, в свою очередь, с некоторой тревогой поглядел на мисс Костиган.
- Это он-то? Полноте! - сказала она. - Он, бедняжка, еще глупенький. Вы разве не знаете - все мальчики любят писать стихи.
- Он прокрался к нашему очагу, как змея, он втерся в нашу семью, как предатель! - воскликнул капитан. - Говорю тебе, он самый настоящий самозванец.
- Что же он такого сделал, папаша? - спросила Эмили.
- Сделал?! Он вероломно обманул нас. Он играл твоей любовью, он оскорбил меня в моих лучших чувствах. Выставлял себя богачом, а сам, оказывается, вроде нищего! Я ли тебе не говорил, что у него две тысячи годового дохода? А у него шиш в кармане, только то и тратит, что ему мать дает; а она и сама-то еще молодая, может снова замуж выйти и проживет, чего доброго, до ста лет, и доходу у нее всего пятьсот фунтов. Как он смел предлагать тебе сделаться членом семьи, которая тебя и обеспечить не может? Ты злодейски обманута, Милли, и сдается мне, тут не обошлось без козней дядюшки, этого негодяя в парике.
- Этого старого комплиментщика? А что он сделал, папаша? - осведомилась Эмили все так же спокойно.
Костиган рассказал, как после ее ухода майор Пенденнис на свой медоточивый лондонский манер сообщил ему, что у юного Артура нет никакого состояния, и предлагал ему (Костигану) пойти к стряпчему ("Знает ведь, мерзавец, что у них мой вексель и я не стану туда соваться", - заметил он в скобках) и посмотреть завещание Артурова отца; и, наконец, что эти двое бессовестно его надули и что он твердо решил: либо быть свадьбе, либо им обоим несдобровать.
Милли терла белые атласные туфли с видом очень сосредоточенным и задумчивым.
- Раз у него нет денег, папаша, так и выходить за него ни к чему, - наставительно произнесла она.
- Так зачем же он, злодей этакий, выставлял себя богачом? - не унимался Костиган.
- Он, бедненький, всегда говорил, что у него ничего нет, - отвечала девушка. - Это вы, папаша, твердили мне про его богатство и велели за него идти.
- Ему следовало говорить без обиняков и точно назвать свой доход. Ежели молодой человек ездит на чистокровной кобыле и дарит браслеты да шали, значит, он богат, а не то так обманщик. А что до дядюшки, так дай срок, я еще сорву с него парик. Вот Бауз сейчас отнесет ему письмо и скажет ему это самое. Честью клянусь, либо будет свадьба, либо он выйдет к барьеру как мужчина, либо я дерну его за нос перед гостиницей или на дорожке Фэрокс-Парка, на глазах у всего графства, честью клянусь.
- Честью клянусь, посылайте кого-нибудь другого, - смеясь, возразил Бауз. - Я, капитан, не охотник до драк, я скрипач.
- Вы малодушный человек, сэр! - воскликнул генерал. - Хорошо же, если всем безразлично, что меня оскорбляют, я сам буду своим секундантом. И я прихвачу пистолеты и застрелю его в кофейне "Джорджа".
- Так, значит, у бедного Артура нет денег? - жалостно вздохнула мисс Костиган. - Бедный мальчик, а он был славный: сумасброд, конечно, и чепухи много болтал со своими стихами да поэзией, а все-таки добрый и смелый, он мне нравился... и я ему нравилась, - добавила она тихо, не переставая тереть туфлю.
- Что же вы за него не идете, раз он вам так правится? - спросил Бауз не без злости. - Он моложе вас всего на каких-нибудь десять лет. Может, его матушка сменит гнев на милость, и тогда вы будете жить в Фэрокс-Парке и есть досыта. Почему бы вам не сделаться леди? Я бы по-прежнему играл на скрипке, а генерал стал бы жить на свою пенсию. Почему вы за него не идете? Вы же ему нравитесь.
- Есть и еще кое-кто, кому я нравлюсь, и тоже без денег, Бауз, только лет побольше, - наставительно произнесла мисс Милли.
- Верно, черт возьми, - с горечью подтвердил Бауз. - И лет побольше, и денег нет, а уж ума и подавно.
- Дураки бывают и старые и молодые. Я от вас это сколько раз слышала, чудак вы этакий, - сказала гордая красавица, бросив на него понимающий взгляд. - Раз Пенденнису не на что жить, о замужестве и разговору быть не может. Вот вам и весь сказ.
- А мальчик? - спросил Бауз. - Ей-богу, мисс Костиган, вы готовы выкинуть человека, как рваную перчатку.
- Что-то вы мудрите, Бауз, - невозмутимо отвечала мисс Фодерингэй, принимаясь за вторую туфлю. - Будь у него хоть половина тех двух тысяч, что ему подарил мой папаша, или хоть четверть, я бы за него пошла. Но что проку связываться с нищим? Мы и без того бедны. И зачем мне переезжать в дом к какой-то старой леди, когда она, может быть, и сердитая, и скупая, и стала бы попрекать меня каждым куском? (Время обедать, а Сьюки еще и на стол не накрыла!) А подумайте, - добавила мисс Костиган без тени жеманства, - вдруг прибавление семейства, что тогда? Да мы бы и того не имели, что сейчас имеем.
- Золотые твои слова, Милли, голубка, - поддакнул капитан.
- Ну вот и конец разговорам про миссис Артур Пенденнис из Фэрокс-Парка, супругу члена парламента, - сказала Милли, смеясь. - И не будет ни кареты, ни лошадей, про которые вы все толковали, папаша. Но это уж вы всегда так. Стоит мужчине на меня посмотреть, и вы воображаете, что он мечтает на мне жениться, а если на нем хороший сюртук, вы воображаете, что он богат, как Кроз.
- Как Крез, - поправил мистер Бауз.
- Извольте, пусть будет по-вашему. Я о том говорю, что папаша за последние восемь лет уже раз двадцать выдавал меня замуж. Разве не должна я была стать миледи Полдуди, владетельницей замка Устритаун? А в Портсмуте был моряк, капитан, а в Нориче старый лекарь, а здесь, прошедший год, проповедник-методист, да мало ли еще их было? И как вы ни старайтесь, а скорее всего я так до самой смерти и останусь Милли Костиган. Так, значит, у Артура нет денег? Бедный мальчик! Оставайтесь с нами обедать, Бауз: будет мясной пудинг, прямо объеденье.
"Неужто она уже спелась с сэром Дерби Дубсом? - подумал Бауз, непрестанно следивший за ней и взглядом и мыслями. - Женские уловки непостижимы, но навряд ли она так легко отпустила бы этого мальчика, не будь у нее на примете кого-нибудь другого".
Читатель, верно, заметил, что мисс Фодерингэй, хоть и не отличалась разговорчивостью и отнюдь не блистала в беседах о поэзии, литературе и изящных искусствах, в домашнем кругу рассуждала без стеснения и даже вполне здраво. Романтической девицей ее не назовешь; и в литературе она была не так чтобы сильна: с того дня, как она оставила сцену, она не прочла ни строчки Шекспира, да и в ту пору, когда украшала собою подмостки, ничего в нем не смыслила; но насчет пудинга, переделки платья или же личных своих дел она всегда знала, что думать, а так как на суждения ее не могла повлиять ни богатая фантазия, ни страстная натура, то обычно они бывали достаточно разумны. Когда Костиган за обедом пытался уверить себя и других, что слова майора касательно Неновых финансов - не более как выдумка старого лицемера, имеющая целью вынудить их первыми расторгнуть помолвку, - мисс Милли ни на минуту не допустила такой возможности и прямо сказала отцу, что он сам ввел себя в заблуждение, а бедный маленький Пен и не думал их надувать, и ей от души жалко его, бедняжку. Притом она пообедала с отменным аппетитом - к великому восхищению мистера Бауза, безмерно ее почитавшего и презиравшего, - и они втроем обсудили, как лучше всего положить конец этой любовной драме. Костиган, когда ему подали послеобеденную порцию виски с водой, раздумал дергать майора за нос и уже готов был во всем покориться дочери и принять любой ее план, лишь бы миновал кризис, который, как она понимала, быстро приближался.
Пока Костнган носился с мыслью, что его оскорбили, он рвался в бой, грозил изничтожить и Пена и его дядюшку; теперь же, как видно, мысль о встрече с Пеном его страшила и он спросил, что же им, черт побери, сказать мальчишке, если он не откажется от своего слова, а они свое обещание нарушат.
- А вы не знаете, как отделываться от людей? - сказал Бауз. - Спросите женщину, они это умеют.
И мисс Фодерингэй объяснила, что это очень просто, легче легкого:
- Папаша напишет Артуру, чтобы узнать, сколько он мне положит, когда женится, и вообще спросит, какие у него средства. Артур ответит, и все окажется так, как сказал майор, за это я ручаюсь. А тогда папаша опять напишет и скажет, что этого мало и лучше помолвку расторгнуть.
- И вы, конечно, добавите несколько прощальных строк насчет того, что всегда будете считать его своим другом, - сказал мистер Бауз, бросив на нее презрительный взгляд.
- Ну конечно, - подтвердила мисс Фодерингэй. - Он очень порядочный молодой человек. Будьте так добры, передайте мне соль. Орешки вкусные - прямо объеденье.
- Вот и за нос никого не придется тянуть, верно, Кос? Жалость-то какая!
- Видно, что так, - отвечал Костиган и с горя потер собственный нос указательным пальцем. - А как быть со стихами и письмами, Милли, голубка? Придется их отослать.
- Паричок дал бы за них сто фунтов, - с насмешкой ввернул Бауз.
- И верно, - сказал капитан Костиган, которого не трудно было поймать на удочку.
- Папаша! - сказала мисс Милли. - Ну как можно не отослать бедному мальчику его письма? Я этого не позволю, они мои. Они очень длинные, и в них много всякой чепухи, и латыни, и половину я в них не понимаю... да я и не все их читала; но когда будет нужно, мы их отошлем.
И, подойдя к буфету, мисс Фодерингэй достала из ящика номер "Хроники графства", в котором были помещены пламенные стихи Пена по случаю исполнения ею роли Имогены. Отложив диет с этими стихами (как и все актрисы, мисс Фодерингэй хранила похвальные отзывы о своей игре), она в остальные завернула Пеновы письма и стихи, мечты и чувства, и перевязала их бечевкой аккуратно, как пакет с сахаром.
Проделала она это без малейшего волнения. Какие часы провел юноша над этими бумагами! О какой любви в тоске, о какой простодушной вере и стойкой преданности, о скольких бессонных ночах и горячечных грезах могли бы они рассказать? Она перевязала их, словно пакет с провизией, потом как ни в чем не бывало уселась заваривать чай; а Пен в десяти милях от ее дома изнывал по ней и молился на ее образ.

^TГлава XIII^U
Кризис

Майор Пенденнис ушел от капитана Костигана в таком бешенстве, что к нему и подступиться было страшно, "Наглый ирландский бродяга! - думал он. - Посмел угрожать мне! Посмел намекнуть, что из милости разрешит своим чертовым Костиганам породниться с Пенденнисами! И он же мне пошлет вызов! А что, я, ей-богу; не прочь, лишь бы он нашел какое-нибудь подобие джентльмена, с кем его передать. Да нет, куда там! Что скажут люди, ежели узнают, что я дрался на дуэли с пьяным шутом, что я замешан в скандале из-за какой-то актрисы!" И на расспросы пастора Портмена, которому не терпелось узнать, чем кончился бой с драконом, мистер Пенденнис, умолчав о неприличном поведении генерала, сказал только, что дело это очень неприятное и каверзное и что оно еще далеко не закончено.
Наказав пастору и его супруге ничего не рассказывать в Фэроксе, он возвратился в гостиницу и там выместил свой гнев на мистере Моргане - "ругался на чем свет стоит, аж чертям тошно", как сообщил сей примерный слуга лакею мистера Фокера, с которым они вместе обедали в задней комнате "Джорджа".
Лакей передал эту новость своему хозяину, и мистер Фокер, который только что покончил с утренним завтраком (было около двух часов пополудни), вспомнил, что следовало бы узнать, как прошла встреча двух его знакомцев, справился, в каком номере остановился майор, и через минуту, как был, в парчовом шлафроке, уже стучал в его дверь.
Майору Пенденнису необходимо было уладить кое-какие арендные дела вдовы, а для сего посоветоваться со старым мистером Тэтемом, стряпчим, который имел в Клеверинге отделение своей конторы и наезжал туда вместе со своим сыном раза три в неделю, по базарным и прочим дням. С этим-то джентльменом и совещался майор Пенденнис, когда в дверях показался великолепный шлафрок и вышитая феска мистера Фокера.
Увидев, что майор вместе с почтенным седым стариком склонился над какими-то документами, скромный юноша хотел было удалиться и уже произнес: "Ох, прошу прощенья, вы заняты, зайду попозже..." - но майор Пенденнис с улыбкой попросил его войти, и мистер Фокер, сняв свою феску (расшитую руками любящей матери), вступил в комнату, кланяясь обоим джентльменам и любезно им улыбаясь. Мистеру Тэтему в жизни не доводилось лицезреть столь роскошного видения, как этот парчовый юноша, что уселся в кресле, раскинув ярко-алые полы, и устремил на майора и стряпчего взгляд, исполненный прямодушия и доброжелательства.
- Вам как будто нравится мой шлафрок, сэр, - обратился он к мистеру Тэтему. - Не правда ли, миленькая вещица? Красиво, но ничего кричащего. А вы как живете-можете, майор Пенденнис, как ваши делишки, сэр?
Наружность и повадки Фокера способны были развеселить даже инквизитора, и морщины под париком Пенденниса разгладились.
- Я виделся с этим ирландцем (мой друг мистер Тэтем посвящен во все дела семьи, при нем можно говорить свободно), но беседой нашей, признаюсь, не вполне доволен. Он не желает верить, что мой племянник беден; говорит, что мы оба лжем; на прощанье сделал мне честь намекнуть, что я трус. Когда вы постучали, у меня даже мелькнула мысль, что это, возможно, его секундант, - вот каковы мои делишки, мистер Фокер.
- Уж не тот ли это ирландец, отец актрисы? - воскликнул мистер Тэтем. (Он был сектантом и в театры не ходил.)
- Отец актрисы, он самый. А вы слышали, какого дурака свалял мой племянник? - И майору пришлось посвятить стряпчего в сердечные дела Пена, причем мистер Фокер очень к месту вставлял свои замечания, как всегда, весьма фамильярного свойства.
Тэтем только диву давался. Эх, зачем миссис Пенденнис не вышла замуж за какого-нибудь солидного человека - мистер Тэтем был вдовец, - этим она спасла бы сына от гибели! О дочери мистера Костигана и говорить нечего - одно слово: актриса. Тут мистер Фокер возразил, что и в балаганах (так он назвал храм муз) ему встречались отличнейшие люди. Ну что ж, возможно, будем надеяться, что так, но отца он, мистер Тэтем, знает лично, это самый настоящий проходимец и пьяница, шатается по кабакам и бильярдным, всем задолжал.
- Я-то понимаю, майор, почему он отказался прийти ко мне в контору проверить ваши сведения. Мы можем привлечь его к суду, его и еще одного подозрительного субъекта, из актеров, за вексель, выданный мистеру Скиннеру - это один здешний торговец, вина и бакалея, очень почтенный человек и член Общества друзей. Этот Костиган приходил к мистеру Скиннеру и плакал, плакал горючими слезами у него в лавке, сэр, - мы и не стали передавать дело в суд, все равно с них ничего не взыщешь.
Пока мистер Тэтем говорил, в дверь опять постучали, и в комнате появился рослый мужчина в поношенном сюртуке с галунами; в руке он держал письмо, на котором растеклась большая красная печать.
- Могу я поговорить с майором Пенденнисом? - начал он басом. - Мне надобно сказать вам несколько слов с глазу на глаз, сэр. У меня к вам поручение от моего друга, капитана Костигана... - Но тут он осекся, смешался, побледнел: он увидел румяную, хорошо ему памятную физиономию мистера Тэтема.
- Дальше, Гарбетс, дальше! - в восторге закричал мистер Фокер.
- Батюшки мои, вот и вторая подпись на векселе! - сказал мистер Тэтем. - Да куда же вы, сэр, погодите!
Но Гарбетс, весь побелев, как Макбет при виде призрака Банко, пробормотал что-то невнятное и обратился в бегство.
От мрачности майора не осталось и следа, он громко расхохотался. Примеру его последовал и мистер Фокер, проговоривший сквозь смех: "Вот это здорово!" - и мистер Тэтем, хотя по профессии своей он был человек серьезный.
- Думаю, что дуэли не будет, майор. - сказал Фокер и тут же стал передразнивать трагика. - А если будет, так этот джентльмен... Тэтем?.. рад с вами познакомиться, мистер Тэтем... может послать приставов, чтобы ровняли противников.
Мистер Тэтем пообещал, что так и сделает. Майор, отнюдь не огорченный столь нелепым окончанием ссоры, сказал мистеру Фокеру:
- Вы, сэр, как нарочно, появляетесь в нужную минуту, чтобы привести меня в хорошее расположение.
А мистеру Фокеру суждено было в тот день оказать семейству Пенденнисов и еще одну услугу. Мы уже говорили, что он был вхож к капитану Костигану, и ближе к вечеру он надумал заглянуть к нему и послушать, как сам генерал опишет свой утренний разговор с мистером Пенденнисом. Капитана дома не оказалось. Дочь отпустила, вернее, даже выпроводила его в гостиницу "Сорока", где он в эту минуту, скорее всего, бахвалился, что наморен убить некоего злодея; ибо он не только был храбр, но всегда помнил об этом и любил, так сказать, прогуливать свою храбрость на людях.
Итак, Костигана мистер Фокер не застал, но мисс Фодерингэй была дома - мыла посуду после чая, а напротив нее сидел мистер Бауз.
- Поздненько изволите вставать, - сказал мистер Фокер, с ужимкой просовывая в дверь свою круглую голову.
- Сейчас же уходите, смешной вы человечек! - вскричала мисс Фодерингэй.
- Вы хотели сказать "входите"? Ну, вот и мы! - И, войдя в комнату, он скрестил руки и стал быстро-быстро крутить головой, как арлекин в пантомиме, когда выбирается из своего кокона. Мисс Фодерингэй смеялась от души. Фокер умел рассмешить ее одной гримасой, тогда как самые язвительные шутки Бауза не вызывали у ней даже улыбки, а самые возвышенные речи бедного Пена лишь приводили ее в недоумение. Закончив свою арлекинаду, Фокер опустился на одно колено и поцеловал у ней руку.
- Ну и уморительный вы человечек, - сказала она и добродушно влепила ему пощечину. Пен весь трепетал, целуя ее руку. От пощечины Пен умер бы на месте.
После этой прелюдии завязался общий разговор; мистер Фокер позабавил своих собеседников, рассказав им о посрамлении Гарбетса, коему он был свидетелем, и из его рассказа они впервые узнали, как далеко зашел генерал в своем гневе на майора Пенденниса. Майора Фокер расписал как человека благородного и правдивого, человека светского, вращающегося в самом что ни на есть высоком обществе и неспособного унизиться до обмана, а тем более обмануть такую прелестную молодую женщину, как мисс Фодерингэй.
Он деликатно коснулся деликатного вопроса о браке, хотя и не скрыл, что не бог весть какого мнения о Пене. И в самом деле, напыщенную сентиментальность мистера Пена он презирал (быть может, справедливо), полагая, что сам этой слабости не подвержен.
- Я так и знал, что ничего из этого не выйдет, - говорил он, часто кивая головой. - Не могло выйти. С советами я не совался, но я так и знал. Он для вас слишком молод, мисс Фодерингэй, молод и зелен, а к тому же еще, оказывается, и гол как сокол. Вот и выходит, что он ей ни с какой стороны не нужен. Верно, мистер Бауз?
- Он славный мальчик, - произнесла актриса с грустью в голосе.
- Бедняга, - сказал Бауз и, засунув руки в карманы, как-то странно поглядел на мисс Фодерингэй. Быть может, он лишний раз подивился тому, как женщины играют мужчинами, как они умеют завлечь, и поработить, и бросить.
Однако мистер Бауз с готовностью согласился, что мисс Фодерингэй поступила совершенно правильно, отказавшись от мистера Артура Пенденниса, - он-то всегда считал этот брак глупой затеей; и мисс Костиган призналась, что и сама так считала, только не могла своими руками отдать две тысячи годового дохода. "Вот что значит верить папашиным россказням, - добавила она. - Ну, уж в следующий раз ни у кого не буду спрашиваться". И весьма возможно, что перед ее внутренним взором возникла в эту минуту представительная фигура сэра Дерби Дубса.
Потом все опять стали хвалить майора - мисс Костиган объявила, что вот это джентльмен так джентльмен: и лавандой-то от него пахнет, и одет как картинка, а мистер Бауз высказался в том смысле, что он человек порядочный, только франтит не по летам, - и тут мистеру Фокеру взбрело в голову пригласить их обоих в гостиницу "Джордж" к обеду, чтобы встретиться с майором.
- Он обещал отобедать со мной, и я думаю, что после нынешнего небольшого скандальчика... генерал-то, скажу по чести, был неправ... это, понимаете ли, получится очень мило. Майор очарован вами, мисс Фодерингэй, он мне сам говорил.
- Значит, у нее еще есть возможность назваться миссис Пенденнис, - язвительно заметил Бауз. - Нет, благодарствуйте, мистер Фокер, я уже отобедал.
- Да когда это было - в три часа! - сказала мисс Костиган, не страдавшая отсутствием аппетита. - А я без вас не могу пойти.
- Будет салат из омаров и шампанское, - ввернул юный плутишка, неспособный перевести ни строчки латыни или решить задачку, более сложную, чем на тройное правило. Ради омаров и шампанского, не грозящих потерей чести, мисс Костиган пошла бы куда угодно, - и так случилось, что в семь часов майор Пенденнис сидел за обеденным столом в обществе мистера Бауза, скрипача-оркестранта, и мисс Костиган, чей отец за несколько часов до того мечтал пристрелить его, как собаку.
Чтобы счастливая встреча стала совсем уже безоблачной, мистер Фокер, догадавшийся о том, куда мог скрыться Костиган, отрядил за ним Дурачину в общую залу "Сороки", где генерал только что затянул особенно чувствительную песню. И каково же было его изумление, когда он увидел за столом свою дочь и мистера Бауза! Майор Пенденнис рассмеялся и сердечно протянул ему руку, которую генерал стиснул avec effusion {Порывисто, страстно (франц.).}, как говорят французы. Он уже был далеко не трезв и еще в "Сороке" успел всплакнуть над собственной песней. Во время обеда он несколько раз ударялся в слезы и называл майора своим лучшим другом. Дурачина и мистер Фокер пошли провожать его домой, в то время как майор галантно вел под ручку мисс Фодерингэй. Наутро, явившись к генералу с визитом, майор был принят весьма дружелюбно, и они обменялись многими любезностями. На прощанье майор выразил надежду, что мисс Костиган обратится к нему, ежели он в чем-нибудь может ей быть полезен, а мистеру Фокеру горячо пожал руку и высказал признательность за поистине неоценимую услугу.
- Вот и ладно, - отвечал мистер Фокер, и они расстались, полные взаимного уважения.

Воротившись на следующий день в Фэрокс, майор Пенденнис не рассказал, что было с ним накануне и в каком обществе он провел вечер. Зато он пригласил мистера Сморка остаться пообедать, и всякий человек, привыкший к его манере, заметил бы, что его веселость и разговорчивость несколько наигранны и что с племянником он более обычного милостив и заботлив. Когда Пен собрался спать, майор проводил его прочувствованным: "Господь с тобой!" - а перед тем как пожелать доброй ночи миссис Пенденнис, словно бы хотел ей что-то сказать, однако раздумал, решив, видимо, дать ей проспать эту ночь спокойно.
Наутро он спустился к завтраку ранее обычного и приветствовал свое семейство с большой сердечностью. К концу завтрака, как всегда, прибыла почта. Когда старый Джон внес в комнату мешок с газетами и письмами, майор внимательно посмотрел на Пена - тот тоже получил письмо, взглянул на него и, вспыхнув, отложил. Он узнал почерк Костигана, и ему не хотелось читать при всех. Майор Пенденнис тоже узнал это письмо: накануне он сам сдал его на почту в Чаттерисе.
Он выслал из комнаты маленькую Лору, - она убежала тем охотнее, что терпеть его не могла, - а когда дверь за ней затворилась, дотронулся до руки миссис Пенденнис и многозначительно указал ей на письмо, выглядывавшее из-под газеты, в которую притворно углубился Пен.
- Пройдемте в гостиную, - сказал он. - Мне нужно с вами поговорить. - Недоумевая, она следом за ним вышла аз столовой.
- Что случилось? - спросила она встревоженно.
- Дело дошло до развязки, - отвечал майор Пендентшс. - Он получил отставку. Я сам вчера продиктовал это письмо. Там вложено и несколько прощальных строк от его дамы. Все кончено.
Элен кинулась обратно в столовую, майор за ней. Пен уже вскрыл письмо. Он читал, и лицо его выражало растерянность и ужас. Как и сказал майор, в письме сообщалось, что мистер Костиган весьма польщен добрым расположением Артура к его дочери, но имущественное положение мистера Пенденниса стало ему известно лишь теперь. Положение же это таково, что в настоящее время о браке не может быть и речи, а союз в далеком будущем невозможен, если принять в соображение его и ее возраст. Ввиду этих обстоятельств и с чувством величайшего сожаления и уважения к Артуру мистер Костиган прощается с ним и просит его, хотя бы на время, прекратить свои посещения.
Было там несколько строк и от мисс Костиган. Она покорна родительской воле. Она много старше Артура, так что о длительной помолвке нечего и думать. Она всегда будет ему благодарна за его к ней расположение и надеется сохранить его дружбу. Но пока не утихнет боль разлуки, она умоляет его не искать встречи с нею.
Пен прочитал оба письма как во сне, едва ли понимая их смысл. Потом вскинул голову и увидел обращенные к нему печальные лица матери и дяди. В глазах Элен светилась нежная материнская тревога.
- Что... что это? - проговорил Пен. - Этого не может быть. Это не ее рука. Это писала какая-то служанка. Кто играет со мною такие шутки?
- Записка вложена в письмо ее отца, - сказал майор. - Прежние письма - те писаны не ею. А это ее почерк.
- А вы откуда знаете? - вспылил Пен.
- Она писала при мне, - отвечал майор.
Пен вскочил с места, и мать, подойдя ближе, взяла его за руку. Он оттолкнул ее.
- Где вы ее видели? Кто дал вам право становиться между нами? Что я вам сделал? За что? Нет, этого не может быть!.. - И у Пена вырвалось грубое проклятие. - Не могла она поступить так по своей воле. Она не знает, что говорит. Она же дала мне слово. Кто меня оболгал, чтобы разлучить с нею?
- Лгать в нашей семье не принято, Артур, - возразил майор Пенденнис. - Я сказал ей правду, сказал, что тебе не на что ее содержать, это отец ее по недомыслию изобразил тебя богачом. А узнав, что ты беден, она сразу отступилась, без всяких уговоров с моей стороны. И она права. Она на десять лет тебя старше. Она не годится тебе в жены, и сама это понимает. Взгляни на ее почерк и подумай, можно ли ввести такую женщину в дом твоей матушки?
- Я у нее самой спрошу, правда ли это, - сказал Артур, комкая письмо в кулаке.
- Значит, моего честного слова тебе мало? Письма за нее писала подруга, та пограмотнее - вот, взгляни. Это записочка от нее к твоему приятелю. Да ты встречал ее у мисс Костиган. - И майор с едва заметной усмешкой положил на стол некий листок, полученный им от мистера Фокера.
- Не в том дело, - сказал Пен, весь сгорая от стыда и бешенства. - Раз вы сказали, сэр, значит, видно, так оно и есть, но я хочу услышать это от нее самой.
- Артур! - взмолилась миссис Пенденнис.
- Нет, я ее увижу. И еще раз буду просить ее стать моей женой. Никто мне не помешает. Никто.
- Женщину, которая пишет "падарки"? Глупости, Артур. Будь мужчиной и не забывай, что твоя матушка - леди. Ей ли знаться с этим пьяным мошенником и его дочкой! Будь мужчиной и забудь ее, как она забудет тебя!
- Будь мужчиной, мой Артур, будь мне опорой! - сказала Элен, обнимая сына; и майор, видя, как оба они взволнованы, вышел из комнаты и притворил за собою дверь, справедливо полагая, что лучше оставить их одних.
Он одержал полную победу. Он даже привез из Чаттериса в своем чемодане письма Пена к мисс Фодерингэй и мистеру Костигану в обмен на них вручил ту самую долговую расписку, что так беспокоила его и мистера Гарбетса, предварительно уплатив по ней мистеру Тэтему.

Пен в тот же день сломя голову помчался в Чаттерис, но повидать мисс Фодерингэй ему не удалось, и он оставил ей письмо на имя отца. Мистер Костиган возвратил его с покорной просьбой - больше писем не присылать; а после вторичной попытки возмущенно заявил, что прекращает всякое знакомство. Он перестал узнавать Пена на улице. Однажды, когда Артур и Фокер прогуливались возле замка, они встретили Эмили под руку с отцом. Она прошла мимо, даже не кивнув. Фокер локтем почувствовал, как задрожал бедный Пен.
Дядюшка предлагал ему уехать на время из Англии, повидать свет, и мать молила о том же, - он очень страдал, был совсем болен. Но Пен наотрез отказался от путешествия. На этот раз он не намерен был повиноваться; а мать из любви к нему, а дядюшка из благоразумия не стали его принуждать. Он ездил в Чаттерис на все спектакли с участием мисс Фодерингэй. Один раз публики собралось так мало, что Бингли возвратил деньги за билеты. Пен в восемь часов уже был в постели, у него сделался жар. Если так пойдет дальше, думал майор с отчаянием, мать сама отправится в Чаттерис за этой девицей. А Пен был уверен, что скоро умрет. Мы не будем описывать его чувства, вести унылый счет взрывам отчаяния и страсти. Разве мистер Пен - единственный, кого постигали любовные неудачи? Нет, конечно; но мало кто умирает от этого недуга.

^TГлава XIV,^U
в которой мисс Фодерингэй получает новый ангажемент

Вскоре после описанных выше событий антрепренер мистер Бингли играл Роллу в "Пизарро" - любимую свою роль - перед столь немногочисленной публикой, что казалось, жители Чаттериса отнюдь не разделяли пристрастия самого актера к этому герою. Театр был почти пуст. Бедный Пен - чуть ли не единственный зритель во всех ложах - одиноко сидел, перегнувшись через барьер, и красными, воспаленными глазами смотрел на сцену, когда появлялась Кора. Когда же ее на сцене не было, он не видел ничего. Шествия и битвы, жрецы и жрицы солнца, испанцы и перуанцы входили и уходили и произносили положенные им слова, но Артур и не замечал их - он видел только Кору, только к ней влеклась его душа. Впоследствии он говаривал, что сам удивляется, как не прихватил с собой пистолета, чтобы убить ее - до такого безумия довела его любовь, отчаяние и бессильная ярость; и кто знает, если бы не мысль о матери, с которой он не делился своим горем, но черпал утешение и поддержку в ее молчаливом участии, он, быть может, и вправду натворил бы бед и безвременно окончил бы свои дни на площади перед городским острогом. Итак, он сидел в ложе и смотрел на мисс Фодерингэй. А она обращала на него не больше внимания, нежели он сам - на остальную публику.
Она была на диво хороша - в белом одеянии и леопардовой шкуре, с солнцем на груди и сверкающими браслетами на прекрасных обнаженных руках. Немногие слова своей роли она произносила безупречно, двигалась и жестикулировала еще того лучше. Те глаза, что покорили Пена, блестели и переливались, как всегда, однако не на него они были обращены в тот вечер. На кого - он не знал и даже не приметил двух мужчин в соседней с ним ложе, которых мисс Фодерингэй снова и снова дарила выразительными взглядами.
Ускользнула от внимания Пенденниса и диковинная перемена, происшедшая на сцене вскоре после появления в ложе этих двух мужчин. Зрителей было так мало, что первое действие еле; доиграли - до поднятия занавеса поговаривали даже о том, не отменить ли представление, как в тот злосчастный вечер, когда бедняга Пен рано воротился домой. Актеры пропускали реплики, прерывали свою речь зевками, а в перерывах громко переговаривались. Даже Бингли играл спустя рукава, а миссис Бингли - Эльвиру - почти не было слышно.
Как же случилось, что эта самая миссис Бингли внезапно обрела голос и заревела, подобно тельцам Васанским? Почему Бингли, стряхнув с себя вялость, стал метаться по сцене и выкрикивать слова не хуже Кина? И с чего это Гарбетс, и Раукинс, и миссис Раунси начали выставлять напоказ свои прелести и наперебой улыбаться, и хмуриться, и декламировать во всю силу легких для этих двух мужчин в третьей ложе?
Один из них был щуплый джентльмен в черном, седой, с веселыми и проницательными глазами; другой являл собою фигуру, во всех смыслах великолепную и примечательную, - дородный, с горбатым носом, с густой, вьющейся шевелюрой и бакенбардами, в сюртуке, отделанном шнурами и бархатом. Особу его украшало несколько поджилетников, множество богатых перстней, золотые булавки и цепочки. Когда рука его в белой лайковой перчатке извлекала из кармана желтый платок, по зале распространялся аромат мускуса и бергамота. Как видно, это была личность выдающаяся, и ради него-то выбивалась из сил маленькая провинциальная труппа.
Словом, это был не кто иной, как мистер Долфин, известный лондонский антрепренер, в сопровождении своего верного друга и секретаря мистера Уильяма Минза, которого он всюду возил с собой. Он не просидел в ложе и десяти минут, как его августейшее присутствие было замечено, и Бингли и остальные актеры стали играть в полную силу, всячески стараясь привлечь его внимание. Возможно, что великий лондонский импресарио вызвал легкое трепыхание даже в невозмутимом сердце мисс Фодерингэй. Роль ее была не сложна, состояла она главным образом в том, чтобы быть красивой и стоять в живописных позах, обнимая свое дитя; и это мисс Фодерингэй проделала восхитительно. Тщетно добивались другие актеры милости театрального султана. Пизарро не удостоился ни одного хлопка. Бингли кричал, миссис Бингли ревела, а мистер Долфин только нюхал табак из своей массивной золотой табакерки. И лишь в последней сцене, когда Ролла входит, сгибаясь под тяжестью младенца (Бингли уже не молод, а четвертый его сынок - Тальма Бингли - на редкость крупный мальчик), когда Ролла, шатаясь, подходит к Коре, а она с воплем бросается ему навстречу, восклицая: "О боже, он весь в крови!" - только тут лондонский антрепренер стал аплодировать и громко крикнул: "Браво!"
А засим мистер Долфин хлопнул по плечу своего секретаря и сказал:
- Клянусь честью, Билли, это то, что нам нужно.
- Кто обучил ее этому фокусу? - спросил немолодой уже Билли, отличавшийся саркастическим складом ума. - Я помню ее в "Олимпике", она так терялась, что двух слов связать не могла.
Упомянутому "фокусу" ее обучил старенький оркестрант мистер Бауз. Аплодисменты же услышали все актеры, и когда занавес опустился, они обступили мисс Фодерингэй. и поздравляли ее, и ненавидели.
Теперь пришло время объяснить, как мистер Долфин очутился в этом захолустном театре и вообще в Чаттерисе. Собственный его театр (который мы, дабы не задеть чьих-либо чувств или интересов, назовем, с вашего позволения, "Музеум") отнюдь не процветал, несмотря на все старания Долфина и нескончаемый фейерверк успехов, сверкание талантов и триумфы доброй старой английской комедии, значившиеся в его афишах; прославленному антрепренеру грозил крах. Великий Хаббард двадцать вечеров подряд играл у него лучшие драмы всех веков и не пополнил казну театра, а лишь свою собственную; мистер и миссис Коудор - эта знаменитая пара - разыгрывали трагедию мистера Кошемара и другие излюбленные ими пьесы, однако публику не привлекли. На короткое время сборы поднял герр Навозер со своими тиграми и львами, но затем один из последних откусил у укротителя кусок плеча, после чего в дело вмешался лорд-камергер и наложил запрет на такого рода представления; что же до Грандиозной Лирической Оперы, поставленной с беспримерной роскошью с мсье Диапазоном в теноровой партии и огромным оркестром, то она в своем триумфальном шествии чуть совсем его не раздавила. Словом, как ни многообразны были его таланты и ресурсы, теперь они явно истощились. Он кое-как дотягивал: сезон на половинных окладах, коротких операх, слабеньких заигранных водевилях и собственной балетной труппе; н все ждали того дня, когда имя его появится в "Газете".
Одним из знатных покровителей театра "Музеум", облюбовавшим для себя большую ложу на просцениуме, был джентльмен, чье имя уже упоминалось нами на страницах другой повести, - просвещенный меценат и тонкий ценитель музыки и драмы, маркиз лорд Стайн. Занятия государственными делами не позволяли его светлости бывать в театре особенно часто и приезжать особенно рано. Но время от времени он являлся туда к началу балета, и антрепренер встречал его с величайшим почтением, а иногда и удостоивался приглашения зайти к нему в ложу. Ложа эта сообщалась со сценой, и когда что-нибудь приходилось очень уж по нраву высокородному маркизу: когда он замечал новую приму-балерину или хорошенькая фигурантка с сугубой грацией и проворством исполняла какое-нибудь па, - он посылал мистера Уэнхема, или мистера Уэга, или еще кого-нибудь из своих адъютантов за кулисы, чтобы передать кому следует его высочайшее одобрение, либо удовлетворить его любознательность или его интерес к искусству драмы. Публике лорд Стайн не был виден, потому что он скромно сидел за портьерой и смотрел только на сцену, - но о его присутствии можно было догадаться по тем взглядам, которые бросали в сторону его ложи и солистки и весь кордебалет. Я сам видел, как на эту ложу одновременно устремлялась сотня глаз (например, в "танце пальм" из балета "Кук в Полинезии", где вокруг капитана Кука танцевало целых сто двадцать прелестных туземок в пальмовых листьях и фартучках из перьев), и только диву давался на то, каким образом мадемуазель Пируэт или мадемуазель Скок (по прозвищу "Гуттаперчевая малютка"), вознесенные на воздух и подрагивая, как поданы на веревочке, умудрялись еще строить глазки в сторону ложи, где сидел всемогущий Стайн. Временами хриплый голос из-за портьеры выкрикивал "браво, браво" или две белые перчатки хлопали одна о другую. Пируэт или Скок, спустившись на землю, низко приседали и улыбались этим рукам, а потом уже удалялись в глубину сцены, запыхавшиеся и счастливые.
Однажды вечером великий самодержец находился в "Музеуме" с несколькими избранными друзьями, и в ложе его стоял такой хохот и шум, что возмутился весь партер и негодующие голоса стали громко требовать тишины, (Уэг даже плечами пожал - чего смотрит полиция, выводить нужно таких скандалистов!) Уэнхем веселил всю ложу выдержками из письма, полученного им от майора Пенденниса, чей отъезд в деревню в разгар лондонского сезона не мог не огорчить его друзей.
- Тайна раскрыта, - заявил мистер Уэнхем. - Здесь замешана женщина.
- Подите вы к дьяволу, Уэнхем, - сказал голос за портьерой, - он старше вас.
- Pour les ames bien nees, l'amour ne compte pas le nombre des annees {Для возвышенных душ любовь не ведет счета годам (франц.).}, - игриво возразил мистер Уэнхем. - Что касается меня, так я надеюсь до смертного часа оставаться рабом амура и умирать от любви не менее раза в год. - Это должно было означать: "Не вам бы говорить, милорд: я на три года вас моложе, а сохранился вдвое лучше".
- Уэнхем, вы меня растрогали, - сказал маркиз, сопроводив свои слова крепким ругательством. - Честное слово. Приятно видеть человека, сохранившего до наших лет все иллюзии молодости... и столь горячее сердце. Да, сэр, посмотришь на этакое доброе, простодушное создание - душа радуется. Кто эта черненькая во втором ряду... с голубыми лентами, третья справа... очень мила. Да, мы с вами натуры сентиментальные. Вот Уэг другое дело, у него на первом месте не сердце, а желудок, верно, Уэг?
- Я люблю все, лишь бы было хорошее, - с широким жестом отвечал Уэг. - Красоту и кюрасо, Венеру и виноград. Я не презираю голубей Венеры, даже когда их жарят в "Лондонской Таверне"; но... но расскажите же нам про старика Пенденниса, мистер Уэнхем, - неожиданно попросил он, не закончив шутки, ибо заметил, что его патрон не слушает. И в самом деле, Стайн, подняв к глазам лорнет, разглядывал что-то на сцене.
- Да, эту шутку насчет голубей Венеры и "Лондонской Таверны" я уже слышал - вы повторяетесь, мой бедный Уэг. Придется мне поискать нового шута, - сказал Стайн, опуская лорнет. - Ну, Уэнхем, что же пишет старик Пенденнис?
- "Дорогой Уэнхем, - прочел тот, - уже три недели как моя репутация в Вашей власти, и Вы, конечно, не преминули меня изничтожить, а посему полагаю, что разнообразия ради Вы согласитесь оказать мне услугу. Дело это тонкое, entre nous, une affaire de coeur {Между нами говоря - дело сердечное (франц.).}. Одного молодого человека, моего знакомого, свела с ума некая мисс Фодерингэй, актриса здешнего театра, очень красивая и, на мой взгляд, весьма талантливая. Играет Офелию, леди Тизл, госпожу Халлер и прочее в таком роде. По чести скажу, она мне напомнила Жорж в лучшую ее пору, а на нашей сцене, сколько я знаю, нет сейчас никого, кто мог бы с нею сравниться. _Мне нужен для нее лондонский ангажемент_. Не могли бы Вы уговорить Вашего приятеля Долфина побывать здесь - посмотреть ее - и увезти? Наш высокородный друг (Вы меня понимаете) мог бы оказать нам неоценимую помощь одним своим словом, и ежели Вы заручитесь для меня поддержкой Гонт-Хауса, я обещаю сделать для Вас все, что в моих силах, ибо большей услуги мне оказать невозможно. Прошу Вас, сделайте это для меня, я же всегда говорил, что у Вас доброе сердце; а взамен требуйте чего угодно от преданного Вам
_А. Пенденниса"_.
- Все ясно, - сказал мистер Уэнхем, дочитавши письмо. - Старик Пенденнис влюбился.
- И, видимо, желает видеть свою пассию в Лондоне, - подхватил Уэг.
- Посмотрел бы я, как Пенденнис стоит на коленях, с его-то ревматизмом, - сказал мистер Уэнхем.
- Или дарит возлюбленной прядь "своих" волос, - добавил Уэг.
- Вздор, - сказал Стайн. - У него есть в деревне родня. Он поминал какого-то племянника, даже прочил его в парламент. Ручаюсь, что в племяннике и дело. Юноша запутался. Я по себе знаю... когда был в Итоне, в пятом классе... дочка огородника... клялся, что женюсь. Как я ее любил... Бедная Полли! - Тут он умолк, и, может быть, на мгновение перед маркизом Стайном воскресло прошлое и мальчик Джордж Гонт, еще не безвозвратно погибший. - Однако, судя по тому, что пишет Пенденнис, этой женщиной стоит заняться. Давайте-ка спросим Долфина, знает он такую или нет.
При этих словах Уэнхем опрометью выбежал из ложи, миновал служителя, охранявшего проход к сцене и почтительно его приветствовавшего, и, будучи в театре своим человеком, без труда нашел антрепренера, который в эту минуту, как впрочем, и во многие другие, был занят тем, что ругательски ругал девиц из кордебалета за нерадивость.
Едва он завидел мистера Уэнхема, как брань замерла на его устах, а сжатая в кулак рука, чуть не касавшаяся лица одной из провинившихся танцовщиц, протянулась вперед в сердечном приветствии.
- Мистер Уэнхем, мое почтенье! Как здоровье его светлости? Выглядит он нынче превосходно. - Все это мистер Долфин произнес с такой улыбкой, точно он в жизни своей ни на кого не сердился; и, конечно же, он с радостью последовал за гонцом лорда Стайна, дабы лично засвидетельствовать почтение этому вельможе.
Следствием их беседы и была поездка в Чаттерис, откуда мистер Долфин прислал его светлости письмо: он-де имеет честь сообщить маркизу Стайну, что видел ту леди, о которой говорил милорд, поражен как внешностью ее, так и талантом и заключил с ней ангажемент, так что в скором времени мисс Фодерингэй будет иметь честь играть перед лондонской публикой п его, Долфина, просвещенным покровителем.
Объявление о новом ангажементе мисс Фодерингэй Пен прочитал в той самой газете, в которой он так часто воспевал ее чары. Редактор не поскупился на хвалы ее красоте и таланту и пророчил ей громкий успех в столице. Бннгли стал писать на афишах "Прощальный спектакль мисс Фодерингэй". Бедный Пен и сэр Дерби Дубе проводили в театре все вечера: сэр Дерби из ложи у сцены бросал букеты и ловил взгляды; Пен один занимал остальные ложи, бледный, исхудавший, донельзя несчастный. Никого не волновало, уезжает мисс Фодерингэй или остается, - никого, кроме них двоих, да, пожалуй, еще одного человека - оркестранта мистера Бауза.
Этот последний появился однажды в ложе, где тосковал Пен, протянул ему руку и предложил пройтись. По озаренной луною улице спустились они к реке, а потом долго сидели на мосту и говорили о ней.
- Не диво, что мы сидим рядом, - сказал Бауз, - мы с вами давно товарищи по несчастью. Не вас одного эта женщина лишила разума. А у меня нет и ваших оправданий: я старше, и я лучше ее знаю. Она бесчувственна, как вот этот камень, на котором лежит ваша рука; и камень ли упадет в воду и пойдет на дно, или вы, или я - ей хоть бы что. Впрочем, нет - обо мне она бы пожалела, потому что я должен ее обучать: без меня ей не справиться, она меня и в Лондон вытребует, А если б не это... У ней нет ни сердца, ни ума, ни чувств, ни соображения, ни горя, ни забот. Я хотел добавить "ни радостей", но это неверно: она любит вкусно поесть, и ей приятно, когда ею восхищаются.
- А вы восхищаетесь? - спросил Пен, невольно забыв о себе, - так его заинтересовал этот хилый, невзрачный, хромой человек.
- Привычка! Все равно что нюхать табак или выпивать по маленькой, - отвечал тот. - Я уже пять лет как ее принимаю и не могу без нее обойтись. Своим успехом она обязана мне. Если она не пошлет за мной, я сам поеду. Но она пошлет. Я ей нужен. Когда-нибудь она выйдет замуж и бросит меня, как я - вот этот окурок.
Красный кончик сигары коснулся воды и погас; а Пен, возвращаясь в ту ночь домой, впервые за долгое время думал не о себе.

^TГлава XV^U
Счастливая деревня

Майор Пенденнис принял решение: не отводить гарнизон из Фэрокса, пока неприятель не отступит на безопасную дистанцию. Он как будто и не следил за племянником и ни в чем не стеснял его, однако постоянно держал его под наблюдением либо своим, либо своих лазутчиков. И все, что делал юный Пен, становилось известно бдительному опекуну.
Среди читателей этого, да и всякого другого романа едва ли найдется человек, не испытавший когда-нибудь неудачи в любви - либо волею судьбы и обстоятельств, либо из-за женского непостоянства, либо но собственной вине. Так пусть каждый вспомнит, что он пережил в то время, и этой памятью измерит страдания мистера Пена. Ах, эти томительные ночи, эта снедающая душу лихорадка! Эти безумные порывы, разбивающиеся о несокрушимый гранит помех или равнодушия! Если бы можно было нынче ночью сосчитать стоны, мысли, проклятия несчастливых любовников, какой длинный получился бы список! Интересно, какая часть мужского населения столицы будет завтра, в три-четыре часа утра метаться без сна, прислушиваясь к печальному бою часов и ворочаясь с боку на бок в бреду, в тревоге, в смертельной тоске? Что за мука! Я, правда, не слышал, чтобы кто-нибудь умер от любви, но я знал человека, который весил раньше одиннадцать пудов, а потерпев любовное фиаско - всего восемь пудов и двадцать пять фунтов; другими словами, погибла почти четвертая его часть, а это немало. Впоследствии он восполнил эту потерю, даже с лихвой: должно быть, новая привязанность уютно обволокла его сердце и ребра, - и юный Пен тоже утешится, как и все мы, грешные. А говорим мы это для того, чтобы женщины не вздумали оплакивать его раньше времени или очень уж описаться за его жизнь. Миссис Пенденнис - та сильно за него опасалась, но каких только страхов не порождает материнская любовь!
- Поверьте, дорогая, - любезно уговаривал ее майор Пенденнис, - мальчик поправится. Дайте мне только удалить ее из здешних мест, и мы увезем его куда-нибудь, развлечем. А пока не терзайтесь выше меры. Теряя женщину, мужчина страдает столько же от любви, сколько от уязвленного самолюбия. Конечно, когда женщина тебя бросает, это не сладко, но подумайте только, с какой легкостью мы сами их бросаем!
Вдова не знала, что отвечать. Из своего скромного опыта она не почерпнула никаких суждений на этот счет. Разговоры об этом предмете были ей неприятны: сердечное злоключение собственной юности она выдержала стойко и излечилась; чужие страсти, пожалуй, даже вызывали у ней досаду, если не считать, разумеется, Пена, чьи страдания она ощущала как свои и, вероятно, переживала его хвори и горести куда тяжелее, нежели он сам. Теперь она приглядывалась к сыну молча, с затаенным ревнивым сочувствием, хотя он, как уже было сказано, не делился с ней своим горем.
Нужно отдать должное майору: он проявил похвальное долготерпение и в полной мере доказал свои родственные чувства. Для человека, вхожего чуть ли не во все лондонские гостиные и привыкшего за один вечер появляться на трех приемах, жизнь в Фэроксе была неимоверно скучна. Изредка - обед у пастора или у кого-нибудь из соседей-помещиков; унылая партия в триктрак с невесткой, всячески старавшейся его развлечь, - вот к чему сводились его утехи. Он с жадностью накидывался на почту, вечернюю газету прочитывал от слова до слова. Кроме того, он прилежно лечился, считая, что после лондонских пиршеств тихая жизнь пойдет ему на пользу. По утрам и к обеду он тщательно одевался и регулярно совершал моцион на террасе перед домом. Так, с помощью своей трости, туалетных принадлежностей, аптечки, шашек и газет сей мудрый и суетный человек спасался от скуки; если он и не трудился день-деньской, как те пчелки, что летали в саду миссис Пенденнис, то хотя бы коротал день за днем, по мере сил стараясь скрасить свое заточение.
Пен вечерами тоже садился иногда за триктрак, а не то слушал, как мать играет на фортепьяно простенькие пьесы, но он по-прежнему был беспокоен и удручен; известно даже, что он порою вставал на рассвете и отправлялся в Клеверинг-Парк, к темному пруду среди шепчущего камыша и зеленой ольхи, в котором при дедушке последнего баронета утопилась скотница, - ее призрак, как говорят, доныне посещает эти места. Пен, однако, не утопился в этом пруду, хотя мать, возможно, и подозревала его в таком намерении. Он удил там рыбу и думал, думал, между тем как поплавок чуть подрагивал от набегавшей ряби. Удачная ловля не оставляла его равнодушным, и он, случалось, приносил домой карпов, линей или угря, а майор собственноручно жарил их на французский манер.
У этого пруда, под раскидистым деревом, Пен сочинил немало стихов, подходящих к его душевному состоянию (перечитывая их впоследствии, он краснел и недоумевал, как он мог выдумать такую чушь). А что касается до дерева, то настал день, когда в то самое дупло, где хранилась у него жестянка с червями и прочая рыболовная снасть, он... но не будем забегать вперед. Достаточно сказать, что он писал стихи и находил в том великое облегчение. Когда муки любви достигают этой точки, они могут быть громогласны, но большой опасности уже не таят. Когда мужчина ломает голову, подыскивая к слову "слезы" иную рифму, чем "розы" или "грезы", он и не воображает, как недолго ему осталось страдать. Так было и с Пеном. Но пока его по-прежнему бросало в жар и в холод, и долгие дни угрюмой раздражительности, тупого уныния и покорности судьбе сменялись приступами неистовой ярости, когда он, оседлав Ребекку, носился по округе или мчался в Чаттерис, размахивая руками, как помешанный, и, к удивлению встречных возчиков и сторожей у заставы, выкрикивая имя коварной изменницы.
В эту пору частым и желанным гостем в Фэроксе стал мистер Фокер, чья живость и чудачества всегда веселили майора и Пена, а вдову и маленькую Лору повергали в изумление. Его коляска цугом вызвала переполох на рыночной площади Клеверинга, где он опрокинул лоток с товаром, стегнул пуделя миссис Падбус по выбритой части спины и выпил в "Гербе Клеверингов" стакан клубничной настойки. Все видные обитатели городка узнали, кто он такой, и стали разыскивать его в "Книге пэров". Он был так молод, а справочники их так стары, что его там не оказалось, а матушка его, женщина уже в летах, значилась среди потомства графа Рошервилля еще как леди Агнес Милтон. Но имя его, и состояние, и родословная все же очень скоро стали известны в Клеверинге, где, можете в том не сомневаться, обсуждался на все лады и роман бедного Пена с актрисой из Чаттериса.

Старинный городок Клеверинг-сент-Мэри, если посмотреть на него с лондонской дороги в том месте, где она проходит мимо ворот Фэрокса, и окинуть взглядом быструю искристую Говорку, выбегающую из городка и вьющуюся вдоль лесов Клеверинг-Парка, и древнюю колокольню и острые крыши домов над зеленью деревьев и старыми стенами, позади которых тонут в солнечной дымке холмы, что тянутся от Клеверинга на запад, к морю, - городок этот выглядит таким веселым, уютным, что, должно быть, не один путешественник всей душой потянулся к нему с крыши дилижанса и подумал, что вот в таком тихом, приветливом уголке ему хотелось бы на закате дней отдохнуть от жизненных бурь. Том Смит, кучер дилижанса "Поспешающий", указывал, бывало, кнутом на прибрежное дерево, от которого открывался особенно красивый вид на церковь и город, и сообщал пассажиру, оказавшемуся рядом с ним на козлах, что "вон под тем деревом всегда сидят художники, когда срисовывают церковь. В прежние-то дни, сэр, это был монастырь...". И в самом деле, вид настолько хорош, что я очень советую мистеру Стэнфилду или мистеру Робертсу наведаться сюда в следующую свою поездку.
Подобно Константинополю, когда смотришь на него с Босфора; подобно миссис Ружмон в театральной ложе, когда любуешься ею из ложи напротив; подобно многому, к чему мы стремимся и чем начинаем восхищаться задолго до того, как достигнем цели, - Клеверинг издали лучше, нежели вблизи. Городок, на расстоянии полумили казавшийся таким веселым, уныл и скучен. На улицах, кроме как в базарные дни, не встретишь ни души. Стук деревянных подошв отдается на целый околоток, и в полной тишине можно услышать, как скрипит на столбе ржавая вывеска перед "Гербом Клеверингов". В собрании не было ни одного бала с тех пор, как клеверингские волонтеры чествовали своего полковника, старого сэра Фрэнсиса Клеверинга; конюшни, некогда вмещавшие большую часть лошадей этого блестящего, но канувшего в вечность полка, стоят теперь пустые и заброшенные: лишь по четвергам здесь останавливаются фермеры, и задранные кверху оглобли их телег и двуколок создают видимость оживления; да мировые судьи собираются на свои заседания в бывшей карточной комнате полкового клуба.
На южной стороне рыночной площади стоит старая церковь с высокими седыми башнями, и солнце озаряет ее замысловатую каменную резьбу, зажигает золотом окна и флюгера и резко прочерчивает тени огромных контрфорсов. Изображение покровительницы монастыря было выломано из портала много веков тому назад; статуи святых, что в эту пору разрушений во славу божию оказались доступны камням и молотам, стоят обезглавленные, искалеченные; до других добраться не удалось, но их имена и история известны только доктору Портмену, ибо помощник его - плохой знаток старины, а мистер Симкоу (супруг достопочтенной миссис Симкоу), строитель и священник новой церкви в нижней части города, не видит в них ничего, кроме мерзости запустения.
Дом священника при старой церкви - крепкий, широкоплечий, кирпичный - построен еще при Анне. Через одну калитку можно выйти прямо к церкви, через другую - на рыночную площадь, у начала Тиссовой улицы, на которой расположены также классическая школа (директор - его преподобие Уопшот), Тиссовый домик (мисс Флатер), скотобойня, старинный сарай или пивоварня времен монастыря и пансион для молодых девиц, руководимый сестрами Финьюкейн. Обеим школам были отведены в церкви скамьи на хорах, справа и слева от органа, но когда часть прихожан отхлынула в новую, еретическую церковь и в старой стало пустовато, пастор Портмен уговорил сестер Финьюкейн рассаживать своих воспитанниц внизу, где их шляпки приятно оживляли темные ряды скамей. За барьером, отделяющим места семейства Клеверингов, нет никого, только статуи почивших баронетов и их супруг: сэр Пойнте Клеверинг, рыцарь и баронет, в квадратной бороде, и жена его в высочайшем кружевном воротнике стоят на коленях друг против друга; очень толстая дама горельефом, леди Ребекка Клеверинг, возносится на небо с помощью двух ангелочков, которым, как видно, приходится нелегко, - и так далее. Как крепко, на всю жизнь запомнились Пену эти скульптуры, как часто он разглядывал их в юности, пока пастор Портмен бубнил с кафедры проповедь, а за налоем склонялась над огромным молитвенником смиренная голова Сморка с кудрей на лбу!
Фэрокс был верен старой церкви; слуги Пенденнисов имели там свою скамью, так же как и прислуга пастора, Уопшота и пансиона сестер Финьюкейн - три горничные и миловидный молодой человек в ливрее. Столь же преданным было многочисленное семейство Уопшотов. Исправно посещали церковь и Гландерс с детьми, и один из аптекарей. Миссис Пайбус ходила по очереди то в монастырь, то в нижний город; в монастырь же, разумеется, водили детский приют. Питомцы Уопшота весело шумели, шаркали ногами, входя в церковь и поднимаясь на хоры, и громко сморкались во время богослужения. Словом, паства собиралась, по нашим временам, вполне порядочная. В старой церкви была великолепная завеса, множество гербов и надгробий. Пастор, горячо к ней привязанный, тратил на украшение ее изрядную часть своего дохода; он пожертвовал ей в дар чудеснейший витраж, купленный в Нидерландах, и орган, по размеру своему годный для собора.
Однако, несмотря на орган и витраж, а очень возможно, что как раз из-за этого витража, вывезенного из католического храма и сплошь заполненного изображениями всяческого идолопоклонства, новая церковь в Клеверинге процветала просто до неприличия, и многие прихожане доктора Портмена перекинулись к мистеру Симкоу и его достопочтенной супруге. Их стараниями зачахла и сектантская молельня, в которую до приезда Симкоу набивалось столько народу, что спины молящихся выпирала из ее стрельчатых окон. Брошюрки мистера Симкоу залетали в жилища всех бедняков доктора Портмена и поглощались с не меньшей жадностью, чем суп миссис Портмен, а они, неблагодарные, еще ворчали, что он невкусный. Среди мастеровых на ленточной фабрике, построенной на берегу Говорки (вокруг этой фабрики и вырос нижний город), старая церковь и вовсе не пользовалась влиянием. Тихая мисс Майра была бессильна против напористой миссис Симкоу и ее адъютанток. Да, тяжко было бедной миссис Портмен все это терпеть: видеть, как постепенно редеет паства ее мужа; чувствовать, что тебя оттеснила жена какого-то евангелиста, бывшая к тому же дочерью ирландского пэра; знать, что в Клеверинге, в их родном Клеверинге, на который ее супруг тратит много больше того, что получает за свои труды, есть люди, публично поносящие его, потому что он любит поиграть в вист, и обзывающие его язычником, потому что он бывает в театре. Она слезно молила его отказаться от театра и от виста - тем более что и партию составить было нелегко, очень уж дурная слава утвердилась за этой игрой, - но пастор заявил, что будет поступать так, как сочтет нужным и как поступал добрый король Георг III (при котором он когда-то состоял капелланом); а что до виста, так он и не подумает его бросать в угоду каким-то глупцам, и чем убояться их презренных гонений, лучше будет до конца своих дней играть без четвертого партнера - с женой и дочерью.
Из двух владельцев фабрики (из-за которой в Говорке перевелась форель и в городе пошли все беды) старший компаньон мистер Ролт с семейством ходил в молельню, а младший, мистер Баркер, в новую церковь. Короче говоря, в этом крошечном городке распрей было куда больше, чем между соседями на лондонской улице; и в библиотеке (как уже говорилось, она была основана благоразумным миротворцем Пенденнисом и должна бы остаться нейтральной почвой) происходили такие перепалки, что в читальную комнату редко кто и заглядывал, если не считать Сморка, который, хотя и дружил понемножку с партией Симкоу, все же сохранил вкус к журналам и легкой светской литературе; да старика Гландерса, которого белая голова и седеющие усы часто виднелись в окне; да еще, разумеется, маленькой миссис Пайбус, которая обозревала осе письма, поступавшие с почты (ведь читальня помещалась в библиотеке Бейкера на Лондонской улице, бывшей Свиной), и прочитывала все объявления в газетах.
Можно себе представить, какой переполох вызвала в этом милом обществе весть о любовных похождениях мистера Пена. Весть эта перелетала из дома в дом, составляя главный предмет разговоров за столом у приверженцев старой церкви, новой церкви и никакой церкви; ее обсуждали сестры Финьюкейн со своими учительницами, а весьма вероятно, и девицы в своих дортуарах; старшие ученики Уопшота толковали ее по-своему и с любопытством поглядывали на Пена в церкви или тыкали на него пальцем на улицах Чаттериса. Они его и раньше терпеть не могли и прозвали "лорд Пенденнис" за то, что он, в отличие от них самих, не носил плисовых штанов, ездил верхом и строил из себя денди.
Если уж говорить начистоту, то главной виновницей сплетен была сама миссис Портмен. Всякой новостью, какую доводилось услышать этой легковерной женщине, она делилась с соседями; а когда тайна Пена стала ей известна после скандальчика в Чаттерисе, бедный пастор уже знал, что на следующее утро тайна эта станет достоянием всего прихода. Так и случилось: не прошло и суток, как в читальной комнате, у модистки, в обувной лавке и в гостином ряду на рыночной площади, у миссис Симкоу, в конторе фабрики, да и на самой фабрике - повсюду только об этом и говорили, и безрассудное поведение Артура Пенденниса было у всех на устах.
Пастор Портмен много чего наслушался в тот день, встречая на улице знакомых. Бедный священник знал, что молву пустила его драгоценная Бетси, и в душе горько на нее сетовал. А впрочем - это было неминуемо, не сегодня так завтра, и пусть уж лучше знают все, как было на самом деле. Нет нужды распространяться о том, чего, по мнению клеверингцев, заслуживала миссис Пенденнис, так избаловавшая сына, и этот не по летам прыткий повеса Артур, посмевший сделать предложение актерке. Если можно обвинить наших соотечественников в чванстве, а у нас его, право же, хоть отбавляй, то не найдется никого чванливее захудалых старых провинциальных дворянок. "Боже милостивый! - трезвонила молва. - Вот она, материнская слепота! Потакать своевольному, дерзкому мальчишке, который корчит из себя лорда на своей чистокровной лошади. Наше общество ему, видите ли, не подходит, так он вздумал жениться на какой-то мерзкой размалеванной актрисе из балагана, а скорее всего - и сам мечтал с нею лицедействовать. Будь жив мистер Пенденнис, царствие ему небесное, нипочем бы он не допустил до такого позора".
Да, по всей вероятности, не допустил бы, и мы бы сейчас не были заняты жизнеописанием Пена. А он и вправду задирал нос перед жителями Клеверинга. По природе откровенный и гордый, он не выносил их кудахтанья, мелких сплетен и мелочных обид и не скрывал своего к ним пренебрежения. Из всего городка он признавал только пастора Портмена и его помощника: даже миссис Портмен недолюбливала и его и его мать, которая держалась в стороне от местного общества, платившего ей за это насмешливым презрением. Гордячка, тянется за лучшими семействами графства! Да кто она такая? Форсу много, а мяса покупает втрое меньше, чем миссис Баркер, жена фабриканта.
И прочее тому подобное: предоставляем читателю дорисовать эту картину сообразно своему вкусу и воспоминаниям о деревенских сплетнях. Мы же хотели только показать, каким образом у хорошей женщины, занятой лишь исполнением своего долга перед ближними и перед своими детьми, и у славного юноши, честного, горячего, доброжелательного, нашлись враги и завистники среди людей, менее их достойных и не видевших от них ничего дурного. Клеверингские шавки громко тявкали вокруг Фэрокса и с упоением рвали Пена в клочки.
Пастор Портмен и Сморк остерегались сообщать вдове о потоках злословия, изливавшихся на бедного Пена, - его осведомителем был Гландерс, тоже добрый знакомый семьи. Нетрудно вообразить возмущение Пена, которому вдобавок некого было призвать к ответу. На воротах Фэрокса какие-то шутники стали писать мелом: "Браво, Фодерингэй!" - и прочие намеки на события в Чаттерисе. Однажды ночью к этим же воротам прилепили театральную афишу. В другой раз, когда Пен верхом проезжал через нижним город, ему послышалось, что над ним глумятся фабричные; и в довершение всего, когда он вышел как-то из пасторского сада на кладбище, где бездельничала кучка Уопшотовых питомцев, самый старший из них, верзила лет двадцати, сын мелкопоместного дворянчика, проживавший на дому у мистера Уопшота, стал в живописную позу на краю свежевырытой могилы и, скверно ухмыльнувшись Пену, начал декламировать строки Гамлета над трупом Офелии.
С громким и, кажется, богохульным воплем Пен в бешенстве ринулся на Хобнелла, полоснул его по лицу хлыстом, оказавшимся у него в руке, отшвырнул хлыст, предложил подлецу защищаться и через минуту уже столкнул обалдевшего озорника в могилу, ожидавшую совсем другого постояльца. Потом, стиснув кулаки, весь дрожа от страстного волнения, он стал вызывать на бой других негодяев, приятелей мистера Хобнелла, застывших на месте с разинутым ртом. Однако те попятились, глухо ворча, и предпочли удалиться, ибо в эту минуту мистер Хобнелл вылез из могилы с окровавленным носом и губой, а у калитки появился пастор Портмен.
Пен бросил испепеляющий взгляд вслед мальчишкам, отступавшим на свою сторону кладбища, и воротился в сад пастора Портмена, где и был подвергнут допросу. От волнения он едва мог говорить. Голос его сорвался на словах: "Этот чертов подлец оскорбил меня, сэр", - и пастор пропустил ругательство мимо ушей из уважения к чувствам исстрадавшегося юного сердца.

Старший Пенденнис, человек подлинно светский, как огня боялся мнения ближних, и нелепая игрушечная буря, разыгравшаяся в Клеверинге и грозившая захлестнуть репутацию его племянника, была ему неприятна до чрезвычайности. Доктору Портмену и капитану Гландерсу не под силу было одним опровергнуть наветы всего местного общества, клеймившего юного Пена как последнего распутника и злодея. О стычке на кладбище Пен никому аз домашних не рассказал; он поехал в Бэймут и посоветовался со своим другом Гарри Фокером, а тот в скором времени прибыл в "Герб Клеверингов", откуда и послал Дурачину с письмом к Томасу Хобнеллу, эсквайру, проживающему у его преподобия Дж. Уопшота, в каковом письме вежливо осведомлялся, когда сей джентльмен может его принять.
По возвращении Дурачина доложил, что письмо мистер Хобнелл распечатал и прочитал нескольким товарищам, на которых оно как будто произвело сильное впечатление; что они посовещались и посмеялись, а потом мистер Хобнелл сказал, что ответ пришлет после уроков, и тут зазвонил звонок в класс и вышел сам мистер Уопшот в учительской мантии. Дурачина разбирался в предметах академического гардероба - он ведь сопровождал мистера Фокера в колледж св. Бонифация.
Мистер Фокер решил пока ознакомиться с достопримечательностями Клеверинга; но поскольку архитектурой он не увлекался, прекрасная церковь пастора Портмена не привлекла его внимания, он только заметил мимоходом, что колокольня вся подгнила, как стилтонский сыр. Он побрел по улице, заглядывая в немногочисленные лавки; увидел в окне читальной комнаты капитана Гландерса и, разглядев его внимательно, покивал ему в знак одобрения; с видом глубочайшего интереса справился у мясника, почем нынче мясо и когда ожидаются свежие туши; прижался носом-пуговкой к окну мадам Фрибсби - поглядеть, не работает ли там какая-нибудь смазливенькая модисточка, однако увидел в витрине лишь манекен в парижской шляпке да смутно, в глубине комнаты, самое мадам Фрибсби, склоненную над романом. К длительному созерцанию все это не располагало, и мистер Фокер, исчерпав городок, а также конюшню при гостинице, где стояла только пара тех старых одров, что едва зарабатывали себе на пропитание, развозя окрестных господ друг к другу в гости, уже совсем было заскучал, но тут к нему явился наконец посланный от мистера Хобнелла.
То был не кто иной, как сам мистер Уопшот. Всем своим видом выражая крайнее возмущение и держа в руке письмо Пена, он спросил мистера Фокера, как тот посмел доставить ученику его школы столь богопротивное послание, как вызов на дуэль.
А Пен и правда написал своему вчерашнему врагу, что ежели он, после вполне заслуженного наказания за свою наглость, желает потребовать сатисфакции, как принято между джентльменами, то друг мистера Артура Пенденниса мистер Генри Фокер уполномочен обо всем договориться к полному его, мистера Хобнелла, удовлетворению.
- Так это он вас послал с ответом, сэр? - промолвил мистер Фокер, разглядывая черное платье сего духовного лица и наставника юности.
- Если бы он принял этот греховный вызов, я подверг бы его наказанию розгами, - ответил мистер Уопшот и так взглянул на мистера Фокера, словно хотел сказать: "Будь моя воля, я бы и вас с удовольствием выпорол".
- Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр, - сказал секундант Пена. - Я уже говорил моему другу, что этот человек едва ли захочет драться, - продолжал он с большим достоинством. - Полагаю, что розги для него предпочтительнее дуэли. Разрешите предложить вам закусить, мистер... не имею чести знать ваше имя.
- Мое имя Уопшот, сэр, я директор здешней школы, сэр, - взбеленился учитель. - Закусить я не желаю, сэр, премного благодарен, и знакомиться с вами, сэр, тоже не имею желания.
- Я-то не искал с вами знакомства, - отпарировал мистер Фокер. - На мой взгляд, духовенство не следовало бы вмешивать в такие дела, но у каждого свой вкус, сэр.
- А на мой взгляд, сэр, мальчикам не следовало бы так легкомысленно болтать о человекоубийстве, - заорал учитель. - Будь вы в числе моих учеников...
- Вы, конечно, научили бы меня уму-разуму, сэр, - с поклоном подхватил мистер Фокер. - Благодарю вас, сэр, я уже окончил курс своего воспитания и в школу больше не собираюсь. Если соберусь, то не премину воспользоваться вашим любезным приглашением, сэр... Джон, проводите этого джентльмена вниз... а раз мистер Хобнелл так любит порку, мы будем счастливы ему услужить, сэр, в любое время.
И мистер Фокер, вежливо проводив гостя до дверей, уселся писать Пену письмо, в котором сообщил, что стреляться мистер Хобнелл не склонен и готов довольствоватсся полученной от Пена взбучкой.

^TГлава XVI,^U
которой завершается первая часть этой повести

Как и следовало ожидать, воинственная выходка Пена скоро стала всем известна и не на шутку рассердила его друга доктора Портмена, майора же Пенденниса только позабавила. А что до миссис Пенденнис, то она места себе не находила, узнав о столь нехристианском поступке сына. К каким только неприятностям, неудобствам, огорчениям и преступлениям не привела эта злосчастная любовь! И матери все сильнее хотелось, чтобы Пен уехал на время из родных мест, - куда угодно, лишь бы подальше от женщины, которая навлекла на него столько бед.
Когда мать стала нежно корить, а пастор - сердито распекать Пена за необузданный нрав и кровожадные намерения, он отвечал им с завидным самомнением и серьезностью молодости: заявил, что никому не дозволит безнаказанно оскорблять его на этот счет, и спросил, мог ли он, дворянин, поступить иначе, как наказать обидчика, а затем предложить ему сатисфакцию?
- Vous allez trop vite {Умерьте свою прыть (франц.).}, сэр, - сказал майор, несколько озадаченный, ибо он сам внушал племяннику понятия касательно чести дворянина, - стародавние понятия, более отдающие биваком и пистолетами, чем трезвые суждения наших дней. - Между светскими людьми - изволь; но между двумя школьниками - это нелепо, мой милый, просто нелепо.
- Это очень грешно, и недостойно моего сына, - сказала миссис Пенденнис, чуть не плача, сбитая с толку упорством юноши.
Пен поцеловал ее и произнес напыщенно:
- Женщинам, милая матушка, таких вещей не понять, Я поручил свое дело Фокеру - иного мне не оставалось.
Майор Пенденнис усмехнулся и пожал плечами, подумав: "Далеко шагнула молодежь!" Миссис Пенденнис заявила, что Фокер - препротивный, испорченный мальчишка, и если Пен окажется в одном с ним колледже, это не доведет до добра.
- Лучше мне, пожалуй, и вовсе не пускать его туда, - добавила она; и если бы не воспоминание о муже, мечтавшем увидеть Пена в том же колледже, в котором ему самому так недолго довелось поучиться, она, вполне возможно, и вправду запретила бы ему ехать в университет.
А об отъезде его, приуроченном к началу октябрьского семестра, уже было договорено между всеми, от кого зависело его благополучие. Фокер обещал познакомить его, и кем следует, и майор Пенденнис придавал большое значение тому, что именно этот несравненный молодой джентльмен введет Пена в подходящий круг.
- Мистер Фокер вращается в лучшем университетском обществе, - говорил майор, - и Пен завяжет знакомства, которые чрезвычайно пригодятся ему в жизни. Там сейчас учится молодой маркиз Плинлиммон, старший сын герцога Сент-Дэвидс, и лорд Вольнус Хартиерс, сын лорда Раннимида; он приходится мистеру Фокеру двоюродным братом (вы, конечно, помните, дорогая, что леди Раннимид была в девицах леди. Агата Мидтон); леди Агнес, несомненно, пригласит его к себе в Логвуд. Дружба Пена с ее сыном отнюдь нас не должна тревожить, - он балагур и чудак, но очень осмотрителен и приятен, и мы все перед ним в долгу, так замечательно он помог нам разделаться с этой Фодеринге"; нет, Пену просто, повевло, что он подружился с этим презабавным юношей.
Элен только вздыхала - майору виднее. В злосчастной истории с мисс Костиган мистер, Фокер и в, самом деле оказал им услугу, она была ему благодарна. И, однако, ее томило дурное предчувствие - все эти ссоры, буйство и суетность не предвещали добра ее сыну.
Пастор Портмен полагал, что Пену просто необходимо ехать в колледж. Мальчик там будет учиться, а также немного рассеется в хорошем обществе. Что Пен отличится в науках - в этом он был уверен: Сморк очень лестно отзывался о его способностях, да пастор и сам слышал, как Пен разбирает латинские тексты, и остался весьма доволен. А что он будет далеко от Чаттериса - это во всяком случае благо. И Пен, которого разгоревшиеся вокруг него страсти немного отвлекли от сердечных мук, угрюмо подчинился.
В августе и сентябре в Чаттерисе состоялись выездная судебная сессия и скачки, а следовательно, был большой наплыв приезжих и много всяких развлечений; и все это время мисс Фодерингэй продолжала прощаться с местной публикой. Ни присутствие ее, ни близкий отъезд особенно не волновали никого, кроме уже названных нами лиц; и лучшие семьи графства, владевшие домами в Лондоне и впоследствии, надо полагать, превозносившие до небес эту самую Фодерингэй, дабы не отстать от столичной моды, не находили в актрисе захолустного театра ничего примечательного. И до и после мисс Костиган такая же судьба постигла многих гениев, как, впрочем, и многих шарлатанов. А тем временем добрая эта девушка сносила пренебрежение публики, да и другие превратности жизни, с обычным своим спокойствием - пила, ела, играла, спала изо дня в день одинаково безмятежно, как то свойственно людям ее склада. От скольких горестей, забот и прочих вредных треволнений избавляет нас неунывающая тупость и здоровая бесчувственность! Я вовсе не хочу этим сказать, что добродетель перестает быть добродетелью от того, что не знает соблазнов; я только утверждаю, что тупость - великий дар, которого мы не ценим по достоинству, и счастливы те, кого природа наделила им в достаточной мере.
Пен в эту осень то сидел дома, то пропадал в Чаттерисе. Мать совсем за него исстрадалась, она жаждала поговорить с сыном по душам, однако майор все время сдерживал ее и в то же время подбадривал; ибо этот искушенный в житейских делах человек уже приметил, что в болезни Пена наступил перелом. Одним из благоприятных симптомов опекун и лейб-медик принца Артура считал острые приступы стихотворства. Пен декламировал стихи, шагая по дорожкам в боскете; бормотал стихи, сидя вечерами в гостиной. Однажды, бродя по дому в отсутствие Пена, майор нашел у него в комнате толстую тетрадь, полную стихов. Написаны они были частью по-английски, частью по-латыни: цитаты из античных авторов старательно оговорены в подстрочных примечаниях. Не так уж он болен, подумал наш мудрец с Пэл-Мэл, и в тот же день обратил внимание миссис Пенденнис на то обстоятельство (возможно, слегка огорчившее ее, ибо она, как и многие мягкосердечные женщины, любила все романтическое), что последние две недели Пен возвращался домой к обеду голодный как волк, да и за утренним завтраком не жаловался на отсутствие аппетита.
- Мне бы так! - с завистью добавил майор, вспомнив про свои пилюли. - И сон у мальчика налаживается, уж поверьте мне, дорогая. - Это было жестоко, но это было так.
За неимением другой родной души Пен еще теснее сдружился с мистером Сморком или, вернее, не уставал ему изливаться. Что есть влюбленный без наперсника? Сморк служил Пену, как вяз - Коридону: чтобы вырезывать на нем имя возлюбленной. Он, как эхо, возвращал Пену имя прекрасной Амариллис. Доиграв мелодию, человек уже не заботится о дудке; но Пену казалось, что он питает к Сморку великую дружбу - только потому, что мог твердить ему про свою любовь и тоску; а у Сморка были свои причины спешить к Пену по первому его зову.
Бедный молодой священник не мог без ужаса думать об отъезде своего ученика: не будет Артура, и не будет у него больше ни любимого занятия, ни радости в жизни. Как ему теперь изыскивать предлоги для ежедневных посещений Фэрокса, где доброе слово или взгляд хозяйки дома сделались ему столь же необходимы, как скудный обед, который подавала ему мадам Фрибсби! Без Артура он может наведываться туда лишь изредка, как всякий другой знакомый: маленькой Лоре вполне достаточно учить катехизис раз в неделю... а он обвился вокруг Фэрокса, как плющ, он просто не в силах был отцепиться от этого дома. Что же, упасть перед вдовой на колени и во всем ей открыться? Он искал в ее поведении хоть каких-нибудь поводов для надежды. Три недели назад она похвалила его проповедь; она очень ласково благодарила его за дыню, которую он преподнес ей, когда в числе нескольких гостей был приглашен к обеду; она говорила, что всегда будет ему признательна за доброе расположение к Артуру; а когда он заявил, что его любовь к этому милому юноше беспредельна, разве не романтично она упомянула о своей благодарности и уважении ко всем друзьям ее сына? Что же, объясниться? Или повременить? Если он объяснится, а она откажет, ворота Фэрокса, может быть, навсегда перед ним захлопнутся, а за этими воротами был для мистера Сморка весь мир.
Вот так мы и видим, друг-читатель, что у каждого человека есть свои печали и невзгоды, которыми он удручен или озабочен более, нежели чужими делами и горестями. Пока миссис Пенденнис терзается, что теряет сына и ту хотя бы и непрочную власть над ним, какую она имела, когда он еще оставался в родном гнезде, из которого вот-вот улетит в широкий мир, - пока возвышенная душа майора исходит досадой при мысли о лондонских приемах и вечерах, где он мог бы согреваться в лучах благосклонных взоров герцогов и герцогинь, если бы злосчастная эта история не держала его в забытой богом деревенской дыре, - пока Пен мечется между своей любовью и новым, более приятным чувством, еще не осознанным, но уже сильно им овладевшим, а именно - желанием повидать свет, - мистер Сморк, оказывается, поглощен собственной заботой; она сторожит у его изголовья, ездит вместе с ним на лошадке, и он тоже не знает покоя. Как одиноки мы в этом мире! Как занят собою и скрытен каждый из нас! Вы с женой сорок лет спите на одной подушке и воображаете, будто вы двое - одна душа. Пустое! Разве она стонет, когда тебя мучит подагра, разве ты не можешь уснуть, когда у нее болят зубы? Ваша юная дочь, - с виду воплощенная невинность, только и помышляющая о том, как бы угодить маменьке и выучить урок на фортепьяно, - думает на самом деле не о маменьке и не об уроках, а о молодом офицерике, с которым она танцевала на последнем бале; ваш сынок - прямой и честный мальчик, приехавший домой на каникулы, втайне прикидывает, сколько денег вы ему дадите и сколько он задолжал пирожнику. У старенькой бабушки, что дремлет в своем углу и через несколько месяцев уже отойдет в иной мир, тоже свои заботы: скорее всего она уносится мыслями на полвека в прошедшее, вспоминает тот вечер, когда она имела такой успех и танцевала котильон с капитаном, еще до того как твой отец просил ее руки; или думает о том, какая глупенькая вертушка - твоя жена и как слепо ты ею восхищаешься... а что до твоей жены - ответь по совести, о мудрый читатель, все ли ей о тебе известно? Да, и твоя душа и моя - это целый отдельный мир, все, что ни есть на свете, каждый из нас понимает по-своему, - для тебя и для меня не одинаковы черты женщины, на которую мы оба смотрим, и вкус блюда, которое мы оба едим; ты и я - два бесконечных одиночества, и такие же острова маячат вокруг нас, одни поближе,другие подальше. Однако вернемся к нашему одинокому Сморку.
О сердечных его делах знала всего одна душа - эта в высшей степени неблагоразумная женщина мадам Фрибсби. Как она сделалась мадам Фрибсби - никому не ведомо: из Клеверинга она уехала в Лондон, в обучение к модистке, еще как мисс Фрибсби, и уверяла, что титул получила в Париже, где провела некоторое время. Но как мог французский король, имей он даже такое желание, пожаловать ей такой титул? Впрочем, не будем стараться разгадать эту тайну. Скажем только, что уехала она из родных мест цветущей молодой девицей, а воротилась уже в пожилых годах, с фальшивым шиньоном и скорбью во взоре, купила за бесценок заведение покойной миссис Харботл и взяла к себе престарелую мать; помогала бедным, ходила в церковь и пользовалась безупречной репутацией. Одно плохо - никто во всем Клеверинге, даже сама миссис Портмен, не читал столько романов. У мадам Фрибсби вполне хватало времени для этого занятия, ибо услугами ее мало кто пользовался, кроме дам из Фэрокса и из пасторского дома; и неустанное чтение романов (которые в те дни были далеко не столь нравоучительны и возвышенны, как сейчас) сделало ее до того чувствительной, что и вся жизнь в ее глазах была сплошным романом; и стоило ей увидеть вместе мужчину и женщину, как она уже воображала, что они умирают от любви друг к другу.
Наутро после того, как миссис Пенденнис заезжала к ее квартиранту, о чем было рассказано в одной из первых глав этой повести, мадам Фрибсби пришла к выводу, что мистер Сморк влюблен в красивую вдову, и принялась всеми силами поощрять это чувство. Миссис Пенденнис она, правда, видела очень редко, разве что на улице или в церкви - вдова не увлекалась нарядами и зачастую сама шила себе и платья и чепцы, но в тех редких случаях, когда мадам Фрибсби принимала ее у себя либо сама являлась с визитом в Фэрокс, она не забывала расхвалить молодого священника, ввернуть словечко о том, какой у него ангельский характер, до чего он кроток, и прилежен, и до чего одинок; просто удивительно, как это ни одна женщина над ним не сжалится!
Элен смеялась и спрашивала, почему мадам сама не проявит сострадания к своему квартиранту. Мадам Фрибсби только покачивала шиньоном. "Mong cure a boco souffare, - говорила она, вздыхая и прикладывая руку к тому месту, которое называла cure. - Il est more en Espang, madame" {Мое сердце много страдало, оно умерло в Испании, сударыня (искаж. франц.).}. Она гордилась своим знанием французского языка, хотя говорила на нем не столько правильно, сколько быстро. Миссис Пенденнис но пыталась проникнуть в тайны этого раненого сердца: со всеми, кроме самых близких людей, она бывала сдержанна, пожалуй, даже надменна; в наставнике своего сына она видела лишь вассала этого юного принца, - с ним, конечно, надлежало обходиться уважительно, как с духовным лицом, но и свысока, как со слугою дома Пенденнисов. Намеки мадам не доставляли ей ни малейшего удовольствия. Право же, надобно было быть очень сентиментальной и наивной, чтобы заподозрить вдову в тайной склонности к мистеру Сморку, и, однако же, мадам Фрибсби цепко держалась за ото пагубное заблуждение.
Квартиранта ее было много легче вызвать на откровенность. Расхвалив его в беседе с миссис Пенденнис, мадам Фрибсби всякий раз уходила от нее под впечатлением, будто вдова сама его расхваливала.
- Etre sul au monde est bien ouneeyong" {Быть одному на свете очень скучно (искаж. франц.).}, - говорила она, поглядывая на гравюру, изображавшую французского стрелка в зеленом мундире и кирасе - единственное украшение ее гостиной. - Поверьте, когда молодой Пенденнис уедет в университет, его мамаша будет очень скучать. Она еще совсем молода, ей не дашь и двадцати пяти. Monsieur le Cury, song cure est toucliy - j'ong suis sure - je conny cela biang - ally, monsieur Smirke" {Господин кюре, ее сердце не молчит, я в том уверена, я знаю толк в этих вещах - да, да, господин Сморк (искаж. франц.).}.
Он краснел, вздыхал, колебался между страхом и надеждой, порой давал волю сладостным мечтам. Для него не было большей радости, как беседовать об этом предмете с мадам Фрибсби в ее гостиной, в присутствии ее старухи матери (когда-то бывшей экономкой, а также женой дворецкого, в доме у Клеверингов), которая едва ли могла уследить за их беседой, поскольку модистка изъяснялась большею частью по-французски, а сама она давно оглохла.
Когда майор Пенденнис сообщил мистеру Сморку, что в октябре его ученик уедет в колледж, так что ценные услуги наставника больше не потребуются, - за каковые услуги майор с величественным видом выразил мистеру Сморку свою чрезвычайную признательность и готовность быть ему полезным, - помощник священника понял, что решительная минута близка, и сомнения стали терзать его с новой силой.
А Элен, которая дотоле сторонилась мистера Сморка, быть может, догадываясь о его намерениях, теперь, когда отъезд Артура был делом решенным, стала к нему снисходительнее: она вспоминала, как он всегда был учтив; как исполнял ее поручения; как приносил ей книги и переписывал ноты; как охотно обучал Лору и сколько перетаскал ей подарков, - и корила себя за неблагодарность; однажды, когда он спустился вниз после занятий с Пеном и еще медлил в сенях, она даже вышла к нему, краснея, пожала ему руку и позвала в гостиную, сказав, что он уже давно там не показывался. А так как обед в тот день был заказан получше обычного, то она пригласила мистера Сморка остаться отобедать с ними, и он, конечно, с восторгом принял эту нежданную милость.
За обедом Элен была к нему необычайно любезна, тем более, возможно, потому, что майор держался донельзя высокомерно. Когда он предлагал Сморку вина, казалось - это монарх снисходит к подданному, так что даже Пену его кичливость показалась смешна, хотя он и сам по молодости лет готов был чваниться по всякому поводу.
Но что было Сморку до неучтивости майора, когда хозяйка дома обходилась с ним так ласково! Он ликовал, сидя рядом с нею за столом, в угоду ей расточал цветы красноречия, рассказывал, мешая темы духовные и мирские, про благотворительный базар и собрание миссионеров, про последний модный роман и превосходную проповедь епископа, про великосветские приемы в Лондоне, о которых читал в газетах, - словом, пустил в ход все ухищрения, с помощью которых образованный молодой священник, совмещающий серьезные интересы с более игривыми, а вкус к хорошему тону и безупречные манеры - с чувствительным сердцем, пытается показать себя в выгодном свете перед своей избранницей.
Вскоре после того, как миссис Пенденнис и маленькая Лора покинули столовую, майор, зевая, тоже поднялся с места.
Надобно сказать, что Артур, очень гордившийся тем, что распоряжается ключами от погреба, и вовремя вспомнивший, что ему, возможно, и не доведется больше до отъезда обедать со своим другом Сморком, не поскупился ради такого случая на кларет, и когда старшие и маленькая Лора удалились, молодые люди приналегли на вино.
Не прошло и получаса, как одна бутылка испустила дух, а во второй осталось меньше половины: Пен, разразившись сатанинским смехом, залпом выпил бокал за женское непостоянство и заметил с издевкой, что вино - вот это верная любовница, оно-то никогда не даст мужчине отставку.
Сморк кротко возразил, что бывают и другие женщины - преданные и нежные; возведя глаза к потолку с таким глубоким вздохом, словно взывал к дорогому существу, которого даже имени не смел произнести, он осушил свой бокал, и розовый напиток проступил румянцем у него на щеках.
Пен стал читать нараспев стихи, которые сочинил в то утро и в которых сообщал самому себе, что женщина, презревшая его страсть, не могла быть ее достойна; что безумная любовь его остыла, а раз так, то все минувшее ему, разумеется, постыло и ничто на свете не мило; что имя, некогда гремевшее в этих краях, возможно, и вновь прославится; и хотя он никогда уже не будет тем счастливым и беззаботным ребенком, каким был всего несколько месяцев тому назад, и сердце его никогда не забудет, как оно загорелось любовью, а потом от горя чуть не изошло кровью, хотя ему теперь все равно - жить или умереть, и он не колеблясь расстался бы с жизнью, когда бы не единственное существо, чье счастье зависит от его счастья, - однако он надеется показать себя достойным звания человека, и когда-нибудь неверная обманщица узнает, какое благородное сердце, какое бесценное сокровище она отринула. Пен, как мы уже сказали, читал эти стихи своим звучным, приятным голосом, дрожавшим от волнения. Он всегда легко возбуждался, а будучи возбужден, заливался краской, и его честные синие глаза выражали чувства столь искренние и благородные, что если бы у мисс Костиган было сердце, оно не могло бы не растаять; остается только предположить, что она и вправду была недостойна той любви, которой Пен так щедро дарил ее.
Чувствительный Сморк заразился волнением своего юного друга. Он сжал Пену руку над блюдами с десертом и пустыми бокалами. Он сказал, что стихи превосходны, что Пен - поэт, великий поэт и, если будет на то божье соизволение, сделает блестящую карьеру.
- Живите и здравствуйте, дорогой Артур! - воскликнул он. - Раны, от которых вы ныне страдаете, заживут, и самое ваше горе очистит и укрепит ваше сердце. Я всегда пророчил вам великолепную будущность, стоит вам только исправить некоторые недостатки и слабости, вам присущие. Но вы их преодолеете, мой дорогой, непременно преодолеете, а когда вы достигнете известности и славы, вспомните ли вы старого своего наставника и счастливые дни своей юности?
Пен поклялся, что вспомнит, и руки их снова встретились над бокалами и абрикосами.
- Я никогда не забуду вашу доброту, Сморк, - сказал Пен. - Не знаю, что бы я без вас делал. Вы - мой лучший друг.
- Это правда, Артур? - спросил Сморк, глядя сквозь очки, и сердце его так застучало, что, кажется, Пен должен был слышать каждый удар.
- Мой лучший друг, мой друг до гроба, - сказал Пен. - Ваше здоровье, старина. - И он осушил последний бокал из второй бутылки знаменитого вина, которое хранил его отец, которое купил его дядюшка, которое вывез в Англию лорд Левант и которое теперь, как равнодушная рабыня, услаждало нынешнего своего господина и владельца.
- Разопьем-ка еще бутылочку, старина, - сказал Пен. - Ей-богу. Ура! Пей до дна! Дядюшка мне рассказывал, что Шеридан на его глазах выпил у Брукса пять бутылок, да еще бутылку мараскина. Он говорит, что это лучшее вино во всей Англии. Да так оно и есть, клянусь честью. Где еще сыщешь такое? Nunc vino pellite curas - cras ingens interabimus aequor {Сейчас вино прогонит заботу - завтра уходим в море (лат.) - строки из оды 7 Горация.} - наливайте, друг мой Сморк, вреда не будет, хоть целую бочку выпейте. - И мистер Пен затянул застольную песню из "Фрейшица". Окна столовой были отворены, и Элен Пенденнис прохаживалась но лужайке, пока маленькая Лора любовалась закатом. Свежий, звонкий голос Пена достиг ушей вдовы. Она порадовалась, что сын ее весел.
- Вы... вы слишком много пьете, Артур, - робко произнес мистер Сморк.Вы не в меру возбуждены.
- Нет, - сказал Пен. - Похмелье бывает не от вина, а от женщин. Наливайте, дружище, и выпьем... слышите, Сморк, выпьем за нее... за _вашу_ нее, не за мою... я-то по своей больше не тоскую ни капли... ни чуточки... ни вот столько, клянусь вам. Расскажите про вашу красавицу, Сморк, я уже давно вижу, как вы но ной вздыхаете.
- Ах! - простонал Сморк, н его батистовая манишка и блестящие запонки приподнялись от силы чувства, волновавшего истерзанную грудь.
- Боже мой, какой вздох! - вскричал Пен, совсем развеселившись. - Наливайте, дорогой мой, и пейте. Раз я предложил тост - надобно пить. Какой же джентльмен отказывается пить за даму? Будьте счастливы, старина, и пусть она поскорее переменит фамилию.
- Это вы говорите. Артур? - вопросил Сморк, весь дрожа. - Вы в самом деле ото говорите?
- Ну конечно, говорю. За здоровье будущей миссис Сморк - до дна. Гип, гип, ура!
Сморк чуть не подавился, глотая вино, а Пен, размахивая бокалом, так раскричался, что его матушка и Лора не знали, что и думать, а опекун, успевший задремать в гостиной над газетой, вздрогнул и проворчал: "Слишком много пьет мальчишка". Сморк отставил бокал.
- Я верю в это предзнаменование, - пролепетал он, красный как рак. - О дорогой мой Артур, вы... вы ее знаете.
- Как, Майра Портмен? Поздравляю... талия у нее, правда, необъятная, но все же... поздравляю, дружище!
- Ах, Артур! - снова простонал священник и умолк, поникнув головой.
- Прошу прощенья... не хотел вас обидеть... но талия у ней, вы же сами знаете... необъятная, - не унимался Пен: как видно, третья бутылка начала оказывать свое действие.
- Это не мисс Портмен, - замирающим голосом сказал Сморк.
- Значит, кто-нибудь в Чаттерисе? Или в Клепеме?.. Или здесь у нас? Уж не старуха ли Пайбус? О мисс Ролт с фабрики и я мысли не допускаю - ей всего четырнадцать лет.
- Она старше меня, Пен! - воскликнул Сморк и, вскинув глаза на друга, затем виновато опустил их долу.
Пен расхохотался.
- Это мадам Фрибсби, честное слово! Мадам Фриб, клянусь бессмертными богами!
Сморк не выдержал.
- О Пен! - вскричал он. - Неужели вы думаете, что какая-нибудь из этих более чем обыденных женщин, вами названных, могла задеть мое сердце, когда я был удостоен изо дня в день созерцать совершенство! Пусть я безумен, пусть я греховно честолюбив, пусть я слишком возомнил о себе, но уже два года сердце мое хранит один образ, не знает иного кумира. Разве я не люблю вас, как сына, Артур?.. Скажите, разве Чарльз Сморк не любит вас, как сына?
- Ну конечно, старина, вы всегда были ко мне очень добры, - отвечал Пен, хотя сам питал к своему наставнику отнюдь не сыновние чувства.
- Признаюсь, - очертя голову продолжал Сморк, - в средствах я пока ограничен, и моя матушка не так щедра, как мне бы хотелось, но с ее смертью все ее достояние перейдет ко мне. А ежели она узнает, что я женюсь на женщине родовитой и обеспеченной, она расщедрится, непременно расщедрится. Все, что я имею и что унаследую... а это составит не менее пятисот фунтов в год... все будет принадлежать ей, а... а после моей смерти и вам... то есть...
- Что вы городите, черт возьми? - крикнул Пен, вне себя от изумления. - Какое мне дело до ваших денег?
- Артур, Артур! - исступленно возопил Сморк. - Вы назвали меня своим лучшим другом. Позвольте же мне быть для вас больше, чем другом. Неужели вам не ясно, что ангел, которого я люблю... самая чистая, самая прекрасная из женщин... что это не кто иной, как... как несравненная ваша матушка?
- Матушка? - вскричал Артур, вскакивая с места и сразу протрезвившись. - Черт вас возьми, Сморк, вы с ума сошли, да она лет на восемь вас старше!
- А _вас_ это разве смутило? - жалобно возразил Сморк, намекая, разумеется, на зрелую пассию самого Пена. Юноша понял намек и густо покраснел.
- Это совсем разные вещи, Сморк, и сравнения здесь неуместны. Мужчине позволительно забыть о своем звании и возвысить до себя любую женщину; но тут, осмелюсь сказать, дело иного рода.
- Как мне вас понимать, милый Артур? - печально вопросил священник, чувствуя, что сейчас услышит свой приговор.
- Понимать? А вот так и понимать. Мой наставник - повторяю, _мой наставник_ - не имеет права просить руки леди, занимающей такое положение в обществе, как моя мать. Это злоупотребление доверием. Это вольность с вашей стороны, Сморк. Вот как это надобно понимать.
- О Артур! - взмолился перепуганный священник, просительно сложив руки; по Артур топнул ногой и стал дергать сонетку.
- Довольно об этом. Давайте лучше выпьем кофе, - сказал он властно и тут же отдал приказание старому лакею, явившемуся на звонок.
Старый Джон, бросив удивленный взгляд на три пустые бутылки из-под кларета, доложил, что кофе подан в гостиную, куда дядюшка просил пожаловать и мистера Артура. Сморк сказал, что лучше... лучше, пожалуй, не пойдет в гостиную, на что Артур холодно отвечал: "Как угодно", - и велел седлать лошадь мистера Сморка. Бедняга грустно проговорил, что знает дорогу в конюшню и сам оседлает свою лошадку; он вышел в сени и стал одеваться.
Пен, с непокрытой головой, вышел за ним следом. Элен все еще любовалась закатом, и священник, сняв шляпу, издали ей поклонился, а затем повернул к калитке во двор, за которой они оба и скрылись. Дорога в конюшню и в самом деле была Сморку знакома. Он долго возился с подпругой, которую Пен помог ему затянуть, взнуздал лошадку и вывел ее во двор. Когда он садился в седло, на лице его была написана такая скорбь, что у Пена дрогнуло сердце. Он протянул Сморку руку, тот молча ее пожал.
- Полноте, Сморк, - сказал Пен, волнуясь. - Простите, ежели я говорил слишком резко, вы всегда были ко мне очень, очень добры. Но это невозможно, дорогой мой, невозможно. Будьте же мужчиной. Храни вас бог.
Сморк безмолвно кивнул головой и выехал из ворот; Пен смотрел ему вслед, пока лошадка не скрылась за деревьями и стук копыт не замер вдали. Элен поджидала сына на лужайке, она откинула ему волосы со лба и нежно поцеловала. Она опасалась, не слишком ли много он выпил вина.
- А почему мистер Сморк уехал без чая?
Пен поглядел на нее ласково и лукаво.
- Сморк нездоров, - отвечал он, смеясь. Давно уже Элен не видела сына таким веселым. Он обнял ее за плечи и стал прохаживаться с ней из конца в конец террасы. Лора, кивая и смеясь, барабанила в окно гостиной.
- Идите домой. - крикнул майор Пенденнис. - Кофе остынет.
Когда Лора ушла спать, Пен, которого так и распирало открыть свой секрет, описал печальную, но уморительную сцену в столовой. Элен выслушала его рассказ, от смущения заливаясь румянцем, который очень красил ее бледное лицо, что мошенник Пен не преминул отметить.
- Экая наглость, - сказал майор Пенденнис и взял со стола свечу для спальни. - До чего доходит самомнение этих людишек!
Пен в тот вечер долго беседовал с матерью - любовно, доверительно, весело и почему-то впервые за несколько месяцев крепко спал ночь, а утром проснулся отдохнувший и бодрый.

До того как уехать из Чаттериса, знаменитый мистер Долфин не только заключил с мисс Фодерингэй выгодный ангажемент, но также оставил ей некоторую сумму для уплаты долгов, которые могли накопиться у нее за время пребывания в этом городе (благодаря ее разумной бережливости они оказались не так уж велики). Счетец капитана Костигана у виноторговца уже был оплачен майором Пенденнисом, и хотя капитан поговаривал о том, чтобы отдать ему все до последнего пенни, он, сколько известно, так и не привел свою угрозу в исполнение, да и законы чести вовсе того не требовали.
Удостоверившись, что все долги уплачены сполна, мисс Костиган отдала оставшиеся деньги отцу, и тот стал без удержу приглашать и угощать своих друзей, задарил малолетних Кридов яблоками и пряниками (так что вдова Крид до гроба вспоминала о своем квартиранте с великим уважением, а детишки, провожая его, заливались слезами), словом - распорядился деньгами так ловко, что в несколько дней истратил их все и, когда настало время уезжать, вынужден был просить того же мистера Долфина ссудить их небольшой суммой на дорожные расходы.
В одной из гостиниц Чаттериса еженедельно происходили шумные, даже буйные собрания некоего общества джентльменов, именовавших себя "пиратами". Членами этого веселого клуба состояли лучшие умы города. На пиратском корабле плавали и Грэйвс, аптекарь и прекраснейший малый, и Смарт, одаренный и язвительный художник-портретист с Главной улицы, и Крокер, превосходный аукционист, и неподкупный Хикс, бессменный редактор "Хроники графства" в течение двадцати трех лет; антрепренер Бингли тоже любил провести с ними субботний вечер, всякий раз, как получал на то разрешение своей супруги.
В прежние дни пиратствовал помаленьку и Костиган. Но за последнее время он, как неаккуратный плательщик, оказался исключен из этого общества: хозяин гостиницы имел наглость заявить, что пират, который не платит по счету, недостоин звания морского разбойника. Однако когда стало известно, что мисс Фодерингэй подписала блестящий ангажемент, чувства пиратов к капитану Костигану разом переменились. Солли, хозяин "Винограда", рассказал им, как благородно поступил капитан: обошел всех, кому был должен в городе, и со всеми расплатился, вот и ему отдал три фунта и четырнадцать шиллингов; этот Кос - хороший малый и в душе джентльмен: он, Солли, всегда это говорил; и в конце концов ему удалось так растрогать пиратов, что они решили дать в честь капитана обед.
Банкет состоялся накануне отъезда Костиганов, и Солли не ударил лицом в грязь. Миссис Солли наготовила простых и вкусных подлинно английских блюд, и за праздничный стол уселись восемнадцать джентльменов. Председательствовал мистер Джаббер (видный суконщик с Главной улицы), почетного гостя усадили по правую его руку. Бессменный Хикс был помощником председателя; присутствовали почти все члены клуба, а также друзья капитана Костигана мистер Фокер и мистер Спэйвин. Когда скатерть убрали, председатель сказал:
- Костиган, есть вино, не хотите ли?
Но капитан предпочел пунш, и все дружно его поддержали. Господа Бингли, Хикс и Булби (соборный певчий, великий мастер выпить и закусить) проникновенно спели "Non nobis" {"Не нам" (лат.) - начало церковного песнопения: "Не нам, не нам, но имени твоему..."}, после чего председатель провозгласил тост за короля и, едва верноподданные жители Чаттериса осушили по первому бокалу, без дальних околичностей предложил выпить за здоровье "нашего друга капитана Костигана".
Когда стихли приветственные клики, которые, должно быть, слышал весь город, капитан Костиган поднялся и двадцать минут произносил ответную речь, неоднократно умолкая от избытка чувств.
Доблестный капитан просил не взыскать, если речь его будет бессвязна - сердце его так переполнено, что слова не идут с языка. Он покидает город, который славится своей древностью и гостеприимством, красотой своих женщин, мужеством и веселым радушием своих мужчин (крики "браво!"). Он уезжает из этого старинного и почтенного юрода, о котором, пока память ему не изменит, будет вспоминать с волнением и любовью, в столицу, где талант его дочери засверкает в полную силу и где сам он будет заботиться о ней, как ангел-хранитель. Он никогда не забудет, что именно в Чаттерисе она приобрела умение, которое теперь обнаружит в иных сферах, и от ее имени и своего он, Джек Костиган, благодарит их и призывает на них благословение божие. Речь его была встречена оглушительными криками и рукоплесканиями.
Мистер Хикс в изящных и сжатых словах предложил выпить за мисс Фодерингэй.
Капитан Костиган поблагодарил красноречиво и прочувствованно.
Мистер Джаббер предложил выпить за драму и чаттерисский театр, и мистер Бингли уже поднялся было с места, но ему помешал капитан Костиган - от лица своей дочери и как человек, долгое время бывший связан со здешним театром, он сам поблагодарил собравшихся. Он также сообщил им, что был когда-то в составе гарнизона в Гибралтаре и на Мальте и участвовал во взятии Флиссингена. Герцог Йоркский - покровитель театра; он, капитан Костиган, не раз имел честь обедать с его королевским высочеством, а также с герцогом Кентским; первого из них справедливо назвали другом солдата. (Аплодисменты.)
Затем был предложен тост за армию, и капитан Костиган опять отвечал. В течение вечера он спел свои любимые песни: "Дезертир", "Старушка Ирландия", "Свинка под кроватью" и "Долина Авоки". Этот вечер был для него великим триумфом - и он кончился. Всем триумфам и всем вечерам приходит конец. А на следующий день, - после того как мисс Костиган распрощалась со всеми своими друзьями и помирилась с мисс Раунси, оставив ей бусы и белое атласное платье, - на следующий день он и мисс Костиган проехали в дилижансе "Конкурент" мимо ворот Фэрокса - а Пен их так и не увидел.
Кучер Том Смит указал на Фэрокс мистеру Костигану, который сидел на козлах, весь пропахший ромом; и капитан заметил, что именьице неважное, - вот посмотрел бы ты, братец, на замок Костиган в графстве Мэйо! - на что Том отвечал, что он бы с превеликим удовольствием.
Они уехали, а Пен так и не повидал их! Он узнал об их отъезде только на следующий день, из сообщения в газете, и тотчас поскакал в Чаттерис проверить эту новость. Да, уехали. В знакомом окошке виднелся билетик "Сдаются комнаты". Он взбежал по лестнице и огляделся. Долго просидел он у окна, выходившего в сад настоятеля, - сколько раз они с Эмили вместе глядели в это окно. Замирая от страха, он вошел в ее опустевшую спаленку. Она была чисто выметена и приготовлена для новых жильцов. Зеркало, что еще недавно отражало ее прекрасное лицо, сверкало в ожидании ее преемницы. Полог, аккуратно сложенный, лежал на узкой кровати; Пен упал на колена и зарылся лицом в несмятую подушку.
В то утро он нашел на своем туалетном столико кошелек, связанный Лорой, в который миссис Пенденнис вложила несколько золотых. Один из них Пен дал девушке, которая прислуживала Костиганам, другой - ребятишкам, когда они сказали, что без нее скучно. Всего несколько месяцев назад он впервые вошел в эту комнату, а казалось - с тех пор прошло много лет. Теперь он в самом деле почувствовал, что все кончено. Даже в том, что он пропустил ее дилижанс, было что-то роковое. Пустота, усталость, безмерная тоска и одиночество охватили бедного юношу.
Когда он воротился домой, мать сразу поняла по его виду, что она уехала. Теперь и его потянуло прочь, как и некоторых других наших знакомцев. Бедняга Сморк решил искать нового места, чтобы не видеть больше обольстительную вдову. Фокер подумывал о том, что хватит с него Бэймута и недурно будет посидеть за веселым ужином в колледже св. Бонифация. А майор Пенденнис спал и видел, как бы уехать в Лондон, пострелять фазанов в Стилбруке и забыть обо всех этих деревенских передрягах и tracasseries {Мелких заботах (франц.).}. Вдова и Лора принялись лихорадочно собирать Пена в дорогу, укладывать его книги и белье. Элен писала на карточках "Артур Пенденнис, эсквайр", карточки прикреплялись к сундукам, и вдова и Лора глядели на них полными слез глазами. Лишь долго, долго спустя Пен вспомнил, сколь постоянной и нежной была любовь к нему этих двух женщин и сколь эгоистичным его собственное поведение.
Вскоре наступает вечер, когда под звуки почтового рожка у ворот Фэрокса останавливается, сверкая фонарями, дилижанс, на крышу грузят чемоданы Пена и его дядюшки, а потом и сами они занимают места в карете. Элен и Лора стоят среди вечнозеленых кустов боскета, освещенные фонарями; проводник кричит: "Готово!" Еще минута - и карета умчалась, дорога темна, и сердце Элен летит вослед лошадям. Молитвы ее не оставляют уехавшего сына. Он покинул родное гнездо, где ему было тесно, куда он, после самого первого вылета, воротился израненный и больной; ему не терпится снова расправить беспокойные крылья.
Как пусто без него в доме! Сундуки и ящики с книгами стоят, перевязанные веревками, у него в кабинете. Лора просит позволить ей переночевать у Элен; и когда она, на" плакавшись, засыпает, мать тихо идет в опустевшую спальню сына, опускается на колени подле кровати, на которую светит луна, и молится за своего мальчика, как умеют молиться только матери. Уносясь все дальше от дома, он чувствует, что ее благословение осеняет его.

^TГлава XVII^U
Alma mater {Кормящая мать (лат.) - университет.}

Я уверен, что каждый из нас, как бы кратковременно или бесславно ни было его пребывание в университете, вспоминает свои студенческие дни и своих товарищей с добрым и нежным чувством. Жизнь молодого человека только начинается. Помочи, на которых его водили ребенком, обрезаны, и он впервые вкусил утех и прав свободы. Он еще не ведает ни забот, ни болезней, ни обмана, ни бедности, ни разочарований. Пьеса только поставлена на сцене, она еще не успела ему надоесть. Когда мы пьем по старой привычке, вино отдает пробкой и горчит, но как упоителен первый глоток искрометных радостей! Как жадно хватает юноша бокал, как торопится осушить его до дна! Но и старые эпикурейцы, которым уже недоступны утехи стола, чей обед теперь - яйцо всмятку и стакан воды, любят поглядеть, как другие едят с аппетитом; пусть мы охладели к пантомиме, но до чего же приятно видеть, как ею наслаждаются наши дети! И я верю - никакой возраст, никакая опытность не может превратить человека в столь мрачного ипохондрика, что его не будет радовать лицезрение счастливой молодости. С месяц тому назад я побывал в старинном Оксбриджском университете, где провел некоторое время мой друг мистер Артур Пенденнис, и на обратном пути оказался в вагоне железной дороги рядом с молодым человеком, студентом колледжа св. Бонифация. Почему-то его отпустили на сутки в Лондон, где он намеревался весело провести время. Он без умолку болтал с первой минуты путешествия до последней (которая, по мне, наступила слишком быстро, потому что я мог бы еще долго слушать шутки и беззаботный смех этого славного юноши); а когда мы прибыли на вокзал, непременно пожелал нанять кеб, чтобы поскорее попасть в город и окунуться в ожидающие его там удовольствия. Он умчался сияющий, а ваш покорный слуга, имея при себе лишь небольшой саквояж, залез на империал омнибуса и спокойно посиживал там между евреем-разносчиком, курившим скверные сигары, и слугой, державшим на сворке хозяйского пуделя, пока набралось положенное количество пассажиров и клади и кучер не спеша тронул лошадей. Мы-то не торопились попасть в город. Среди нас не было никого, кому бы так уж не терпелось ворваться в этот дымный Вавилон, пообедать в клубе или потанцевать в казино. Пройдет немного лет - и нетерпение моего вагонного знакомца тоже уляжется.
Когда Артур Пенденнис уезжал в прославленный Оксбриджский университет, железных дорог еще не было; он ехал в комфортабельном дилижансе, переполненном преподавателями, студентами, юнцами, только поступающими в университет, и провожающими их опекунами. Толстый старый купец в серых чулках, сидевший рядом с майором Пенденнисом внутри кареты, напротив своего бледнолицего сынка, до смерти перепугался, узнав, что два последних перегона лошадьми правил юный мистер Фокер из колледжа св. Бонифация, который умудрялся дружить со всеми, включая кучеров, а правил не хуже самого ТомаХикса. Пен ехал на империале, с жадным любопытством оглядывая карету, пассажиров и окрестности. Сердце его подскочило от радости, когда он завидел университет и перед ним открылась величественная панорама - старинные башни и шпили, высокие вязы и сверкающая на солнце река.
До отъезда в Оксбридж Пен прожил несколько дней у своего дядюшки на Бэри-стрит. Майор Пенденнис почел за нужное обновить его гардероб, и Пен ничего не имел против новых сюртуков и жилетов. Самопожертвование дядюшки поистине было безгранично. Лондон был пустыней. На тротуарах Пол-Мэл - ни души. Даже военные покинули город. В окнах клубов лишь редко где мелькнет знакомое лицо. Майор побывал с племянником в этих пустых величественных зданиях и в одном из них внес его имя в список кандидатов в члены, чем до крайности ему польстил. Радостная дрожь пробежала у Пена по спине, когда он прочел в толстой пергаментной книге: "Артур Пенденнис, эсквайр, Фэрокс, ***шир, колледж св. Бонифация, Оксбридж. Рекомендует майор Пенденнис, поддерживает виконт Крокус".
- Баллотироваться будешь года через три, а к тому времени уже окончишь курс, - сказал его опекун.
Пену сразу захотелось, чтобы эти три года поскорее прошли, и он уже оглядывал залы с лепными потолками и просторные библиотеки как свою собственность. Майор хитро посмеивался, заметив, с каким важным видом простодушный юноша спускается по ступеням на улицу.
Однажды Пен и Фокер съездили в Фокеровом кабриолете в школу Серых монахов, где возобновили знакомство кое с кем из своих прежних товарищей. Мальчики высыпали к воротам, где остановился кабриолет, и громко восхищались гнедой лошадью, а также ливреей и непроницаемой физиономией грума Дурачины. Пока приятели прогуливались по площадке для игр, болтая со своими однокашниками, прозвонил звонок на дневные занятия. Грозный директор прошествовал в школу с латинской грамматикой в руке. При виде его Фокер скромно отошел в сторонку, но Пен, краснея, приблизился к высокому начальству и пожал ему руку. Он чуть не расхохотался, вспомнив, сколько раз ему доставалось по уху этой самой грамматикой. Он был добродушен, любезен, словом - бесконечно самоуверен и доволен собой.
Из школы они поехали в фамильную пивоварню. "Портер Фокера" - это целое скопление построек неподалеку от Серых монахов, и название сей широко известной фирмы горит золотом на вывесках бесчисленных трактиров, состоящих от нее в вассальной зависимости; управляющий, он же престарелый младший компаньон, с почетом принял молодого владетеля чанов и его друга и поднес им пива в серебряных кружках - столь крепкого, что оно, очевидно, подействовало не только на молодых людей, но и на лошадь, которой правил мистер Гарри Фокер: она устремилась к дому, в западный конец города, чуть ли не сбивая лотки пирожников и женщин, переходящих улицу, а на поворотах подножки кабриолета задевали уличные тумбы, и Дурачину на запятках так заносило, что он чудом не свалился наземь.
Майор всячески поощрял дружбу племянника с сыном пивовара; он с величайшим интересом выслушивал нехитрые истории мистера Фокера; он угостил обоих молодых людей отличным обедом в одной из ковент-гарденских кофеен, откуда они проследовали в театр; но превыше всего он был обрадован, когда мистер и леди Агнес Фокер, оказавшись на ту пору в Лондоне, пригласили майора Пенденниса и мистера Пенденниса отобедать у них на Гровнерстрпт.
- Ты получил сейчас entree {Доступ (франц.).} в дом леди Агнес Фокер, - сказал он Пену с ласковой торжественностью, подобающей столь важному случаю, - теперь от тебя зависит не потерять его, мой мальчик. Смотри, не забывай нанести визит на Гровнер-стрит всякий раз, как будешь в Лондоне. Советую тебе внимательно изучить по Дебретту родословную и семейные связи графов Рошервиллей и по возможности упоминать о них в разговоре - что-нибудь этакое историческое, изящное, лестное, ну, да у тебя воображение поэта, ты это сумеешь. Мистер Фокер - достойный человек, хоть и не знатного происхождения и не очень образованный. После обеда он всегда велит обносить гостей семейным портером, так не вздумай отказываться; я и сам буду его пить, хотя мне любое пиво вредно.
В день обеда, когда старый мистер Фокер, сидя во главе стола, отпустил свою любимую шутку насчет "Портера Фокера", наш герой и мученик и вправду принес себя в жертву. Но каждый из нас, я уверен, много бы дал за то, чтобы увидеть усмешку, мелькнувшую в эту минуту на лице майора Пенденниса.
Леди Агнес, души не чаявшая в своем Гарри, нежнейшая мать и добрейшая, хоть, может быть, и не умнейшая женщина, приняла товарища своего сына с большой сердечностью и очень удивила Пена, высказав ему свои опасения по поводу здоровья ее ненаглядного мальчика, который не в меру утруждает себя занятиями наукой. Слушая ее, старший Фокер то и дело разражался хохотом, в то время как наследник фирмы хитро подмигивал своему приятелю. А леди Агиес стала затем рассказывать историю своего сына с самого начала: поведала о том, как он невыносимо страдал во время коклюша и кори, и как однажды чуть не утонул, и как его тиранили в этой ужасной школе, куда мистеру Фокеру понадобилось его отдать только потому, что он сам там воспитывался, и она никогда, никогда не простит этому противному директору, - леди Агнес, повторяем, без умолку проболтала целый час о своем сыне, после чего решила, что оба мосье Пенденнисы - очень приятные люди; когда же на второе подали фазаиов и майор сказал, что в жизни не едал такой превосходной дичи, миледи сообщила, что они присланы из Логвуда (майору это и без нее было известно), и выразила надежду, что они оба навестят ее там на Рождестве или когда Гарри будет проводить дома вакации.
- Хвалю, мой мальчик, - сказал майор, когда вечером, на Бэри-стрит, они зажигали свечи, чтобы разойтись по своим комнатам. - Твое упоминание об Азенкуре, где отличился один из Рошервиллей, было очень к месту, хотя леди Агнес, кажется, не уловила намека; но, право же, для начинающего это вышло очень мило... только, к слову сказать, не следовало бы так краснеть... и я умоляю тебя, мой милый, запомни на всю жизнь: после вступления в высший свет, и притом удачного, человеку уже одинаково легко выбрать для себя и хорошее общество и дурное, и когда первые знакомства завязаны, упрочить свое положение в лучших домах Лондона столь же просто, как пообедать с каким-нибудь стряпчим на Бедфорд-сквер. Не забывай об этом, когда попадешь в Оксбридж, и, ради всего святого, будь очень осторожен в выборе знакомых. Premier pas {Первый шаг (франц.).} в жизни - самый важный... ты нынче писал к своей матушке?.. Нет?.. Так непременно напиши до отъезда и попроси мистера Фокера поставить на письме свое франке... Они это любят. Спокойной ночи. Храни тебя бог.
Пен с большим юмором описывал дражайшей матушке свое лондонское времяпрепровождение - и театр, и поездку в школу, и пивоварню, и обед у мистера Фокера, - а она в это время читала молитвы в опустевшем деревенском доме, и сердце ее переполняла несказанная любовь к сыну. Его письмо и те, что за ним последовали, они с Лорой перечитывали по многу раз и думали над ними свои женские думы. Пен делает первые шаги в жизни - ах, какой это опасный путь, как спотыкаются на нем самые храбрые, как устают самые сильные! О милый путник! Да поддержит тебя в дороге дружеская рука, да поможет она и другим, что, идя рядом с тобой, готовы упасть от усталости. Да ведет тебя правда, да простит под конец милосердие, да не оставит любовь. Как слеп был бы путник без этого светильника, как черны и безрадостны его странствия.
Итак, дилижанс подкатил к старинной, уютной гостинице "Снедь" на Главной улице Оксбриджа, и тут Пен впервые увидел студентов в мантиях, услышал перезвон колоколов (колокола в часовнях Оксбриджа звонят с утра до вечера), окинул восхищенным взглядом башни и шпили, горделиво и спокойно возвышающиеся над островерхими домами города. Пастор Портмен заранее списался с мистером Баком, преподавателем колледжа, под началом у которого Пену предстояло учиться; и как скоро майор Пенденнис привел свою особу в порядок, дабы произвести хорошее впечатление на Пенова наставника, дядюшка и племянник прошли немного по Главной улице, миновали колледж св. Георгия и, следуя полученным указаниям, добрались до св. Бонифация. Пен с замирающим сердцем вошел в калитку, прорезанную в старинных, увитых плющом воротах, увенчанных куполом и украшенных статуей святого, чье имя носит колледж, и гербами королевской и других знатных фамилий, чьим попечением он существует.
Привратник указал им причудливую старую башню в углу двора - вход в квартиру мистера Бака, и они пересекли квадратный двор, который с этого часа навсегда запечатлелся в памяти Пена. Красивый фонтан, окруженный ровными газонами; справа - высокие окна и контрфорсы часовни; вход в столовую, осененный грушевидным фонарем и трехгранным оконным выступом; квартира ректора, откуда он появлялся, внушительно шурша шелковой мантией; вытянутый вдоль двора жилой корпус, стены которого приятно разнообразили резные каменные трубы, серые башенки и забавные мансарды - все это глаза Пена впитывали с жадностью первого знакомства, а майор Пенденняс обозревал невозмутимо, как человек, чья душа равнодушна к живописным картинам, а глаза несколько утомлены блеском тротуаров на Пэл-Мэл.
Наиболее знаменит в Оксбриджском университете колледж св. Георгия со своими четырьмя квадратными дворами, с великолепной столовой и садом; и студенты его носят мантии особенного покроя и не прочь подчеркнуть свое превосходство над всеми прочими молодыми людьми. По сравнению с этой огромной обителью примыкающий к ней маленький колледж св. Бонифация - не более как скромная келья. Однако он всегда занимал почетное место в анналах университета. Здесь царит прекрасный тон; лучшие семьи некоторых графств с незапамятных времен отдают сюда своих отпрысков; колледж располагает хорошими приходами, охотно предоставляет окончившим возможность для научной работы, на долю здешних студентов досталось немало университетских отличий; лодка их занимает третье место в гонках; хор певчих у них не хуже, чем у св. Георгия, а эль - лучший во всем Оксбридже. В старинной, обшитой дубом столовой, вокруг статуи св. Бонифация работы Рубийака (святой, склонившись над столом преподавателей, безмятежно благословляет отменные яства, которыми их кормят), висят портреты многих прославленных питомцев колледжа. Здесь и ученый доктор Гридл, пострадавший в дни Генриха VIII, и архиепископ Буш, по чьему повелению он был сожжен; и лорд верховный судья Хикс; и герцог Сент-Дэвидс, кавалер ордена Подвязки, канцлер университета и член сего колледжа; и поэт Спротт, чьей славой колледж по праву гордится; и доктор Блог, бывший ректор колледжа и друг доктора Джонсона, приезжавшего сюда к нему в гости, и другие юристы, ученые, богословы - портреты одних смотрят на вас со стен трапезной, а гербы других сияют золотом и лазурью, изумрудом и яхонтами в высоких стрельчатых окнах. Почтенный повар св. Бонифация - один из искуснейших артистов во всем Оксбридже, а вино подается в комнату преподавателей в изобилии и притом самого высокого качества.
Вот в этот-то отнюдь не худший уголок академической рощи проник теперь Пен под руку со своим опекуном, и, быстро отыскав квартиру мистера Бака, они были приняты этим джентльменом весьма любезно.
Он уже получил от доктора Портмена сведения касательно Пена, о чьем семействе, состоянии и личных достоинствах добрый пастор отзывался с горячим одобрением. В своем письме он утверждал, что Артур - "молодой человек, владеющий землей и немалым состоянием, принадлежащий к одной из древнейших фамилий Англии и наделенный характером и талантами, благодаря которым он, при надлежащем руководстве, несомненно, станет гордостью колледжа к всего университета". Не удивительно, что после таких рекомендаций преподаватель принял юношу и его опекуна с большой сердечностью, предложил последнему отобедать в столовой колледжа, где он будет иметь удовольствие увидеть своего племянника в мантии, за студенческим столом, пригласил обоих после обеда к себе на стакан вина и, памятуя о том, в сколь благоприятном свете был ему представлен мистер Артур Пенденнис, сказал, что будет рад отвести ему лучшие во всем колледже комнаты, которые, по счастью, только что освободил один из привилегированных студентов. Когда преподаватель колледжа дает себе труд быть вежливым, нелегко найти человека более учтивого. Погруженные в свои книги, оторванные от мира серьезностью своих занятий, ученые эти мужи изъясняются с величественной изысканностью, которая, шурша, облекает их подобно парадной мантии. Не каждый день и не для каждого одеваются они в эти шелка и парчу.
Распростившись с мистером Баком в его кабинете, наши джентльмены вышли в приемную, или комнату для занятий, - большую, устланную турецким ковром и увешанную превосходными гравюрами и картинами в богатых рамах; здесь их уже дожидался слуга мистера Бака, а с ним - человек, державший в руках несколько мантий и целый мешок шапок, из которых Пен волен был выбрать любую себе по вкусу, причем слуге, очевидно, полагалось вознаграждение, соразмерное оказанной им услуге. Сердце у мистера Пена запрыгало от радости, когда суетливый портной примерил на него мантию и объявил, что она сидит как нельзя лучше; а красивую шапку он надел сам, немножко набекрень - так носил ее мистер Фиддиком, самый молодой из учителей в школе Серых монахов. В таком наряде он с удовольствием оглядел себя в одном из высоких зеркал, украшавших приемную мистера Бака: ибо многие наставники молодежи, несмотря даже на духовный сан, гнушаются зеркалами не более, чем светские дамы, и так же заботятся о своей наружности, как любая представительница прекрасного пола.
Затем Дэвис, слуга, с ключами в руках повел майора и Пена, приятно смущенного своим академическим обличьем, через двор, в квартиру, которую новичку предложено было занять за отъездом мистера Спайсера. Комнаты оказались очень удобные, с толстыми потолочными балками, высокими панелями и небольшими окошками в глубоких амбразурах. Мистер Спайсер не увез свою мебель, она уже была оценена и продавалась, и майор Пенденнис решил купить ее для Пена, однако, смеясь, отказался включить в покупку шесть гравюр на спортивные сюжеты и четыре группы танцовщиц в газовых юбочках, составлявшие художественную коллекцию предыдущего жильца, да Пен и сам отнюдь не жаждал их приобрести.
Затем они пошли в столовую, где Пен обедал, сидя среди таких же, как он, новичков, а майор - за поперечным столом, вместе с начальством колледжа и другими опекунами и отцами, привезшими своих подопечных в Оксбридж; а после обеда они попили вина у мистера Бака; а затем пошли в часовню, и майор поместился на возвышении, откуда ему хорошо был виден ректор в резном кресле под органом: этот джентльмен, ученый доктор Донн, сидел во всем своем великолепии, раскрыв перед собой большущий молитвенник - воплощение горделивого благочестия и строгой набожности. Все новички вели себя смирно и почтительно, а вот негодник Фокер, который к тому же сильно запоздал, и несколько его товарищей, к ужасу Пена, не переставали хихикать и болтать, точно находились не в церкви, а в опере.
В ту ночь Пен долго не мог уснуть в своей комнате в гостинице, так ему хотелось поскорее зажить студенческой жизнью и перебраться в новое свое жилище. О чем он думал, ворочаясь с боку на бок? О матери ли, этой святой душе, чья жизнь была отдана ему без остатка? Да, будем надеяться, что немножко он думал и о ней. Или о мисс Фодерингэй. своей любви до гроба, из-за которой он провел столько бессонных ночей, познал столько мук и тоски? Он легко краснел, и, будь вы в ту ночь в его комнате и не будь свеча погашена, вы могли бы увидеть, как он снова и снова заливался краской, разражаясь бессвязными сетованиями по поводу злосчастного своего увлечения. Уроки дядюшки не прошли для него даром; туман страсти, застилавший ему глаза, рассеялся, теперь он видел Эмили в истинном свете. Подумать, что его, Пенденниса, пленила, а потом бросила такая женщина! Что он снизошел до нее и сам же оказался втоптан в грязь! Что было время, и совсем еще недавно, когда он готов был иметь Костигана своим тестем!
"Бедняга Сморк! - неожиданно рассмеялся Пен. - Нужно ему написать, утешить его. Да он не умрет от любви, ха-ха-ха!" Если бы майор не спал, он мог бы услышать за стеной немало подобных восклицаний, вырывавшихся у Пена в течение этой первой беспокойной ночи, проведенной в Оксбридже.
Может быть, юноше, наутро вступающему в битву жизни, подобало провести эти часы в иного рода бдении; но суетность в лице самовлюбленного опекуна уже завладела Пеном, и те, кого интересует его характер, не могли не заметить, что это был человек не только очень горячий, но и очень слабый, не только очень прямой, но и очень тщеславный, и при всем своем великодушии достаточно себялюбивый, а также довольно-таки непостоянный, как и все, для кого главное в жизни - удовлетворение собственных желаний.
За шесть месяцев, отданных страсти, Пен сильно повзрослел. Пропасть легла между Пеном - жертвой любви и невинным восемнадцатилетним юношей, только мечтавшим о ней; и эта опытность, к которой затем присоединилось и высокомерие и врожденная властность, давали Артуру Пенденнису превосходство над молодыми людьми, в чьем обществе ему теперь предстояло жить.
Утро они с дядюшкой провели очень приятно, покупая все, чего не хватало Пену в его новом жилище. Посуда и бокалы у мистера Спайсера оказались безнадежно разрозненны, лампы разбиты, а книжные полки не могли вместить и половины содержимого тех ящиков, что стояли в сенях фэрокского дома, дожидаясь отправки по адресу, написанному рукою бедной Элен,
Спустя несколько дней эти заботливо упакованные ящики прибыли по назначению. Читая надписи, сделанные любимым, знакомым почерком, Пен растрогался и аккуратно разместил по полкам книги - своих старых друзей, и белье, отобранное матерью из семейных запасов, и банки с вареньем, которые маленькая Лора увязала в сено, и прочие нехитрые подарки из родительского дома.

^TГлава XVIII^U
Пенденнис от Бонифация

Нельзя сказать, чтобы наш Пен грустил, прощаясь со своим ментором через два дня после прибытия в Оксбридж; да и сам майор был очень рад, что выполнил свою обязанность и покончил с этим. Более трех месяцев своего драгоценного времени потратил этот мученик майор на племянника. Доводилось ли какому-нибудь эгоисту идти на большую жертву? Много ли вы знаете людей или майоров, способных на такое? Ради чести человек готов сложить голову или подвергнуть себя смертельной опасности, но мало что заставит ого отказаться от привычных удобств и любимых занятия. Не многие из нас выдержат такое испытание. Так воздадим же майору должное за его поведение в последние три месяца и признаем, что он имеет полное право радоваться заслуженному отдыху. Фокер и Пен усадили его в дилижанс, причем Фокер дал кучеру наставление - особенно заботиться об этом джентльмене. Старший Пеяденнис, вполне довольный тем, что оставляет племянника в обществе молодого человека, который введет его в лучшие университетские круги, умчался в Лондон, оттуда с Челтнем, а из этого курорта стал совершать наезды в загородные дома тех из своих знатных друзей, что не уехали за границу и могли предложить ему приятную беседу и охоту на фазанов.
Мы не намерены подробно описывать годы ученья молодого Пена. Увы, жизнь наших студентов не всегда и позволительно описывать. Это очень прискорбно. Но скажите, а ваше жизнеописание бумага выдержит? Вас это, вероятно, мало заботит, была бы так называемая честь не запятнана. Женщины - чистые создания, мужчины - нет. Женщины самоотверженны, мужчины - нет. И я не хочу сказать, что бедный Артур Пенденнис был хуже своих ближних, нет, но только ближние-то его были большею частью плохи. Давайте честно признаем хотя бы это. Можете вы насчитать среди своих знакомых десяток безупречных людей? Мой круг знакомых достаточно широк, но десяти святых в нем не найдется.
В течение первого семестра мистер Пен довольно прилежно посещал занятия и классическими предметами и математикой; но затем, убедившись, что к точным наукам ому недостает склонности или таланта, - а может быть, и раздосадованный тем, что его с легкостью затыкали за пояс какие-то неотесанные юнцы, даже не носившие штрипок на панталонах, дабы скрыть свои до неприличия грубые башмаки и чулки, - он перестал посещать эти занятия и сообщил своей родительнице, что решил отныне посвятить себя изучению греческой и римской литературы.
Миссис Пенденнис, со своей стороны, была вполне довольна, что ее ненаглядный мальчик занимается теми науками, которые ему более всего по душе, и только умоляла его не перетруждаться, чтобы не подорвать свое здоровье: разве не бывало так, что молоденькие студенты заболевали от переутомления мозговой горячкой и безвременно гибли, не протянув и половины курса? А Пену, который и всегда-то был хрупким и болезненным, и вовсе не должно, как она справедливо замечала, поступаться здоровьем ради каких бы то ни было соображений, а тем более ради отличий и почестей. Пен, хоть и не чувствовал, что его подтачивает смертельный недуг, охотно обещал своей маменьке не засиживаться над книгами допоздна и держал свое слово с твердостью, которой ему в некоторых других случаях жизни, пожалуй, недоставало.
Со временем он стал замечать, что и совместные занятия классическими предметами приносят ему мало пользы. На математике товарищи казались ему слишком учены, а здесь - слишком тупы. Мистер Бак не блещет познаниями - в школе многие из старших учеников и то знали больше; может, он и набрался кое-каких скучных сведений относительно метра и синтаксиса того или иного куска из Эсхила или Аристофана, но в поэзии смыслит не больше, чем миссис Биндж, которая стелет студентам постели; и Пену наскучило сообща разбирать несколько строк пьесы, которую он один мог прочесть в десять раз быстрее. Он начал понимать, что единственный подлинно полезный вид занятий - это самостоятельное чтение, и сообщил своей маменьке, что впредь будет гораздо больше читать один, а на людях - гораздо меньше. Миссис Пенденнис понимала в Гомере не более, чем в алгебре, однако же и этот план Пена вполне одобрила и не сомневалась, что заслуги ее сыночка будут по достоинству оценены.
На Рождество Пен не приехал домой, чем несколько огорчил свою матушку, а также Лору, мечтавшую, что он построит ей снежную крепость, такую, как три года назад. Но леди Агнес Фокер пригласила его в Логвуд, где ставили любительский спектакль и среди гостей было несколько человек, общение с которыми майор Пенденнис считал для своего племянника совершенно необходимым. Правда, последние три недели вакаций Пен провел дома, и Лора могла убедиться, сколько у него новых нарядов, а мать - порадоваться тому, как он похорошел и возмужал.
На Пасху он домой не явился; когда же приехал на летние вакации, гардероб его оказался еще богаче; по утрам он носил удивительные куртки с диковинными пуговицами, по вечерам - роскошные бархатные жилеты с вышитыми шейными платками и тончайшее белье. Заглянув как-то в его спальню, Лора увидела прехорошенький несессер, отделанный серебром, и множество чудесных булавок и перстней. И новые французские часы на золотой цепочке сменили старый брегет со связкой брелоков, когда-то свисавший из кармашка Джона Пенденниса, который столько раз проверял пульс у своих больных по его секундной стрелке. Всего год назад Пен мечтал об этих часах, ему казалось, что великолепней их нет на всем свете; и перед самым его отъездом в колледж Элен достала их из своей шкатулки с драгоценностями (где они пролежали незаведенные с кончины ее мужа) и отдала Пену, сопроводив подарок напоминанием о добродетелях Джона Пенденниса и кратким предостережением касательно пустой траты времени. Теперь Пен заявил, что эти замечательные надежные часы вышли из моды, и даже сравнил их с грелкой для постели, что Лора сочла совсем уже непочтительным; он оставил их в ящике комода вместе с парой заношенных лимонно-желтых перчаток, несколькими шейными платками, впавшими в немилость, и другими, самыми первыми часами, о которых уже упоминалось на этих страницах. Про старую нашу приятельницу Ребекку Пен заявил, что она мала для его веса, и сменял ее на более сильную лошадь, за которую ему пришлось порядочно приплатить. Миссис Пенденнис дала ему эти деньги; а Лора плакала, когда Робекку уводили со двора.
И еще Пен привез большой ящик сигар от Фадсона, Оксфорд-стрит; были там "Колорадо", "Афранчесадо", "Телескопио" и прочие заморские марки, и Пен завел привычку курить их не только на конюшне и возле теплиц, где это было полезно для растений, но и у себя в кабинете, что поначалу очень не понравилось его матушке. Однако он объяснил, что пишет стихи на конкурс и без сигары сочинять не может, и тут же привел строки покойного лорда Байрона во славу курения. Поскольку он курил с такой благой целью, Элен, разумеется, не могла ему это запретить; мало того, войдя однажды в кабинет, где трудился Пен (он изучал только что опубликованный роман - ведь знакомство с изящной словесностью, как иностранной, так и отечественной, входит в обязанность студента), - повторяем, войдя однажды к Пену и застав его за этой работой, Элен, чтобы не утруждать его, сама сходила в его спальню за сигарницей и спичками, вложила сигару ему в рог и поднесла огня. Пен рассмеялся и поцеловал руку матери, склонившейся над ним из-за дивана.
- Милая моя матушка, - сказал он, - вы, верно, и дом бы сожгли, кабы я вас о том попросил!
Очень возможно, что мистер Пен был прав, и неразумная эта женщина в самом деле исполнила бы любую его прихоть.
Наряду с произведениями английской "изящной словесности", которые поглощал сей прилежный студент, он привез и немало образчиков изящной литературы наших соседей - французов. Заглянув в эти книги, Элен прочла в них такое, что только глаза раскрыла от изумления; однако Пен растолковал ей, что книги эти писал не он, а чтобы не забыть французский язык, ему просто необходимо знакомиться с новейшими писателями и читать знаменитого Поль де Кока для него столь же непременная обязанность, как изучать Свифта или Мольера. И миссис Пенденнис, недоуменно вздохнув, смирилась. Но мисс Лоре было запрещено и близко подходить к этим книгам - об этом ее предупредили и растревоженная Элен, и строгий моралист мистер Артур Пенденнис: хотя сам он и вынужден был изучать все виды литературы, дабы образовать свой ум и совершенствовать слог, однако он никак не мог рекомендовать такое чтение юной девице, предназначенной для совсем иных занятий.
За летние каникулы мистер Пен прикончил остатки кларета, запасенного его отцом, - того самого, о котором сын как-то сказал, что, выпей его хоть целую бочку, голова не заболит; и выписал новую партию от "своих виноторговцев" Бинни и Латама, Марк-лейн, Лондон: этих поставщиков указал ему пастор Портмен, когда советовал захватить с собой в колледж немного портвейна и хереса. "Вам придется время от времени угощать вином ваших товарищей, - сказал тогда заботливый пастор. - В мое время это было принято. Так мой вам совет - пользуйтесь услугами какой-нибудь солидной лондонской фирмы, это лучше, чем иметь дело с оксбриджскими торговцами - у тех и вино, сколько мне помнится, отвратительное и цены непомерные". Следуя этому совету, послушный юноша и сделался постоянным покупателем Бинни и Латама.
И вот теперь, заказывая пополнение для погребов Фэрокса, он намекнул своим поставщикам, что заодно с новым счетом они могут прислать ему и другой - за поставки в Оксбридж. Бедную Элен сумма этих счетов привела в ужас. Но Пен посмеялся над ее старомодными понятиями, сказал, что все теперь пьют кларет и шампанское, и вдова в конце концов заплатила, смутно сознавая, что ее хозяйственные расходы значительно возросли и что едва ли ее скромного дохода хватит на их покрытие. Но ведь расходы эти не постоянные. Пен всего-то проводит дома по нескольку недель на каникулах. А без него они с Лорой могут и поэкономничать. Пока он здесь, так не хочется ему в чем-нибудь отказывать!
Надобно сказать, что Артур все это время получал щедрое содержание - намного щедрее, чем сыновья гораздо более богатых родителей. Еще давным-давно бережливый и любящий Джон Пендевнис, всегда лелеявший мечту дать сыну университетское образование, которого сам он не получил из-за безрассудства своего отца, начал откладывать деньги на счет, который он назвал Фонд образования Артура. Как обнаружили душеприказчики, в его книгах из года в год значились записи - в Ф. О. А.; после его кончины и до поступления Пена в колледж вдова еще не раз пополняла этот фонд, так что ко времени его отъезда в Оксбридж сумма накопилась немалая. Пусть получает порядочное содержание, решил майор Пенденнис; пусть вступит в свет как джентльмен и сразу займет свое место среди людей знатных и богатых; удержаться ил этом месте - это уж его дело. Урезывать юношу во всем, давать ему меньше, чем имеют его товарищи, - куда как неполитично. Придет время, и Артуру нужно будет самому пробивать себе дорогу. А пока поможем ему приобрести нужных друзей и джентльменские привычки, вооружим его для предстоящей борьбы. Вероятно, майор высказывал эти либеральные взгляды и потому, что они были вполне справедливы, и потому, что деньги, о которых шла речь, были не его, а чужие.
Таким образом Пен, единственный сын почтенного землевладельца, молодой человек с наружностью и манерами джентльмена, получавший из дома хорошее содержание, казался персоной намного более значительной, нежели был на самом деле; и в Оксбридже все, от начальства до студентов и поставщиков, видели в нем светского денди и аристократа. Держался он смело, открыто, пожалуй, немного дерзко, как и подобает благородному юноше. На деньги не скупился и, видимо, не ощущал в них недостатка. Любил повеселиться и очень неплохо пел. Лодочные гонки в то время еще не были столь важной принадлежностью университетской жизни, какой они, судя по рассказам, стали в наши дни; более фешенебельными тогда считались верховые лошади и коляска цугом. Пен хорошо ездил верхом, на охоте красовался в алом камзоле и, хотя ни этой забавой, ни иными не увлекался без меры, все же сумел изрядно задолжать Найлу, содержателю конюшен, и много кому еще. Вкусы его были до крайности разнообразны. Он обожал книги: пастор Портмен; научил его ценить редкие издания, а любовь к красивым, - переплетам подсказал ему собственный вкус. И надо поражаться, сколько золотых обрезов, мраморных форзацев и тисненых заглавий книгопродавцы и переплетчики нагромоздили на Пеновы полки. Он неплохо разбирался в изящных искусствах и особенно любил хорошие гравюры - не каких-нибудь французских танцовщиц и скаковых лошадей, составлявших усладу его нетребовательного предшественника мистера Спайсера, но Рембрандта, и Стрейнджа, и Уилки раннего периода; и эти-то произведения вскоре появились на стенах его комнат, после чего он окончательно прослыл человеком необычайно тонкого вкуса. О его пристрастии к булавкам, перстням и нарядам мы уже упоминали, и нужно сознаться, что в университетские годы мистер Пен отчаянно франтил и всячески украшал свою особу. Он сам и его изысканные друзья одевались не менее тщательно, отправляясь друг к другу обедать, чем иной мужчина, вознамерившийся покорить женское сердце. Поговаривали, что Пен носил перстни поверх лайковых перчаток, хотя сам он это отрицает; но на какие только безрассудства не способна молодежь в своем простодушном самодовольстве? Что он купался в надушенной ванне - это доподлинно известно, причем; сам он объяснял, что делал это после того, как общался в столовой с людьми низкого звания.
Когда мисс Фодерингэй достигла вершины своей лондонской славы и было напечатано множество ее портретов, Пен, бывший в то время на втором курсе, повесил один такой портрет у себя в спальне и поведал своим ближайшим друзьям, как сильно, как страстно, как безумно он некогда любил эту женщину. Под большим секретом он показывал им стихи, которые посвящал ей, и когда он вспоминал эти роковые месяцы и описывал пережитые муки, чело его мрачнело, глаза сверкали, а грудь вздымалась от волнения. Стихи переписывали, они ходили по рукам, вызывая и насмешки и восторги. Ничто так не возвышает юнца в глазах других юнцов, как ореол романтической страсти. Возможно, в ней всегда есть нечто возвышенное, а люди очень молодые почитают ее геройством, и Пен стал героем. Рассказывали, что он чуть не покончил с собой, что он дрался на дуэли с каким-то баронетом. Новички показывали его друг другу. Когда он в сопровождении своей свиты часа в два пополудни выходил из колледжа прогуляться, на него стоило посмотреть. Одетый с иголочки, он бросал томные взгляды на юных леди, которые, знакомясь с местными достопримечательностями, ходили по улицам под руку с гордыми и счастливыми студентами, и высказывался касательно их наружности и туалетов самоуверенным тоном многоопытного критика. Многие питомцы св. Бонифация вспоминали, что появляться на людях в обществе Пенденниса бывало для них так же лестно, как для некоторых из нас - пройтись по Пэл-Мэл в обществе герцога. Пен и проктор раскланивались при встречах как два равных носителя власти, и студенты уже теряли представление о том, который из них выше.
Словом, на втором году Артур Пенденнис сделался в университете одной из самых модных фигур. Любопытно, как легко молодежь бывает восхищена и как бездумно предана. Она тянется к вожаку: дивится на него, любит его, подражает ему. Каждый, кто не лишен сердца, испытал, вероятно, в юности такое чувство преклонения перед сверстником. У Пена была в Оксбридже своя школа, своя кучка верных друзей и свои соперники. Когда стало известно, что Пенденнис от Бонифация заказал себе шейный платок из пунцового атласа, на Главной улице в ту же неделю появилось не менее двух десятков пунцовых атласных платков; а ювелир Саймон продал однажды двадцать четыре дюжины булавок такого же образца, какой выбрал в его магазине мистер Пенденнис.
Если человек с арифметическим складом ума даст себе труд подсчитать, во сколько обойдется молодому человеку удовлетворение всех тех склонностей, которыми, как мы указали, обладал мистер Пенденнис, он убедится, что за два-три года молодой человек с такими расточительными вкусами неизбежно истратит или задолжает очень значительную сумму денег. Пен, как уже говорилось, не любил заниматься исчислениями. Ни одно из его пристрастий не разрасталось до неприличных крайностей: нет сомнения в том, что счет Пэдингтона у портного; или счет Гэтлбери - повару за обеды; или счет Дилли Таити у Финна, продавца гравюр, за оттиски с картин Лендсира и Моргенсовские гравюры с картин Рафаэля; или Уормолла у известного книгопродавца Парктона за альдины, старопечатные фолианты и богато иллюминованные требники шестнадцатого столетия; или Снэфла и Фокера у содержателя конюшен Найла, - что каждый из них в отдельности намного превышал ничтожные счета, какие могли предъявить все эти поставщики мистеру Пену. Но Пенденнис от Бонифация выгодно отличался от этих юных джентльменов многосторонностью своих интересов: в то время, как молодой лорд Пэдингтон плевать хотел на любые гравюры, а в золоченую раму заглядывал, только если в нее вставлено было зеркало; в то время как Гэтлбери совершенно не заботился о том, как он одет, лошадей же не только не любил, но смертельно боялся; в то время как Снэфл не читал никаких печатных изданий, кроме "Календаря скачек" и "Белловой жизни", а из рукописей интересовался только собственными каракулями в книжечке для записи пари, - наш юный друг, обладая более разнообразными запросами, уделял внимание всем отраслям знаний и развлечений и в каждой из них достиг порядочных успехов.
Итак, слава Пена гремела на весь университет, в нем уже видели нового Крайтона. А что касается до конкурса на лучшее английское стихотворение, к которому Пен, как мы видели, столь старательно готовился в Фэроксе, то приз в том году получил Джонс из колледжа Иисуса, но студенты считали, что стихи Пена несравненно лучше, и он за свой счет переплел их в сафьян с золотым тиснением и подарил ближайшим друзьям. Один экземпляр попался мне недавно на пыльной полке в книжном шкафу мистера Пена, и сейчас он лежит передо мной вместе с целой кучей старых оксбриджских брошюрок, университетских уставов, конкурсных стихов, удостоенных и не удостоенных приза, речей, произнесенных в студенческом клубе, и либо надписанных "Пенденнис от Бонифация", либо полученных Артуром от любящего его автора - Томсона или Джексона. Как забавно выглядят эти надписи, выведенные полудетским почерком, и как волнуют эти бумаги, когда увидишь их спустя несколько десятилетий! Иных капризная судьба увела с тех пор в небытие, других разлучила, со всеми обошлась жестоко. Не одна рука, что писала эти сердечные слова и доверчиво пожимала нашу в знак великодушной юношеской дружбы, теперь холодна. Каким пылким, не знающим сомнений чувством была для нас дружба в те далекие дни! А потом, когда пришла пора вступить в жизнь, друг, с которым вы не уставали бродить рука об руку под густыми деревьями или вдоль реки, что омывала сад колледжа св. Магдалины или луга близ колледжа Христовой церкви, а не то текла, извиваясь, мимо Королевского колледжа или Троицы, - поневоле отдалился от вас, и вы и он стали порознь пробиваться сквозь толпу, запрудившую ваш жизненный путь.
Неужели мы - те самые люди, которые сочиняли эти надписи, читали эти стихи, произносили или слушали эти доклады и речи, столь немудреные, столь высокопарные, столь уморительно торжественные; столь явно почерпнутые из книг, однако преподносимые с выражением самодовольного глубокомыслия на пухлых детских лицах. Вот передо мной эта книга, ей всего каких-нибудь пятнадцать лет. Вот стонет Джек от отчаяния и байронической разочарованности, а ведь его жизнь в университете не была омрачена ни единым облачком. Вот смелая работа Тома в защиту самоубийства и республиканских идей, написанная по поводу жирондистов и смерти мадам Ролан, - Тома, который сейчас носит самые белоснежные галстуки во всей епархии и скорее пойдет на казнь, нежели съест бифштекс в пятницу великим постом. А вот Боб, судья *** округа, наживший состояние в правлениях железнодорожных компаний, восклицает вместе с Готфридом и Танкредом: "Вперед, на приступ, воины креста, За веру кровь пусть будет пролита. Отважный лучник с меткою стрелой, Балисты, копья и секиры, в бой; Рази, таран, и камни катапульт, Падет Иерусалим - id Deus vult" {Это угодно богу (лат.).}. После чего следует сладкозвучное описание садов Шарона и дев Салема, а также пророчество, что вся Сирия превратится в цветущий сад, и в самом скором времени наступит царство мира, - и все это пятистопным ямбом, и очень забавно рядится в одежды смысла, чувства и поэзии. А наряду с этими невольными пародиями есть очерки и стихи, и ученические сочинения (одновременно честные и фальшивые, смешные и печальные), чьи авторы уже никогда не возьмут в руки перо. Вмешалась грозная судьба - и молодые голоса умолкли, неугомонные умы перестали работать. У этого был талант и знатное происхождение, казалось - он с легкостью достигнет всех почестей, но теперь они ему не нужны; у того были добродетели, знания, талант - было все, за что дается любовь, восхищение и земная слава, и что же? На далеком, безвестном кладбище осталась и могила, в которой покоится немало честолюбивых надежд, и камень, на котором начертано прощание с ними. Прошлой осенью я видел, как эту могилу освещает солнце, слышал, лак согласно поет над нею хор деревенских певчих. Не все ли равно, высится ли над вашим прахом Вестминстерское аббатство или скромная сельская колокольня и забудет ли вас мир несколькими днями позже или раньше?
Итак, среди этих друзей и еще множества других Пен провел более двух счастливых лет своей жизни. Он досыта вкусил удовольствий и успеха. Без него не обходился ни один обед или ужин. И веселые шутки Пена, его песни, его отчаянная храбрость и открытое, великодушное обхождение пленяли всех студентов. Хоть он и сделался любимцем и вожаком молодых людей, намного его знатнее и богаче, но не раболепствовал, не заискивал у них и не пренебрег бы смиреннейшим из своих знакомых ради благосклонности первого в университете богача и вельможи. В клубе его до сих пор вспоминают как одного из самых блестящих ораторов. К слову сказать, приехав в Оксбридж заядлым торием, он затем резко изменил свои взгляды и превратился в не менее пылкого либерала. Он объявил себя сторонником Дантона и уверял, что Людовик XVI заслужил свою участь. Что же касается до Карла I, то он клялся, что собственноручно отрубил бы голову этому монарху, окажись тот в помещении студенческого клуба и не случись у Кромвеля другого палача. Пен и уже упомянутый выше лорд Вольнус Хартиерс, сын маркиза Раннимида, были в те дни самыми ярыми республиканцами во всем университете.
Такие репутации создаются в студенческой республике совершенно независимо от академических успехов. Иной студент числится в первом десятке, а товарищи даже не замечают его; они сами выбирают себе королей и вожаков и платят им дань восхищения и покорности: так артели негров тайно повинуются чернокожим властителям из своей же среды, хотя по видимости покорны хозяевам и надсмотрщикам. Слава Пена держалась не столько его достижениями, сколько прочно сложившимся мнением, что при желании он мог бы достичь очень многого. "Вот если б Пенденнис от Бонифация захотел, - говорили студенты, - он бы чего угодно добился". Перед конкурсом на лучшую греческую оду на него держали пари, но победителем вышел Смит из колледжа Троицы; все были уверены, что Пенденнис получит приз за латинские гекзаметры, но приз достался Брауну от св. Иоанна; так университетские отличия одно за другим ускользали от мистера Пена, и после нескольких неудач он перестал участвовать в конкурсах. Зато у себя в колледже он получил приз за декламацию и привез домой, матери и Лоре, свою награду: пачку книг с золотым гербом колледжа на переплете и таких толстых и великолепных, что обе они вообразили, будто никто никогда не получал такого приза и это - высшая почесть, какой только можно быть удостоенным в Оксбридже.
По мере того как проходил семестр за семестром и вакации за вакациями, а Пен, вопреки ожиданиям, не получал ни наград, ни отличий, пастор Портмен все более мрачнел и в обхождении с Артуром стал обнаруживать величавую холодность, на которую тот отвечал такой же надменностью. В один из своих приездов Пен вовсе не навестил почтенного доктора, чем очень огорчил свою матушку, которая полагала, что бывать в пасторском доме в Клеверинге - большая честь, и с неизменным уважением выслушивала древние шутки и истории доктора Портмена, сколько бы раз он их ни повторял.
- Не терплю его покровительственного тона, - заявил Пен. - Очень уж по-отечески он со мной держится. Я встречал людей и поважней, но не намерен умирать от скуки, слушая его допотопные истории.
Скрытая вражда между Пеном и пастором так тревожила вдову, что, когда сын бывал дома, она и сама уже боялась наведываться к Портменам.
На последних летних каникулах этот несчастный дошел в своем бунтарстве до того, что однажды в воскресенье не явился в церковь, и молящиеся, выходя после службы на улицу, видели его курящим сигару в воротах "Герба Клеверингов". В местном обществе это произвело страшный переполох; а Портмен предсказал Пену близкую гибель и уже скорбел в душе о грешном юноше, обуянном бесовской гордыней.
Трепетала душа ж у Элен, и у маленькой Лори - она к тому времени уже была прелестным подростком, миловидная, грациозная и страстно привязанная к Элен. Обе женщины чувствовали, что их мальчик изменился. Это был уже не прежний Пен - такой простой та ласковый, порывистый и смелый. Лицо его постарело, глаза ввалились, голое звучал глуше и насмешливее. Казалось, ему не дают покоя какие-то заботы, но на тревожные расспросы матери он только смеялся и невесело отшучивался. И на каникулах он все меньше времени проводил дома - гостил то у одного, то у другого из своих знатных приятелей, а возвращаясь, пугал тихих обитательниц Фэрокса хвастливыми рассказами о роскошных поместьях, куда он зван, и поминал лордов по именам, опуская титулы.
Гарри Фокер, который первым познакомил Артура с лучшими людьми в университете, от общения с коими майор Пенденнис ожидал для своего племянника так много пользы; который на первом же ужине первым предложил Артуру что-нибудь спеть; который ввел его в клуб Бармакидов, куда имели доступ лишь немногие счастливцы (во времена Пена членами его состояли шесть лордов, восемь своекоштных студентов и двенадцать избранных стипендиатов), вскоре обнаружил, что юный первокурсник намного обскакал его в оксбриджском высшем свете; и будучи юношей великодушным, не знающим что такое зависть, он только радовался успехам своего подопечного и восхищался им не менее, чем остальные. Теперь уже он сам ходил по пятам за Пеном, повторял его остроты, выучивал его песни, чтобы спеть на других вечеринках, попроще, и не уставал выслушивать их из уст одаренного автора - ибо изрядную часть того времени, что мистер Пен мог бы употребить с большей пользой, занимаясь науками, он посвящал сочинению веселых баллад, которые, по университетскому обычаю, сам же исполнял на дружеских сходках.
Артур много бы выиграл, если бы Гарри Фокер пробыл в университете подольше, потому что он при всей своей резвости знал счет деньгам и частенько умерял расточительные порывы Пена; но университетская карьера Фокера закончилась довольно скоро после приезда Пена в колледж. Участившиеся размолвки с властями заставили мистера Фокера покинуть Оксбридж до срока. Несмотря на запрет начальства, он упорно ездил на скачки в близлежащий Хангерфорд. Невозможно было убедить его посещать церковь с тем усердием и благочестием, каких Aima mater требует от своих детей. Езда цугом, которую ректоры и преподаватели считают дьявольским измышлением, была главной его утехой, и правил он так бесшабашно и так часто вываливал седоков, что поездки с ним Пен называл "Развлечениями в Пэрли". Наконец, пригласив к себе однажды на обед друзей из Лондона, мистер Фокер не успокоился, пока не покрасил киноварью дверь мистера Бака, за каковой шалостью его настиг проктор; и хотя прославленный боксер, негр Черный Ремень, бывший в числе именитых гостей мистера Фокера (он держал ведерко с краскою, пока юный художник орудовал кистью), и сбил с ног двух помощников проктора, проявив похвальную доблесть, эти его подвиги пошли Фокеру скорее во вред, чем на пользу: проктор хорошо его знал, и, пойманный с кистью в руке, он был без промедления судим и исключен из университета.
Мистер Бак написал леди Агнес прочувствованное письмо: он заверил ее, что в колледже мальчик пользовался всеобщей любовью; что он никому не делал зла; что сам он был бы рад простить ему эту безобидную детскую шалость, но, к несчастью, дело получило огласку, так что оставить его без внимания нет возможности, и он от души желает юноше всяческого благополучия в жизни. Пожелания эти безусловно были искренни - ведь Фокер, как мы знаем, по материнской линии происходил из знатной фамилии, а по отцовской имел унаследовать не одну тысячу фунтов годового дохода.
- Пустяки, - сказал Фокер, обсуждая это событие с Пеном. - Немножко раньше, немножко позже - не все ли равно? На экзаменах я бы опять срезался, уж я знаю, не могу я ввинтить себе в голову эту латынь; а значит, в следующем семестре мамаша опять бы раскудахталась. Старик будет плеваться и фыркать, как дельфин, уж я знаю, ну, да ничего, подождем, пока отдышится. А я скорее всего поеду за границу, путешествия тоже развивают ум. Да-да, "парле-ву" - это очень важно. Италия, и все такое. Поеду в Париж, научусь танцевать, - вот и закончу свое образование. Да, о себе я не тревожусь, Пен. Пока люди пьют пиво, я не пропаду, а вот насчет тебя я неспокоен. Очень уж ты спешишь, как бы не сорвался. Речь не о той пол сотне, что ты мне должен - хоть отдашь, хоть нет - я не заплачу, а вообще о твоем образе жизни. Говорю тебе - ты себя угробишь. Живешь так, точно дома у тебя чулок, набитый деньгами. Ты не давать обеды должен, а сам обедать в гостях. Тебе везде будут рады. И не влезать в долги за лошадей, а ездить на чужих. В пари ты смыслишь не больше, чем я в алгебре. Только покажи свои деньги - тебя мигом общиплют. И все-то тебе нужно, черт возьми! На прошлой неделе у Трампингтона сражался в экарте, я сам видел, а у Рингвуда сел после ужина играть в кости. Они тебя обчистят, дорогой мой, даже если они играют честно, - а оно, может, так и есть, а может, и нет - имей в виду, я ничего не утверждаю. Но сам я с ними играть не стану. Тебе с ними не сладить *кишка тонка: все равно что маленький Черный Ремень против Тома Спринга. Черныш хороший боксер, но у него росту не хватит дотянуться до Тома. Говорю тебе, выбирай противника себе по весу. Знаешь что, пообещай мне, что не будешь держать пари и бросишь карты и кости, тогда можешь не отдавать те пятьдесят монет.
Но Пен рассмеялся и сказал, что хотя сейчас ему было бы не совсем удобно отдать те пятьдесят монет, однако ни от каких своих долгов он отказываться не намерен; на том они расстались, и Фокер увез с собой самые мрачные предчувствия касательно своего друга, который, по его мнению, быстро катился к гибели.
- Почему другим можно, а мне нельзя? - фатовски произнес Пен, позванивая золотыми в жилетном кармане. - А экарте вполне безопасная игра, если играть умеючи. Я после ужина у Ринтвуда разбогател на четырнадцать соверенов - и, ей-же-ей, они мне очень пригодятся.
И когда бедный Фокер отбыл восвояси - без барабанного боя, без торжественных проводов, - Пен отправился проверить, как идут приготовления к обеду, которым он в тот вечер собирался угостить кое-кого из друзей. Повар колледжа, очень уважавший мистера Пенденниса, в таких случаях не жалел трудов, чтобы угодить своему любимцу.

^TГлава XIX^U
Карьера лота

На втором году пребывания Пена в колледже его навестил там майор Пенденнис, которому и были представлены некоторые из друзей Артура: мягкий и учтивый лорд Плинлммон, открытый и смелый Вольнус Хартиерс, остроумный и лукавый Харленд; бесстрашный Рингвуд, прозванный Рупертом за монархические взгляды и отважные неудачи; Бродбент, по кличке Бродбент Бэрбонс, которую он заслужил своими республиканскими суждениями (он был из семьи бристольских диссентеров и в диспутах - необыкновенно громогласен и красноречив); и, наконец, - Блаундел-Блаундея: всех их мистер Пен пригласил к себе на обед в честь своего дядюшки.
- Пен, мой мальчик, - сказал майор на следующее утро, - твой обед прошел a merveille {Как нельзя лучше (франц.).}. В роли хозяина ты очень мил - жаркое резал превосходно... в хороших домах это теперь обычно делается на отдельном столике, но все равно это важно и впоследствии может тебе пригодиться... лорд Плинлиммон очень приятный молодой человек, как две капли воды - его покойная матушка (я знавал ее, когда она еще была леди Аквила Браунбилл); лорд Вольнус со временем избавится от своего республиканства... юному патрицию оно очень к лицу, однако для зрелого человека нашего звания совершенно недопустимо... мистер Бродбент хорошо говорит и, кажется, порядочно начитан; твой друг Фокер мил, как всегда; а вот новый твой знакомый мистер Блаундел - совсем неподходящая для тебя компания.
- Вот так-так! - расхохотался Пен. - Блаундел-Блаундел? Да он, сэр, самый известный человек во всем университете. Он раньше служил в ** драгунском полку. Мы его в первую же неделю избрали в клуб Бармакидов... нарочно для этого устроили собрание.." он старинного рода - Блаунделы из Саффолка, потомки Ричардова Блонделя, в гербе арфа и девиз "О Mong Roy" {"Мой король" (старофранц.).}.
- Милый мой, даже самый прекрасный герб не может помешать человеку быть мошенником, - сказал майор, надкалывая яйцо. - Поверь мне, твой Блаундел - мошенник и мерзавец. Быоеь об заклад, что он не по своей воле покинул полк (отличный, кстати сказать, полк; более почтенного человека, чем мой друг лорд Мартингал, который им командовал, просто не сыскать). Мистер Блаундел - насквозь фальшивая личность, он ведет двойную жизнь. Он подвизается в третьеразрядных бильярдных, в игорных притонах - у него это на лице написано. Уж я-то людей знаю. Ты заметил, сколько он носит булавок и перстней? Да что там, одно слово - проходимец. Послушай моего совета, не знайся с ним. А теперь поговорим о другом. Обед твой был чуточку изысканнее, чем нужно, но я не против того, чтобы ты, когда принимаешь друзей, позволял себе кое-какие экстренные frais {Расходы (франц.).}. Разумеется, это бывает не часто и только ради таких людей, чья дружба может тебе быть полезна. Котлеты были превосходные, суфле - необычайно легкое и вкусное. Без третьей бутылки шампанского можно было обойтись, но доход у тебя неплохой, и, пока твои траты не превышают его, я не хочу с тобой ссориться.
Бедный Пен! Дядюшка его и не подозревал, как часто происходят эти обеды. Наш юный Амфитрион ничего так не любил, как угощать гостей и выказывать себя тонким гастрономом. В этом искусстве юноше особенно лестно прослыть знатоком. Ему кажется, что умение выбрать вина и яства - первый признак законченного roue {Распутника (франц.).} и подлинного джентльмена. Пен, в качестве нового Чудо-Крайтона, считал, что ему просто необходимо всех удивлять своими обедами; мы недавно упоминали о том, как его уважал повар колледжа, а вскоре будем иметь случай пожалеть о слепой доверчивости этого достойного человека. На третий год пребывания Пена в Оксбридже лестничную площадку перед его квартирой уже не загромождали крышки от блюд и вазы с фруктами, лакеи не вносили дымящиеся блюда, слуги не откупоривали замороженное шампанское; совсем иные люди с хмурым или жалким видом толпились у его дверей и накидывались на несчастного, стоило ему высунуть нос из своего убежища.
Следует добавить, что Пен пренебрег советом своего опекуна и продолжал водить дружбу с подозрительным мистером Блаунделом.
Юные вельможи из соседнего колледжа св. Георгия, в чьем обществе Пен проводил все свободное время, сразу раскусили Блаундела, несмотря на его модный вид и светские замашки. Бродбент наградил его кличкой "Капитан Макхит" и уверял, что по нем плачет веревка. Фокер, лишь очень недолго пробывший в Оксбридже вместе с ним, по свойственной ему осторожности не говорил о Капитане Макхите ничего дурного, однако намекнул Пену, что в вист лучше играть с ним заодно, а не против него, а когда он играет в экарте, лучше ставить на него, а не на его противника.
- Понимаешь, Пен, - объяснил сей сметливый юноша, - он играет лучше тебя, он просто на редкость хорошо играет, этот Капитан. И я бы на твоем месте не очень ему верил. Сдается мне, что у него с деньгами туговато. - Однако пойти дальше этих туманных намеков осторожный Фокер наотрез отказался.
Впрочем, и его совет оказал бы на Пена не большее действие, чем обычно оказывают советы на упрямца, твердо решившего во всем поступать по-своему. В погоне за удовольствиями Пен был ненасытен и набрасывался на них с жадностью, свидетельствующей о пылком нраве и железном здоровье. Развлечения он называл "знакомством с жизнью" и в подтверждение того, что мужчине следует все испытать, цитировал Теренция, Горация и Шекспира. Продолжай он вести такой образ жизни, он бы через несколько лет совсем истаскался.
Однажды, когда десятка два студентов, в том числе Пен и Макхит, весело поужинав и сыграв по маленькой в двадцать одно, уже собрались расходиться, мистер Блаундел, улыбаясь, взял со стола бокал от пунша и положил в него нечто, еще более вредное для здоровья, чем этот напиток, а именно - пару игральных костей, извлеченных им из жилетного кармана. Грациозным жестом, по которому сразу можно было сказать, что дело это для него привычное, он помахал бокалом в воздухе и, крикнув: "Семь!" - легко вытряхнул костяные кубики на стол, снова сгреб их со скатерти и повторил все это раза два или три. Остальные студенты молча глядели на него, и среди них, разумеется, Пен, который до сих пор держал в руках кости лишь во время скучных домашних партий в триктрак.
Мистер Блаундел, обладатель приятного голоса, негромко запел мелодию хора из "Роберта-дьявола", - опера эта пользовалась тогда большим успехом, - студенты стали подпевать, и громче всех Пен, который выиграл в двадцать одно малую толику шиллингов и полукрон, а потому был особенно в духе; и вскоре, - почти все, вместо того чтобы идти по домам, сидели вокруг стола и играли в кости: зеленый бокал переходил из рук в руки до тех пор, пока Пен, выиграв шесть раз подряд, не разбил его вдребезги.
После этого вечера Пен предался азартной игре с той же страстью, с какой вкушал всякое новое удовольствие. В кости можно играть не только после обеда или ужина, но и по утрам. Блаундел приходил к Пену сразу после утреннего завтрака, и время под стук костей пролетало незаметно. Играли они тихо, при закрытых дверях, Блаундел даже изобрел ящичек, оклеенный изнутри войлоком, дабы красноречивый стук не привлек внимания бдительных наставников. Один раз Блаундел, Рингвуд и Пен чуть не попались с поличным: мистеру Баку, когда он проходил по двору, послышались из открытого окна в комнате Пена слова: "Два-один в пользу бросающего", - но, когда он вошел, перед каждым из юношей лежало по Гомеру, и Пен, объяснив, что помогает товарищам подготовиться к занятиям, с самой серьезной миной спросил у мистера Бака, что сейчас представляет собой река Скамандр и судоходна она или нет.
Игра с мистером Блаунделом не принесла Артуру Пенденнису ни крупных выигрышей, ни вообще какой бы то ни было пользы, если не считать того, что он разработал теорию шансов, которую, впрочем, мог бы почерпнуть и из книг.
На пасхальных каникулах, когда Пен заранее предупредил мать и дядю, что домой не поедет, а останется в Оксбридже и будет усиленно заниматься, он все же согласился на предложение своего друга мистера Блаундела съездить ненадолго в Лондон. Они остановились в гостинице в Ковент-Гардене, где у Блаундела был кредит, и, как истые студенты, с головой окунулись в столичные развлечения. Блаундел еще числился членом одного военного клуба; он раза три возил туда Пена обедать (они нанимали закрытый кеб, чтобы, боже упаси, не попасться на глаза майору Пенденнису во время его непременной прогулки по Пэл-Мэл), и там состоялось знакомство Пена с десятком бравых молодчиков в усах и шпорах, с которыми он по утрам распивал светлый эль, а вечерами шатался по городу. Здесь он и вправду мог познакомиться с жизнью, и здесь, в тех театрах и кабачках, что посещали эти веселые гуляки, встреча с опекуном ему как будто не грозила. Однако же был случай, когда они оказались очень близко друг к другу: лишь тонкая перегородка отделяла Пена, сидевшего в ложе театра "Музеум", от майора, находившегося в ложе лорда Стайна в качестве гостя этого вельможи.
Мисс Фодерингэй еще купалась в лучах славы. Она добилась успеха: почти год делала полные сборы, с блеском совершила турне по провинции, снова заблистала в Лондоне, но уже не столь ярко, и теперь, олицетворяя, по словам афиш, "торжество доброй старой английской драмы", играла "с непревзойденным искусством" перед зрительной залой, в которой оставалось много свободных мест для всякого, кто пожелал бы ее увидеть.
Пен в тот вечер видел ее уже не впервые после памятной разлуки в Чаттерисе. В предыдущем году, когда о ней говорил весь город и газеты превозносили ее до небес, Пен под каким-то предлогом отпросился в Лондон в учебное время и полетел в театр посмотреть свою старую любовь. Но вид ее пробудил в нем не столько чувства, сколько воспоминания. Он вспомнил, с каким трепетом ждал когда-то последней реплики актера перед появлением Офелии или госпожи Халлер. Теперь при этих словах в нем что-то лишь слабо шевельнулось; когда раздался гром рукоплесканий и Офелия ответила на них своим прежним поклоном и реверансом, Пен чуть вздрогнул и покраснел, не в силах отделаться от ощущения, что все на него смотрят. Вначале он почти не слышал ее слов и, думая об унижении, которому она его подвергла, испытывал такую ярость, что даже вообразил, будто все еще ревнует и любит. Однако эта иллюзия длилась недолго. Он побежал к актерскому подъезду, надеясь ее встретить, но это ему не удалось. Она прошла в двух шагах от него, под руку с какой-то женщиной, но он не узнал ее - а она его не заметила. На следующий вечер он пришел в театр поздно и преспокойно досмотрел и драму и водевиль, а на третий, его последний вечер в Лондоне... в Опере должна была танцевать Тальони, и давали "Дон-Жуана", его любимую оперу. И мистер Пен предпочел "Дон-Жуана" и Тальони.
И вот теперь он смотрел на нее уже без всяких иллюзий. Она не то чтобы подурнела, но была уже не прежняя. Былое сверкание ее глаз померкло либо уже не слепило Пена. Звучный голос был все тот же, но не вызывал в его груди ответного трепета. Ему чудилось, что он различает ирландский акцент, а интонации казались грубыми и фальшивыми. Ему уже противно было слышать все те же ударения все на тех же словах, только чуть сильнее; ему противно было думать, что когда-то он принимал эту яркую подделку за талант и таял от этих механических рыданий и вздохов. Словно все это было в какой-то другой жизни и не он, а другой человек так безумно любил ее. Ему было очень стыдно и очень тоскливо. Да, бедный Пен! Порою обман дороже истины и сладкие сны приятнее, чем печальное пробуждение.
После театра они ужинали, долго и шумно, а наутро мистер Пен проснулся с отчаянной головной болью, с которой и отбыл в Оксбридж, так как все деньги, бывшие при нем, он уже истратил.
Поскольку вся эта повесть написана по признаниям самого Пена, так что читатель может быть уверен в истинности каждого ее слова, и поскольку сам Пен никогда не мог точно объяснить, куда утекали его деньги и почему он все глубже залезал в долги, - мы, конечно, тоже не можем дать подробный отчет о причинах его денежных затруднений, помимо того общего представления о его образе жизни в Оксбридже, которое уже было дано на последних страницах. Пен особенно не жалуется на мошенничество торговцев - ни местных, ни лондонских, которых он вначале тоже осчастливил своими заказами. Даже Финч, ростовщик, с которым свел его Блаундел и к которому он неоднократно обращался, о чем свидетельствуют его подписи на гербовой бумаге, обходился с ним, по его же словам, довольно милостиво и ни разу не высосал из него больше ста процентов.
Старый повар, горячий его почитатель, брал с него меньше, чем с других, до самого конца снабжал его обедами и, верно, до гробовой доски не стал бы торопить его с оплатой. Было в Артуре Пенденнисе что-то удивительно открытое и милое, что располагало к нему почти всех, с кем он общался, и хотя делало его легкой добычей для мошенников, зато честных людей заставляло относиться к нему даже лучше, чем он того заслуживал. Нельзя было устоять против его добродушия или, когда он показывал себя с самой худшей стороны, не надеяться на то, что не все для него потеряно.
Даже в самую блестящую пору своей студенческой жизни он мог уйти с веселой вечеринки, чтобы посидеть у постели больного товарища. В обхождении со своими знакомыми он не делал разницы между великими и малыми, хотя по великосветским своим вкусам и тяготел к хорошему обществу; он всегда был готов разделить последнюю гинею с неимущим другом, а оказавшись при деньгах, тотчас начинал платить кому следовало и этой своей склонности не поборол до конца жизни.
На третий год кредиторы надвинулись на него как черная туча, и перед дверью его, к ужасу и конфузу преподавателей, собирались толпы, способные устрашить и более отважное сердце. С одними он спорил, другим грубил (по совету мистера Блаундела, который был великий мастер в этом искусстве, хотя ни в каком ином не отличился), третьих умасливал. А еще рассказывают, что когда к нему явилась маленькая Мэри Фродшем, дочь скромного рамочника, который, по заказу Пена, изготовил множество отличных рам для его прекрасных гравюр, и, всхлипывая, рассказала, что отец ее лежит в горячке и у них описали имущество, - Пен в порыве раскаяния выбежал из дому, снес в заклад свои великолепные часы и все остальные драгоценности, кроме старых золотых запонок, принадлежавших еще его отцу, и помчался с вырученными деньгами в лавку Фродшема, где смиренно, со слезами на глазах, просил прощения у бедного торговца.
Имейте в виду, молодые люди, мы привели это как пример не благородства Пена, но скорее его слабости. Куда благороднее было бы вообще не покупать гравюр. И ведь он не сам выкупил те безделушки, под которые получил денег для уплаты Фродшему: его матери пришлось жестоко себя урезывать, чтобы рассчитаться с ювелиром, так что в конечном итоге не кто иной, как она страдала от взбалмошных выходок сына. Мы показываем вам Пена не как героя и образец для подражания, а всего лишь как человека, который при множестве слабостей и недостатков еще способен на благие порывы и не совсем бесчестен.
Как уже было сказано, наставник Пена пришел в ужас, узнав о его безрассудствах: рекомендации пастора Портмена и майора, обстоятельства водворения Пена в колледже, кружок, к которому он примкнул, - все это прочно убедило мистера Бака в том, что его ученик - человек весьма состоятельный, так что он даже удивлялся, почему тот не заведет себе мантии побогаче. Однажды, попав в Лондон на королевский прием, дабы передать адрес от верноподданного его величества Оксбриджского университета, мистер Бак увидел в Сент-Джеймском дворце майора Пенденниса, беседовавшего с двумя кавалерами ордена Подвязки, один из которых, на глазах пораженного Бака, даже увез затем майора в своей карете. Воротившись в Оксбридж, наставник незамедлительно позвал к себе Пена на стакан вина и с этих пор, окончательно убедившись в его знатности и богатстве, уже вовсе не принуждал его появляться в церкви и на занятиях.
Он был как громом поражен, когда узнал правду и выслушал печальную исповедь Пена. В университете долги его составляли изрядную сумму, лондонские же свои долги, к которым наставник не имел отношения, Пен от него утаил. Да и кто на расспросы друзей перечислит все свои обязательства до единого? Преподаватель узнал вполне достаточно: он понял, что Пен беден, что он растратил щедрое, можно даже сказать, царское содержание и взрастил вокруг себя такой богатый урожай долгов, что сжать его будет нелегкой работой, ибо нет другого растения, которое, однажды пустив корни, разрасталось бы столь быстро.
Может быть, потому, что мать его была так добра и снисходительна, Пен смертельно боялся, чтобы она не узнала о его прегрешениях.
- Я не могу ей рассказать! - в отчаянии твердил он мистеру Баку. - Ах, сэр, я поступил с ней как негодяй... - И он терзался раскаянием, и сетовал, что нельзя все начать сызнова, и вздыхал, зачем, зачем дядюшка внушил ему, что надобно водиться со знатными людьми, и какая ему теперь польза от его именитых приятелей?
Они не сторонились его, но ему это чудилось, и в последний семестр он сам от них отдалился. На вечеринках он теперь бывал мрачен, как могильный склеп, и вскоре его перестали приглашать. Все знали, что Пенденнис "запутался". Студенты поговаривали, что виновник его несчастья - этот Блаундел, который никому не платил и вынужден был после трех семестров покинуть университет. Один, в помятой шапке и рваной мантии, Пен меланхолически бродил по пустынным дворам колледжей. Он, всего год тому назад бывший гордостью университета, он, которому завидовали все новички, был теперь предметом разговоров на ужинах первокурсников, поминавших его имя с удивлением и ужасом.
Наконец подошли выпускные экзамены. Многие из молодых людей, поступивших в одном году с Пеном, которых он высмеивал за грубые сапоги, чьи лица или платье изображал на своих карикатурах, - многие из тех, которых он презрительно обрывал на занятиях или подавлял своим красноречием в клубе, - многие из ближайших его приятелей, вдвое его глупее, но проявившие в учении немножко методичности и упорства, закончили курс с высокими отличиями, либо просто сдали экзамены вполне порядочно. А где же оказался в списках Пен великолепный, Пен - остряк и денди, Пен - поэт и оратор? Где сказался Пен, баловень и единственная гордость бедной вдовы? Скроем лицо свое и перевернем страницу! Списки вывесили, и по университету разнеслась страшная весть: Пенденнис от Бонифация провалился.

^TГлава XX^U
Поражение и бегство

За то время, что Пен провел к Оксбриджском университете, он сильно вырос в глазах своего дядюшки. Майор стал гордиться Артуром, - ведь у юноши были непринужденные манеры, приятная наружность и джентльменская повадка. Старому лондонскому холостяку нравилось видеть Пена в обществе молодых университетских патрициев, и он, никогда не принимавший у себя (скупость его была притчей во языцех среди клубных зубоскалов, которые завидовали его связям, а бедность его не принимали в расчет), устраивал на своей квартире уютные обеды для племянника и юных лордов и угощал их хорошим кларетом и лучшими своими словечками и анекдотами, из коих иные пострадали бы в пересказе (поскольку майор излагал их весьма изящно и пристойно), пересказ же других никому не пошел бы на пользу. В лице этих молодых людей он воздавал почести их семействам и даже в некотором роде самому себе. Он несколько раз побывал в Оксбридже, где товарищи Пена с удовольствием устраивали торжественный обед или завтрак - отчасти, чтобы позабавиться на его счет, отчасти, чтобы его почествовать. Он пичкал их анекдотами. Он молодел и расцветал в обществе юных лордов. Он пошел на диспут в клубе, чтобы послушать Пена, и, пораженный мылким красноречием племянника, вместе со студентами кричал, смеялся и стучал тростью об пол.
Он уже видел в нем нового Питта. Он проникся к Пену почти отеческими чувствами. Он писал ему письма, полные шутливых советов и столичных новостей. Он хвалился Артуром в своих клубах и норовил помянуть его, в беседе, говоря, что куда, мол, старикам до нынешней молодежи, что вот посмотрите - молодой лорд Плинлиммон, друг моего племянника, молодой лорд Вольнус Хартиерс, товарищ моего повесы и проч. еще заткнут за пояс своих отцов. Он просил разрешения привезти Артура на парадный прием в Гонт-Хаус; ликовал в душе, глядя, как Пен танцует с сестрами вышеупомянутых молодых вельмож; и в дальнейшем так старался раздобыть для племянника пригласительные билеты в лучшие дома Лондона, словно был не отставной военный в парике, а маменька с дочерью на выданье. И повсюду он хвастал талантами племянника, его поразительным ораторским искусством и тем, как блистательно он окончит курс. Он писал невестке, что лорд Раннимид непременно зачислит Пена в свое посольство либо что герцог выставит его кандидатуру в парламент от одного из своих избирательных округов; она, разумеется, готова была верить всякому, кто хорошо отзывался о ее сыне.
И всю эту любовь и гордость близких людей Пен втоптал в грязь своим мотовством и бездельем! Не завидую я ему, когда представлю себе, что он переживал, думая о содеянном. Он проспал, и черепаха пришла первой. Он в зародыше погубил свои блестящие возможности. Он бездумно черпал из кармана великодушнейшей матери; подло, злодейски расплескал ее маленький сосуд. Да, только подлая рука злодея могла поразить и ограбить это нежное создание! И если Пен чувствовал, сколько зла он сделал другим, можно ли предположить, что молодой джентльмен, столь суетный и тщеславный, как Пен, не чувствовал еще сильнее, какой позор он навлек на самого себя? Нет горше раскаяния, нет стонов более жалобных, чем стоны уязвленного себялюбия. Подобно приятелю Джо Миллера, тому студенту, что милостиво кланялся публике из своей ложи, потому что случайно появился в театре одновременно с королем, бедный Артур - правда, не столь же самодовольно - воображал, что вся Англия заметит отсутствие его имени в списках окончивших университет и будет судачить о его несчастье. Оскорбленный наставник, все кредиторы, слуга и уборщица в колледже, студенты его выпуска и моложе, которых он дарил своим покровительством или презрением - как ему теперь смотреть им в глаза? Он убежал к себе, заперся и написал наставнику письмо, полное изъявлений благодарности, уважения, раскаяния и отчаяния, прося вычеркнуть его имя из списков колледжа и намекая о единственном своем желании и надежде - чтобы смерть не замедлила положить конец страданиям опозоренного Артура Пенденниса.
Потом он украдкой выскользнул из дому, сам не зная куда и зачем, однако же бессознательно углубился в пустынные уголки на задах колледжей, а выбравшись из университетских владений, спустился к безлюдному берегу реки - как шумно здесь бывало во время лодочных гонок, когда у пристани теснились и кричали толпы студентов! - и шел все дальше и дальше, пока не очутился в нескольких милях от Оксбриджа, где его и увидел старый знакомый, уезжавший из этого города.
Пен поднимался в гору, и мелкий январский дождик хлестал ему в лицо, и рваная мантия развевалась за ним по ветру - он так с утра и не переоделся, - а по дороге в это время мчалась карета с лакеем на козлах, в которой, высунувшись из окошка, сидел молодой джентльмен с сигарой в зубах и громко подгонял кучера. То был наш давнишний бэймутский знакомый мистер Спэйвин - он окончил курс и с победой возвращался домой в своей желтой карете. Вдруг он завидел какого-то человека, который поднимался в гору, неистово жестикулируя, и, когда карета поравнялась с ним, узнал бледное, с провалившимися глазами лицо Пена.
- Стой! - заорал мистер Спэйвин кучеру, и лошади круто остановились, обогнав Артура на сотню шагов.
Тот услышал, что его окликают, и увидел верхнюю половину мистера Спэйвина, который, еще дальше высунувшись из окошка, делал ему энергичные знаки приблизиться.
Пен остановился в нерешительности, но потом яростно затряс головой и указал вперед, как бы предлагая вознице не задерживаться. Он молчал, но лицо его, надобно полагать, было страшно, потому что Спэйвин сначала уставился на него в недоумении, а затем выскочил из кареты, с протянутой рукой подбежал к нему и, схватив его за руку, сказал:
- Эй, старина, что с тобой? Куда ты собрался?
- Туда собрался, где мне место, - с проклятием отвечал Пен.
- Так ты ошибся дорогой, - улыбнулся мистер Спэйвин. - Это шоссе на Фенбери. Полно тебе, Пен, не расстраивайся. Ну, срезался, так что ж из этого? Привыкнешь. Я вот три раза срезался, первый раз обидно, а потом ничего. Сейчас я, правда, рад, что отделался. В следующий раз проскочишь.
Пен смотрел на него - на человека, который три раза срезался, был временно исключен, совсем недавно научился читать и писать без ошибок и который, несмотря на это, все же окончил куре. "Такой человек сдал экзамен, - думал он, - а я нет!" Это было невыносимо.
- До свиданья; Спэйвин, - сказал он. - Рад за тебя. Не буду тебя задерживать. Я спешу... мне надобно нынче попасть в Лондон.
- Врешь, - сказал мистер Спэйвин. - Так в Лондон не попадешь. Говорю тебе, это шоссе на Фенбери.
- Я как раз собирался поворотить обратно.
- Дилижансы переполнены, ведь студенты разъезжаются. - Пен болезненно поморщился. - За десять фунтов - и то места не получишь. Полезай ко мне; я тебя тадвезу до Мадфорда, а там у тебя есть шанс попасть в почтовую карету. Шляпу и пальто я тебе дам, у меня много. Ну, влезай же... Трогай!..
Таким-то образом Пен очутился в карете мистера Спэйвина и доехал с ним до гостиницы "Баран" в Мадфорде, в пятнадцати милях от Окебриджа; почтовая карета из Фенбери меняла там лошадей, и Пен получил в ней месте до Лондона.
На следующий день в колледже св. Бонифация царило великое смятение: разнесся слух (повергнувший в ужас Ненова учителя и поставщиков), что Пенденнис, в отчаянии от своей неудачи, покончил с собой; на третьей миле по дороге на Фенбери, подле водяной мельницы, нашли помятую студенческую шапку с едва различимыми буквами его фамилии на подкладке, а также печатку с его гербом - орел, глядящий на угасшее теперь солнце! и целые сутки, пока от него не пришли письма с лондонским штемпелем, все были уверены, что несчастный Пен утопился.
Карета прибыла в Лондон в пять часов утра, и по темным, унылым улицам он поспешил в гостиницу в Ковент-Гардене, где обычно останавливался и где вечно бодрствующий коридорный отвел ему комнату. Пен внимательно посмотрел на него, стараясь угадать, знает ли этот человек, что он провалился? Он лег, но не мог уснуть. Он ворочался в постели, пока не забрезжил серый лондонский день, тогда вскочил и пешком пошел к дядюшке на Бэри-стрит; служанка, мывшая крыльцо, подняла голову и подозрительно оглядела его - небритого, в несвежем белье. Он решил, что она тоже знает о его несчастье.
- Мистер Артур? О господи, сэр, что случилось? - вопросил лакей Морган, который только что расположил у дверей майоровой спальни вычищенное платье и сапоги и нес ему парик.
- Мне нужно поговорить с дядюшкой, - произнес Артур замогильным голосом и опустился на стул.
Морган в изумлении и страхе попятился от бледного, видимо, готового на все молодого человека и скрылся за дверью спальни.
Майор, надев парик, тотчас высунул голову из двери.
- Ну что? Экзамены позади? Первый и по математике и по древним? Сейчас выйду. - И голова исчезла.
- Они ничего не знают! - простонал Пен. - Что же теперь будет?
Когда майор обратился к племяннику, тот стоял спиной к окну, да и не очень светло бывает на Бэри-стрит в туманное январское утро, так что он не увидел на лице Пена выражения мрачного отчаяния, которое заметил даже мистер Морган.
Но когда он вышел из своей гардеробной, наряженный и сияющий, распространяя вокруг себя легкий аромат магазина Делкруа, где покупал духи для своего парика и носовых платков, и протянул было Пену руку, готовясь заговорить с ним своим бодрым, чуть скрипучим голосом, он наконец разглядел лицо племянника и, выпустив его руку, произнес:
- Боже мой, что случилось?
- За завтраком прочтете в газете, сэр, - сказал Пен.
- Что прочту?
- Моей фамилии там нет, сэр.
- А зачем, черт возьми, ей там быть? - спросил майор, ничего не понимая.
- Я все потерял сэр, - простонал Пен. - Честь моя погибла, мне нет спасенья; я не могу возвратиться в Оксбридж.
- Что?! - взвизгнул майор. - Не сберег честь? Боже милостивый! Ты что же, показал себя трусом?
Пен горько рассмеялся.
- Не в том дело, сэр. Пуля меня не страшит. Я был бы рад, кабы кто меня застрелил. Я не окончил курса. Меня... меня провалили.
Майор слышал это слово, но смысла его не знал и смутно представлял себе, что это - род телесного наказания для непокорных студентов.
- Не понимаю, как ты можешь смотреть мне в глаза после такого бесчестья, - сказал он. - Не понимаю, как ты, джентльмен, стерпел это.
- А что я мог поделать, сэр? Работы по древней литературе я написал неплохо, подвела чертова математика, я ее всегда запускал.
- И это... это произошло публично?
- Что?
- Ну... вот, когда тебя проваливали, - сказал майор, тревожно заглядывая Пену в лицо.
Пен понял, что его опекун - жертва смешного недоразумения, и, как он ни был несчастен, слабая улыбка прошла по его лицу, и разговор продолжался уже не на столь трагической ноте. Пен объяснил дядюшке, что держал экзамены и не выдержал. На это майор заметил, что хоть он и ожидал от племянника большего, но это еще не бог знает какое горе, и бесчестья он в этом не усматривает, а нужно попробовать еще раз.
"Чтобы я опять поехал в Оксбридж! - подумал Пен. - После такого унижения!" Он чувствовал, что если когда еще и появится в этом городе, то лишь затем, чтобы сжечь его дотла.
Однако когда он рассказал дядюшке о своих долгах, тот не на шутку разгневался и наговорил Пену много горьких слов. Пен выслушал их стоически - он твердо решил признаться во всем без утайки и уже составил полный список своих обязательств как в университете, так и в Лондоне. Выглядел этот список примерно так:

Портному в Лондоне Виноторговцу в Лондоне
" в Оксбридже " в Оксбридже
За сорочки и перчатки За гравюры
Ювелиру Книгопродавцу
Повару Переплетчику
Крампу за десерты Парикмахеру
Сапожнику Гостиницы в Лондоне
За лошадей Разное

Эти статьи читатель волен дополнить по своему усмотрению - подобные списки изучались родителями многих и многих студентов. Как выяснилось, счета мистера Пена составили в общей сложности около семисот фунтов, а кроме того, было подсчитано, что с отъезда в Оксбридж он получил на руки вдвое больше. Все эти деньги он растратил, а что толку?
- Не бейте лежачего, сэр, - угрюмо сказал Пен. - Я сам знаю, каким показал себя бездельником и негодяем. Матушка не захочет моего позора, - продолжал он дрогнувшим голосом, - я знаю, она оплатит эти счета. Но больше я у нее денег просить не буду.
- Дело ваше, сэр, - сказал майор. - Вы совершеннолетний, я умываю руки. Но жить без денег нельзя, а вы, сколько я понимаю, зарабатывать их неспособны, зато тратить умеете как нельзя лучше; так что скорее всего вы будете продолжать в том же духе и лет через пять доведет вашу матушку до полного разорения. Прощайте. Мне пора идти завтракать. Я очень занят, так что едва ли смогу уделить вам много времени, пока вы будете в Лондоне. Матушке своей вы, надо полагать, сообщите новости, которыми только что порадовали меня.
И майор Пенденнис, дрожащей рукой нахлобучив шляпу, вышел из дому, не дожидаясь племянника, и, удрученный, направился в клуб, к своему всегдашнему столику. В утренних газетах были напечатаны списки окончивших Оксбриджский университет, он мрачно прочел их с начала до конца, мало что понимая. В течение дня, в разных клубах, он посоветовался кое с кем из старых знакомых: с Уэнхемом, с одним духовным лицом, с несколькими чиновниками; некоторым он показывал сумму долгов, которые наделал племянник, - она была записана у него на визитной карточке, - и спрашивал, что же теперь делать? Ведь это ужасно, это просто чудовищно! Что делать? Выходило, что делать нечего, нужно платить. Правда, Уэнхем и кто-то еще рассказали майору о молодых людях, которые задолжали вдвое больше... в пять раз больше, чем Артур, а платить им решительно нечем. Все эти собеседования, мнения и расчеты несколько утешили майора. В конце концов, платить-то предстояло не ему.
Но горько было думать о том, сколько планов он строил для племянника, мечтая сделать из него человека, сколько принес жертв и какое потерпел разочарование. И он отписал о прискорбных событиях пастору Портмену, прося его, в свою очередь, оповестить о них Элен. Ибо старый рутинер, во всем соблюдая установленный порядок, полагал, что правильнее "оповещать" человека о чем-нибудь дурном через посредника (пусть даже неловкого и равнодушного), нежели просто писать об этом ему самому. Итак, майор написал к пастору Портмену, а затем отправился обедать, и печальнее его не было в тот день обедающего во всем Лондоне,
Пен тоже написал письмо, а потом до вечера слонялся по улицам, воображая, что все на него смотрят и говорят ДРУГ другу на ухо: "Это Пенденнис от Бонифация, он вчера провалился". Его письмо к матери полно было раскаяния и нежности; он пролил над ним немало горьких слез, и страстное покаяние немного успокоило его.
В кофейне гостиницы он увидел кучку веселящихся молодых франтов из Оксбриджа и опять убежал на улицу. Он рассказывал мне, что запомнил гравюры, которые рассматривал под дождем в окне у Акермана, и книгу, которую читал у лотка, неподалеку от Темпла; а вечером он пошел на дешевые места в театр и видел мисс Фодерингэй, но в какой пьесе - хоть убей не помнит.
На второй день он получил письмо от мистера Бака: наставник очень доброжелательно и серьезно писал о постигшей Пена неудаче и убеждал его не вычеркивать свое имя из списков колледжа, а исправить беду, причина которой, как всем известно, исключительно в его нерадивости: один месяц прилежных занятий - и экзамен будет сдан. Мистер Бак распорядился, чтобы слуга собрал в чемоданы часть Пенова гардероба, и чемоданы эти в положенное время прибыли - со вложением новых экземпляров всех неоплаченных счетов.

На третий день пришло письмо из дому. Пен прочел его в своей комнате, а прочитав, упал на колени, зарылся головой в постель и сотворил смиренную молитву; после чего спустился вниз, съел тройной завтрак и пошел к гостинице "Бык и Пасть" на Пикадилли заказывать место в вечернем дилижансе на Чаттерис.

^TГлава XXI^U
Возвращение блудного сына

Получив письмо майора, пастор Портмен, разумеется, тут же поспешил в Фэрокс, как поступил бы всякий добрый человек, имеющий сообщить неприятные новости. Ему хотелось покончить с этим как можно быстрее. Очень жаль, но que voulez-vous? {Что поделаешь? (франц.).} Больной зуб нужно вырвать, и врач усаживает вас и работает щипцами с отменной отвагой и силой. Будь это его зуб, он, возможно, не обнаружил бы такого проворства; но ведь он исполняет свой долг. И доктор Портмен, прочитав письмо жене и дочери и щедро снабдив его нелестными примечаниями по адресу молодого повесы, неуклонно катящегося в пропасть, предоставил своим дамам распространять великую новость среди клеверингского общества (что они незамедлительно и проделали с обычной своей исполнительностью), а сам зашагал в Фэрокс, оповещать вдову.
Ей все уже было известно. Она прочла письмо Пена, и у нее почему-то отлегло от сердца. Уже много, много месяцев ее не оставляло предчувствие близкой беды. Теперь она все узнала, и ненаглядный ее мальчик возвращался к ней, раскаявшийся и любящий. Чего же ей больше? Никакие слова пастора (хоть они и были подсказаны здравым, смыслом и она давно привыкла их уважать) не могли заставить Элен разгневаться или сильно огорчиться, разве что за сына, который так несчастен. Зачем нужна Пену эта ученая степень, о которой они столько кричат? Зачем было доктору Портмену и майору непременно отсылать мальчика в университет, от которого одни соблазны и никакой пользы? Зачем не оставили они его дома, у матери? А долги - долги, конечно, следует уплатить. Да какие это долги? Разве деньги отца - не его деньги, разве они не волен их тратить? Так возражала Элен праведному доктору Портмену, и стрелы его негодования не достигали ее нежного сердца,
Уже довольно давно Пен и его сестричка Лора по обоюдному согласию отказались от некоего, освященного веками способа выражать друг другу свою родственную любовь, к которому в детские годы прибегали довольно часто. Однажды, когда Пен возвратился из колледжа после нескольких месяцев отсутствия, он вместо девочки, провожавшей его, увидел высокую, стройную, миловидную девушку, которую почему-то оказалось невозможно приветствовать привычным поцелуем и которая сама встретила его церемонным реверансом и протянула ему руку, причем на, щеках ее, как раз там, где Пен обычно запечатлевал братский поцелуй, заиграл яркий румянец.
Я не мастер описывать женскую красоту, да и не так уж ценю ее (полагая, что добродетельность в молодой девице куда важнее), а посему не буду распространяться о том, как выглядела мисс Лора Белл в шестнадцать лет. К атому времени она уже достигла теперешнего своего роста - пять футов и четыре дюйма, - так что иные особы, из тех, что предпочитают женщин поменьше, называли ее долговязой, а другие - Майским Шестом. Но если она к была Майским Шестом, то его украшали чудесные розы, и доподлинно известно, что многие юноши не прочь были поплясать вокруг нее. Она была бледная, с чуть заметным румянцем; но при случае щеки ее вспыхивали, и розы цвели на них еще долго после того, как прогоркло волнение, вызвавшее к жизни эти прекрасные цветы. Глаза у ней, как уже упоминалось, с детства были большие и такими остались. Добрые критики (женского пола) уверяли, что она вечно строит глазки и мужчинам и женщинам; но дело в том, что этот манящий взгляд и блеск были делом рук самой Природы, и глаза ее просто не могли не манить и не блестеть, как не может одна звезда не быть ярче других. Вероятно, затем, чтобы приглушить этот блеск, глаза мисс Лоры снабжены были занавесями в виде густых и длинных черных ресниц, так что, когда она опускала глаза, те же критики уверяли, что она нарочно выставляет напоказ ресницы; думается мне, что во сне она выглядела неотразимо.
Цвет лица у ней был почти столь же ослепительный, как у леди Капкан, притом, в отличие от миледи, без помощи пудры. Нос ее представляем вообразить самому читателю; рот был великоват (так утверждает мисс Пимини, о которой, если бы не всем известный ее аппетит, можно было подумать, что она не способна проглотить ничего, превосходящего размерами пуговицу), зато улыбка обворожительная, открывавшая жемчужные зубки, а голос такой приятный и звучный, что напоминал нежную музыку. Оттого, что она носила длинные юбки, люди, конечно, уверяли, что у нее большие ноги; но, возможно, они как раз подходили к ее росту, а из того обстоятельства, что миссис Жмут всегда норовит показать свою ножку, еще не следует, что и все прочие дамы должны выставлять ноги для общего обозрения. Словом, мисс Лора Белл в шестнадцать лет была прелестна. Будем надеяться, что тысячи подобных ей обитают в Англии, где нет недостатка в женской добродетели, скромности, целомудрии и красоте.
Надобно сказать, что мисс Лора, с тех пор как научилась думать (а за последние два года она сильно развилась не только внешне, но и внутренне), не вполне одобряла поведение Пена. Матери он стал писать редко и мало. Напрасно вдова напоминала ей, как много он занимается и сколько у него еще дел.
- Лучше не получить отличия, чем забывать о матери, - говорила Лора. - Да и не вижу я, маменька, чтобы он получал много отличий. А почему он не приезжает домой на каникулы, а все гостит у своих важных друзей? Там никто не будет любить его как... как вы.
- Только я, Лора, - вздыхала миссис Пенденнис.
Лора заявила, что ни капельки не любит Пена, раз он пренебрегает своим сыновним долгом; и никакие уговоры Элен не могли убедить ее в том, что мальчику надобно привыкать жить в свете; что дядя считает для него необходимым знакомство с людьми, чья благосклонность может ему впоследствии пригодиться; что у мужчин много дел и обязанностей, которых женщинам не понять, и проч. Возможно, Элен верила в эти доводы не более, чем ее приемная дочь, но она пыталась верить, что верит, убаюкивала себя своей материнской любовью. Не один мужчина, вероятно, задумывался над этим чудом: ведь что бы мы ни делали, женщина, однажды нас полюбившая, никогда не разлюбит нас, никогда не откажет нам в ласке и прощении.
И еще - в речах и манерах Артура появилась за последнее время какая-то несдержанность, чтобы не сказать вольность, которая смущала и отталкивала Лору. Не то чтобы он когда-нибудь оскорбил ее грубостью выражений или произнес слово, которого ей не подобало услышать: как-никак мистер Пен был джентльменом и по природе и воспитанию учтив с женщинами любого звания; но о женщинах вообще он отзывался неуважительно, на деле был менее внимателен, чем на словах, манкировал мелкими житейскими услугами. Мисс Лору оскорбляло, что он курит свою противную трубку в комнатах; что отказывается ходить с матерью в церковь и сопровождать ее на прогулки и в гости, а в ее отсутствие лежит на диване в халате и зевает над каким-нибудь романом. Герой ее детских лет, о котором она так часто и много разговаривала с Элен (когда он был в школе, та не уставала приводить примеры его отзывчивости, храбрости и других достоинств), сильно отличался от молодого человека, которого она теперь знала, - этот был вылощенный и дерзкий, держался насмешливо и вызывающе и, видимо, презирал простые радости, занятия и даже веру двух женщин, с которыми жил под одной крышей и которых готов был покинуть под любым предлогом.
История с мисс Фодерингэй (о которой Лора узнала сперва из шутливых замечаний гостившего у них майора Пенденниса, а затем от клеверингских соседей, которым было что порассказать ей на этот счет), тоже возмутила ее до крайности. Чтобы человек, носящий фамилию Пенденнис, увлекся такой женщиной?! Чтобы сын Элен изо дня в день носился верхом в Чаттерис унижаться перед актрисой и пить вино с ее ужасным отцом! Чтобы он задумал ввести таких людей в свой дом и поставить над родной матерью!
- Я бы убежала, маменька, хоть босиком по снегу, а убежала бы, - заявила Лора.
- Значит, и ты меня бы покинула? - отвечала Элен, и тут Лора, конечно, отказалась от своих слов, и они бросились друг другу в объятия с пылкостью, присущей им обеим, как и еще многим женщинам. Но почему первая любовь Пена так возмутила Лору? Может, ей было неведомо, что не одни мужчины порою дарят своей любовью недостойных и что страсть так же необъяснима, как любая другая склонность или антипатия? Может, ее неправильно осведомили соседи и прежде всего миссис Портмен, которая была очень зла на Пена, - так нахально ведет себя с пастором, да еще смеет курить сигары, пока в церкви идет служба! А может, она просто ревновала; но девицы, сколько известно, лишь очень редко страдают этим пороком.
На Пена Лора сердилась, зато к матери его питала самые нежные чувства, изливая на нее всю силу девической привязанности, какой женщины, чье сердце не занято, дарят свою лучшую подругу. Это была преданность - страсть-глупость; нескончаемые ласки и милованье, о каких важным, бородатым летописцам не пристало рассказывать. Но не будем мы, мужчины, презирать эти чувства только потому, что сами неспособны их испытывать. Такие женщины были созданы для нашего покоя и услаждения, джентльмены, - заодно с остальными домашними животными.
Но как скоро мисс Лора узнала, что с Пеном случилось несчастье, весь ее гнев испарился и его сменило нежное и неразумное сострадание. Словно воротился прежний Пен - честный и ласковый, великодушный а отзывчивый. Когда пастор Портмен стал возмущаться непростительными поступками Пена, она тотчас приняла сторону Элея. Долги? Какие это долги? Есть о чем говорить! Дядюшка велел ему водить дружбу с богачами, вот ему и пришлось тратить много денег, чтобы не отставать от них. Позор, что не сдал экзамена? Да он, бедный, был престо болея; те же долги не давали ему покоя, вот он и не мог думать об этой несчастной математике; и еще, наверное, эти противные преподаватели захотели пропустить вперед своих любимчиков, а его оттеснили. Ведь есть же и другие, кто к нему и жесток и несправедлив. Так рассуждала эта молодая девица, вся раскрасневшись, сердито сверкая глазами; а потом схватила руку Элен и тут же, при пасторе, поцеловала ее, словно бросая ему вызов и спрашивая, как смеет он плохо говорить о сыне ее ненаглядной маменьки?
Когда священник удалился, сильно обескураженный и не переставая дивиться тупому женскому упрямству, Лора с удвоенным пылом бросилась обнимать и уговаривать Элен, которой ее доводы показались вполне убедительными. Да, Пена, видимо, просто невзлюбили. Он чем-нибудь не угодил экзаменаторам, и они ему подло отомстили - теперь она была в этом уверена. Короче говоря, весть о злосчастном событии почти не огорчила обеих женщин. Пен, изнывая в Лондоне от стыда и горя, терзаясь мыслью об ударе, который он нанес матери, очень бы удивился, когда бы мог видеть, как легко она переносила это несчастье. Да что там, женщина радуется несчастью, если оно может возвратить ей утраченную любовь: если по вашей милости любовница ваша ест сухие корки, - поверьте, она не станет роптать, она и от корки-то отщипнет самую малость, лишь бы вы доели остальное в ее обществе.
Как только пастор Портмен ушел, Лора велела затопить камины в комнатах мистера Артура и проветрить его постель; к тому времени, как миссис Пенденнис дописала нежнейшее письмо сыну, распоряжения эти уже были выполнены, и девушка, с улыбкой взяв Элен за руку, повела ее в спальню Пена, где весело пылал огонь и где они долго просидели, разговаривая все о том же. Лора приписала к письму Элен несколько строк, в которых называла Пена милым и дорогим и просила его немедля приезжать домой, дважды подчеркнув это слово, к своей матушке и любящей сестре Лоре.
Среди ночи - спустя много времени после того как обе женщины, прилежно начитавшись Библии и еще раз заглянув в комнату Пена, прошли к себе в спальню, - среди ночи, повторяю, Лора, чья головка теперь нередко покоилась на той самой подушке, в которую некогда вдавливался ночной колпак Джона Пенденниса, вдруг громко спросила:
- Маменька, вы не спите?
Элен пошевелилась и отвечала:
- Не сплю.
Она и не засыпала еще, но, лежа неподвижно, часами глядела на ночник и думала о Пене.
Тогда мисс Лора (а она тоже лишь притворялась спящей и, занятая своими мыслями, лежала так же тихо, как брошка, в которой Элен хранила по прядке волос Пена и Лоры, лежала на белой с оборками подушечке на туалетном столе) принялась излагать миссис Пенденнис замечательный план, созревший в ее неугомонной головке и позволявший быстро и без ущерба для кого бы то ни было вызволить Пена из его затруднений.
- Вы же знаете, маменька, - сказала она, - я прожила у вас десять лет, и вы за это время даже не притронулись к моим деньгам, а растили меня так, словно я - приютская девочка. Мне это очень обидно, потому что я гордая и не люблю принимать одолжений. Если бы я училась в школе - только я не захотела, - это стоило бы не менее пятидесяти фунтов в год, значит, я должна вам десять раз по пятьдесят фунтов. Я знаю, вы положили их в банк в Чаттерисе на мое имя, но они вовсе не мои. Так вот, завтра мы поедем в Чаттерис и повидаем этого симпатичного мистера Рауди с седыми усами, и пусть он нам их отдаст - не усы, а пятьсот фунтов; и, наверное, он согласится дать нам взаймы еще двести, а мы их потом скопим и отдадим; и пошлем эти деньги Пену - пусть он заплатит свои долги, чтобы никто не остался в обиде, и все будет хорошо.
Что отвечала на это Элен - не стоит рассказывать, ибо ответ ее состоял из множества бессвязных восклицаний, поцелуев и прочей чепухи. Но после этой беседы обе крепко уснули, а когда ночник затрещал и погас, и солнце озарило лиловые холмы, и в голых деревьях и вечнозеленых кустах под окном весело защебетали птицы, Элен тоже проснулась, поглядела на милое лицо девушки, чьи губы улыбались во сне, щеки раскраснелись, а белоснежная грудь тихо вздымалась, словно над нею проносились счастливые сны, и почувствовала счастье и признательность, какие благочестивая женщина может выразить лишь в словах, обращенных к источнику всяческой любви и милосердия, в честь которого хвалебный хор неумолчно звучит во всем мире.
Стоял январь, и довольно холодный, но раскаяние мистера Пена было столь искренне, а намерение экономить столь твердо, что он взял место не внутри дилижанса, а на крыше, где знакомый проводник, помнивший его былую щедрость, предложил ему для утепления несколько шинелей. Когда он слезал на землю у ворот Фэрокса, колени у него дрожали - то ли от холода, то ли от предвкушения встречи с той, кого он так жестоко отблагодарил за ее любовь. Старый Джон ждал у ворот, чтобы забрать хозяйский багаж, но одет он был уже не в желтую с синим ливрею, а в бумазейную куртку.
- Я теперь и за садовника, и за конюха, и живу при воротах, - пояснил он, как бы стесняясь и приветствуя Пена беззубой улыбкой; но едва Пен свернул на дорожку, откуда уже не видна была карета, перед ним появилась Элен, и сияющее ее лицо излучало любовь и прощение, - ибо для таких женщин нет большего счастья, как прощать обиды.
Помня о своей заветной цели, вдова, конечно, уже успела написать Пену о милом, благородном, великодушном предложении Лоры и не поскупилась в письме на благословения обоим своим детям. Верно, потому, что Пен помнил об этой услуге, он густо покраснел при виде Лоры: она поджидала его в сенях и на сей раз, и только на сей раз, нарушила упомянутое нами соглашение, которого и она и Артур придерживались в последние годы; однако о поцелуях в этой главе и без того уже говорилось предостаточно.

Итак, блудный сын воротился домой, и для него закололи жирного тельца, и две бесхитростные женщины по мере своих сил старались скрасить ему жизнь.
В первое время не было ни разговоров о его неудаче в Оксбридже, ни расспросов о его планах на будущее. Но Пен много и тревожно думал об этих предметах наедине, у себя в комнате, где подолгу предавался размышлениям.
Спустя несколько дней по приезде он отправился в Чаттерис верхом, а воротился на империале дилижанса. Он сообщил матери, что лошадь оставил в городе на продажу, а когда эта сделка совершилась, вручил ей чек, что она (а возможно, и сам Пен) расценила как необыкновенное самопожертвование, а Лора - как поступок вполне правильный, но и только.
Он редко заводил речь о займе, который вдова, впрочем, приняла с известными оговорками; но два раза все же помянул о нем, мучительно запинаясь, и поблагодарил Лору. То, что он оказался в долгу у девушки-сироты, больно ранило его самолюбие. Он спал и видел, как бы расплатиться с нею.
Он отказался от вина и пил теперь виски с водой, притом очень умеренно. Отказался от сигар; правда, последние годы он с таким же, если не с большим удовольствием курил трубку, так что эта жертва была не так уж велика.
Он часто задремывал после обеда, сидя с матерью и Лорой в гостиной, и обычно был угрюм и печален. Он тоскливым взглядом провожал дилижансы, прилежно ходил в Клеверинг читать газеты, обедал у всех, кто его приглашал (вдова бывала рада, когда он мог немного развлечься), и подолгу играл в крибедж с капитаном Гландерсом.
Пастора Портмена он избегал, а тот, встречаясь с Пеном, очень строго поглядывал на него из-под своей черной шляпы. Но в церковь он ходил с матерью безотказно и по ее просьбе читал молитвы для всех домочадцев. Слуг в Фэроксе и всегда-то было немного, а теперь хозяйство стало еще скромнее: всю работу по дому делали две служанки; серебряные крышки для блюд вовсе не извлекались на свет. По воскресеньям Джон еще надевал ливрею, чтобы не уронить свое достоинство в церкви, но это никого не могло обмануть. Он был теперь и садовником и привратником. В кухне редко разводили огонь, и вечерами Джон и служанки пили там пиво при свете одной-единственной свечи. Все это было делом рук мистера Пена, и такое положение не прибавляло ему бодрости.
Поначалу Пен уверял, что никакая сила не заставит его снова попытать счастья в Оксбридже; но однажды Лора, краснея, сказала ему, что, на ее взгляд, ему следовало бы наказать себя за... за свою лень: съездить в университет и получить эту несчастную степень, если это в его силах; и мистер Пен поехал.
Невесело в университете человеку, провалившемуся на выпускных экзаменах: у него нет товарищей, никто не признает его своим. От дешевой славы, завоеванной Пеном в годы его успехов, не осталось и следа. Он почти не выходил из своего колледжа, каждое утро бывал в церкви, а вечерами запирался у себя в комнате, подальше от студенческих сходок и ужинов. Кредиторы уже не толпились у его двери - все их счета были оплачены, - и редко кто заходил в гости: его однокурсники давно разъехались; Со второго раза он сдал экзамен без труда и, только надев мантию бакалавра, почувствовал некоторое облегчение.
По пути домой он наведался в Лондоне к дядюшке, но тот принял его очень холодно, едва протянул два пальца. Он зашел еще раз и услышал от Моргана, что майора нет дома.
Пен воротился в Фэрокс, к своим книгам, и безделью, и одиночеству, и отчаянию. Он начал несколько трагедий, написал много стихов, сугубо мрачного свойства. Раз за разом намечал себе курс чтения и ни разу его не закончил. Он подумывал о вступлении в армию - об Испанском легионе - о какой-нибудь профессии. Он рвался на волю и проклинал собственное безделье, обрекшее его на плен. Элен с грустью наблюдала его состояние, говорила, что он совсем изведется. Как скоро будут деньги, ему нужно поехать за границу, поехать в Лондон - избавиться от скучного общества двух глупых женщин. Да, ему здесь скучно, очень скучно. Обычная меланхолия вдовы словно углублялась, переходя в болезненную мрачность; и Лора с тревогой замечала, что ее дорогая подруга выглядит еще более утомленной и вялой и бледные ее щеки все больше желтеют и блекнут.

^TГлава XXII^U
Новые лица

Так обитатели Фэрокса влачили однообразное, полусонное существование, а тем временем большой дом на холме, на том берегу речки Говорки, просыпался от сна, в который он был погружен по воле двух поколений своих владельцев, и проявлял несомненные признаки возвращения к жизни.
Как раз в то время, когда Пен, после своей осечки, был так поглощен горем, что не замечал ничего, что касалось бы до людей менее для него интересных, чем Артур Пенденнис, в местных газетах появилась новость, всполошившая все графство, все городки и деревни, дома помещиков, священников и фермеров на много миль вокруг Клеверинг-Парка. На рынке в Клеверинге; на ярмарке в Кэклби; на съезде судей в Чаттерисе; посреди пустынного поля, где коляска помещика повстречалась с одноконной тележкой пастора и оба остановили лошадей, чтобы перекинуться словом; у ограды тинклтонской церкви, когда звонил колокол и по зеленому лугу сюда стекались на воскресную службу белые блузы и алые накидки; в сотнях гостиных по всей округе - везде шли разговоры о том, что в Клеверинг-Парке снова будут жить хозяева.
Лет за пять до того газеты графства сообщили, что во Флоренции, в британской миссии, сочетались законным браком Фрэнсис Клеверинг, эсквайр, единственный сын сэра Фрэнсиса Клеверинга, баронета, из Клеверинг-Парка, и Джемайма Огаста, дочь Сэмюела Снэлла, эсквайра, из Калькутты и вдова покойного Дж. Амори, эсквайра. В графстве передавали из уст в уста, что Клеверинг, уже давно разорившийся, женился на богатой вдове из Индии. Кое-кто даже встречал новобрачных на континенте. Семейство Киклбери видело их в Италии: Клеверинг снял во Флоренции палаццо Поджи, устраивал приемы, жил в свое удовольствие... но в Англию возвратиться не мог. Еще через год юный Перегрин из Кэклби, путешествуя во время, летних вакаций, обнаружил Клеверингов уже на озере Муммель, где они снимали замок Шинкенштейн. В Риме, в Лукке, в Ницце, на водах и в игорных домах на Рейне и в Бельгии - всюду они попадались на глаза любопытным, и слухи об этой достойной чете как бы порывами долетали до родового гнезда Клеверингов.
Последним их местопребыванием был Париж, - там они, видимо, жили в большой роскоши после того, как известие о кончине Сэмюела Снэлла, эсквайра, из Калькутты дошло до его осиротевшей дочери.
О прошлом сэра Фрэнсиса Клеверинга трудно рассказать что-нибудь для него лестное. Сын банкрота, проживавшего в изгнании в мрачном старом замке близ Брюгге, этот джентльмен предпринял слабую попытку начать свою карьеру офицером драгунского полка, но в самом же начале оступился. Пристрастие к игорному столу его сгубило; прослужив в армии года два, он принужден был покинуть полк, некоторое время провел во Флитской тюрьме ее величества, а затем был отправлен в Остенде, поближе к своему подагрику родителю. В дальнейшем сей незадачливый, общипанный повеса несколько лет подвизался в Бельгии, в Германии и во Франции - околачивался на курортах, в бильярдных и игорных домах, танцевал на балах в пансионах и брал барьеры на чужих лошадях.
В одном из пансионов, в Лозанне, Фрэнсис Клеверинг и "подцепил", по его собственному выражению, вдову Амори, только что возвратившуюся из Калькутты. Вскоре после этого умер его отец, вследствие чего супруга стала именоваться леди Клеверинг. Этот титул так обрадовал мистера Снэлла, что он удвоил высылаемое дочери содержание, а вскоре умер и сам, оставив ей и ее детям состояние, по слухам - прямо-таки баснословное.
До этого события о леди Клеверинг не то чтобы шла худая молва, но передавались кое-какие неприятные отзывы. Знатные английские путешественники избегали завязывать с ней знакомство; манеры у нее были не самые изысканные, происхождение - до обидного низкое и сомнительное. Отставные Служащие Ост-Индской компании, каких можно найти в изрядном количестве в большинстве европейских городов, посещаемых англичанами, с презрением и гневом отзывались о ее папаше - мало почтенном старом стряпчем, промышлявшем незаконно торговлей индиго, и о первом ее муже, Амори, бывшем помощником капитана на корабле, на котором мисс Снэлл прибыла к отцу в Калькутту. Ни отец, ни дочь не были приняты в калькуттском обществе, а в доме у генерал-губернатора о них и не слыхали. Старый сэр Джаспер Роджерс, в прошлом - верховный судья в Калькутте, помянул однажды своей жене, что мог бы рассказать кое-что интересное о первом муже леди Клеверинг, но, к великой досаде леди Роджерс и их молоденьких дочерей, так и не открыл этой тайны, сколько его ни просили.
Однако зимою 183* года, когда леди Клеверинг сняла особняк Буйи на улице Гренелъ в Париже, все с радостью устремились на ее приемы. Она оказалась звездой сезона. Все Сен-Жерменское предместье с ней носилось. Наш уважаемый посол виконт Бэгуиг подчеркнуто оказывал ей знаки внимания. Принцы королевской крови бывали в ее гостиных. Самые чопорные английские леди, проживавшие во французской столице, признавали ее и поддерживали: добродетельная леди Элдербери, чопорная леди Рокминстер, почтенная графиня Саутдаун и прочие дамы, прославившиеся строгостью нравов и незапятнанной нравственной чистотой, - столь благотворное влияние оказал на репутацию леди Клеверинг годовой доход в десять (а кто говорил, и двадцать) тысяч фунтов. Ее щедрость и отзывчивость не знали предела. Во всяком благотворительном начинании можно было рассчитывать на ее помощь. Благочестивые француженки получали от нее деньги на свои школы и монастыри; она ставила свое имя в подписном листе и армянского патриарха, и патера Барбароссы, прибывшего в Европу собирать пожертвования на свой монастырь в Афоне; жертвовала на баптистскую миссию в Квошибу и на православное население Фифофу, самого большого из Каннибальских островов. Известно даже, что в тот самый день, когда мадам де Крикри получила от нее пять наполеондоров на поддержку бедных, затравленных иезуитов, бывших в то время во Франции не в чести, - леди Бьюдлайт, со своей стороны, заручилась ее помощью для его преподобия Дж. Рэмшорна, которому было видение, повелевшее ему обратить папу Римского в протестантскую веру. Более того, миледи не обходила своими милостями и мирян: ее обеды, ее балы и ужины были в том сезоне самыми великолепными во всем Париже.
И в эту же пору добросердечная дама, видимо, расплатилась с кредиторами своего мужа в Англии, потому что сэр Фрэнсис возвратился на родину, не опасаясь ареста. "Морнинг пост" и газета графства сообщили, что он поселился в отеле Мивар; и настал день, когда взволнованная старушка домоправительница в Клеверинг-Парке увидела, как коляска четверной, подъехав к дому по длинной аллее, остановилась у замшелых ступеней огромного негостеприимного крыльца.
В коляске сидело трое. Спиной к лошадям помещался наш старые знакомый, мистер Тэтем из Чаттериса, а на почетных местах - видный, дородный джентльмен в усах, бакенбардах, шнурах и меховом воротнике и рядом с ним - бледный, тайного вида мужчина, который неловко выбирался из коляски еще долго после того, как низенький стряпчие и господин в мехах проворно соскочили на землю.
Они поднялись по широким ступеням к парадной двери, и заморского вида слуга с серьгами в ушах и в шапке с золотым шитьем изо всех сил дернул ручку колокольчика, торчавшую из облупленной стены. Звон громко разнесся по огромному пустому дому. В сенях простучали по мраморному полу шаги; двери распахнулись, и на крыльцо вышли экономка миссис Бленкинсоп, ее подручная Полли и сторож Смарт.
Смарт подергал прядь соломенного цвета волос, свисавшую на его загорелый лоб, лягнул левой ногой, словно его кусала за икры собака, и склонил голову в поклоне. Старая миссис Бленкинсоп низко присела. Маленькая Полли тоже присела и быстро-быстро поклонилась несколько раз кряду, после чего миссис Бленкинсоп произнесла дрожащим от волнения голосом:
- Добро пожаловать, сэр Фрэнсис! Вот и сподобилась я, старая, опять увидеть своих господ.
И эта речь, и поклоны обращены были к дородному джентльмену в мехах и шнурах, который так лихо сдвинул шляпу набекрень и так горделиво подкручивал усы. Но он расхохотался и сказал:
- Ошиблись адресом, почтеннейшая! Я - не сэр Фрэнсис Клеверинг, вновь посетивший замок предков. Друзья и вассалы, вот ваш законный правитель!
И он указал на бледного, томного джентльмена, а тот промолвил:
- Не валяйте ду'гака, Нэд... Да, миссис Бленкинсоп, я - сэр Фрэнсис Клеверинг. Я вас отлично помню. А вы меня небось забыли? Ну, зд'гавствуйте. - И он пожал трясущуюся руку экономки и дружелюбно глянул в ее изумленное лицо.
Миссис Бленкинсоп стала клясться, что узнала бы сэра Фрэнсиса где угодно, что он - вылитый сэр Фрэнсис, его батюшка, и вылитый сэр Джон, его дедушка.
- Да, да, конечно... благода'гствуйте... очень вам обязан... и все такое, - сказал сэр Фрэнсис, рассеянно оглядывая сени. - Унылое местечко, верно, Нэд? Я и был-то здесь всего газ, в двадцать т'гетьем году, когда мой годитель поссорился с моим дедом.
- Унылое? Да это просто великолепие!.. Отрантский замок! Удольфские тайны! - воскликнул господин, которого назвали Нэдом. - А какой камин! В нем впору слона зажарить. А галерея! Не иначе как Иниго Джонс!
- Верхний этаж - Иниго Джонс, - пояснила домоправительница. - Нижний был переделан знаменитым голландским архитектором Вандерпутти при Георге Первом, по распоряжению сэра Ричарда, четвертого баронета.
- Вот как! - сказал сэр Фрэнсис. - Ей-богу, Нэд, вы все знаете.
- Кое-что я знаю, Фрэнк, - отвечал Нэд. - Знаю, что вон там, над камином, - не Снайдерс: бьюсь об заклад, что это копия. Мы ее подреставрируем, мой милый. Пройтись лаком - и картина заиграет. Вон тот старикан в красной мантии, верно, и есть сэр Ричард?
- Шериф графства, сэр, и член парламента в царствование королевы Анны, - сказала миссис Бленкинсоп, дивясь осведомленности незнакомца. - А справа - Теодозия, супруга Харботла, второго баронета, кисти Лели, изображена в виде Венеры, богини красоты, и рядом с ней - ее сын Грегори, третий баронет, в виде Купидона, бога любви, с луком и стрелами; дальше - сэр Руперт, титул получил на поле боя от Карла Первого, имение его было конфусковано по приказу Оливера Кромвеля...
- Благодарствуйте, миссис Бленкинсоп, можете не продолжать, - сказал баронет. - Мы сами обойдем дом. Ф'гош, дайте мне сига'гу. Сига'гу желаете, мистер Тэтем? - Маленький мистер Тэтем закурвл сигару, которую подал ему слуга сэра Фрэнсиса, и закашлялся. - Вы нас не п'говожайте, миссис Бленкинсоп. Вы... как вас... Смарт, нако'гмите лошадей да обмотайте им мо'гды. Мы ско'го. Пошли, Стронг, я знаю до'гогу, был здесь в двадцать третьем, незадолго до смерти деда. - И сэр Фрэнсис с капитаном Стронгом (так величали его друга) пошли из сеней в парадные комнаты, а разочарованная миссис Бленкинсоп удалилась через боковую дверь в свои покои - единственный обжитой уголок в этом давно не обитаемом доме.
Дом был такой огромный, что никто не решался его снять; сэр Фрэнсис и его друг переходили из комнаты в комнату, любуясь их размерами и печальным, пустынным великолепием. Справа от сеней шла анфилада гостиных, слева - малая и парадная столовые, дубовая комната и библиотека, в которой некогда рылся Пен. По трем сторонам сеней тянулась галерея, куда выходили двери спален, тоже больших и роскошных. Третий этаж представлял собою лабиринт тесных, неудобных чердачных клетушек, предназначенных для прислуги. Думается мне, что самый обнадеживающий признак возросшей гуманности можно усмотреть при сравнении теперешней нашей архитектуры с жилищами наших предков: насколько же лучше заботятся сейчас о слугах и бедняках, нежели в те дни, когда милорд и миледи спали под парчовым балдахином, а слуги лежали у них над головой в помещениях более душных и грязных, чем нынешние конюшни!
Пока оба джентльмена осматривали дом, владелец его ни словом, ни видом своим не выражал особенной радости по поводу того, что ему принадлежат эти хоромы; зато капитан разглядывал все с таким жадным любопытством, что впору было подумать, будто он здесь хозяин, а спутник его - только равнодушный наблюдатель.
- Я тут вижу возможности, сэр, необъятные возможности, - восклицал капитан. - Положитесь на меня, сэр, и я вам сделаю из него чудо, притом и расходы будут невелики. Вот здесь, в библиотеке, можно устроить прелестный театр, - натянуть между колоннами занавес - и готово. А сколько места для танцев - созывай хоть все графство. В малую гостиную перенесем гобелены из вашей залы на улице Гренель, в дубовую комнату - средневековые шкафы и оружие. Латы на фоне черного дуба - что может быть красивее? А на набережной Вольтера продается венецианское зеркало, оно как раз поместится над тем высоким камином. Длинная гостиная должна, конечно, быть белая с розовым; в квадратную пустим желтый атлас; а в маленькой, угловой, мебель будет голубая, и поверх - кружево. А, что вы окажете?
- Помню, как в этой комнате годитесь меня высек, - задумчиво произнес сэр Фрэнсис. - Он меня с детства ненавидел.
- Для комнат миледи, думаю, лучше всего подойдет кретон. Ей мы отведем южную сторону - спальня, будуар, гардеробная. Над балконом пристроим зимний сад. А вы где желаете поместиться?
- В северном к'гыле, - отвечал баронет, зевая. - Подальше от фортепьяно мисс Амори. Не выношу. Воет с ут'га до ночи, чтоб ей пусто было.
Капитан весело рассмеялся. Он уже успел обдумать, какие работы нужно будет произвести в доме, и, закончив обход, оба джентльмена проследовали в комнату управляющего, где теперь помещалась миссис Бленкинсоп. Здесь, склонившись над планом поместья, сидел мистер Тэтем, и старушка уже приготовила угощение в честь своего господина и повелителя.
Подкрепившись, они осмотрели кухню и конюшни, к которым сэр Фрэнсис проявил несколько более живой интерес, и капитан Стронг хотел было пройти в сад, но баронет заявил: "К че'гту сад", - и уехал, столь же ко всему безразличный, как и вначале; а жителям Клеверинга в тот же день стало известно, что сэр Фрэнсис Клеверинг побывал в своем поместье и намерен там поселиться.
Когда весть о предстоящем событии достигла Чаттериса, там всполошились решительно все - столпы Высокой церкви и Низкой, отставные военные, старые девы и вдовы, торговцы и фабричные, окрестные помещики и фермеры. Добралась эта новость и до Фэрокса, и как дамы, так и мистер Пен живо на нее откликнулись.
- Миссис Пайбус говорит, Артур, что там есть очень красивая девушка, - сказала Лора, проявляя чисто женскую доброту и заботливость. - Ее зовут мисс Амори, она дочь леди Клеверинг от первого брака. Ты, конечно, сразу в нее влюбишься.
Элен воскликнула:
- Не болтай глупостей, Лора!
Пен, смеясь, отвечал:
- Что ж, а для тебя там есть младший сэр Фрэнсис.
- Ему всего четыре года, - вздохнула Лора. - Ну ничего, буду утешаться с этим красавцем офицером, приятелем сэра Фрэнсиса. Он в воскресенье был в церкви, сидел на скамье Клеверингов. Усы у него - загляденье!
Очень скоро весь Клеверинг уже знал и состав семьи сэра Фрэнсиса (с которой мы познакомили читателя в начале этой главы), и все подробности касательно его хозяйства, какие может выведать или выдумать человеческая любознательность.
Летними вечерами в подъездной аллее и в парке бывало теперь полно горожан, - они бродили вокруг дома, все разглядывали, критиковали перестройки и нововведения. Из Чаттериса и Лондона тянулись нескончаемые фургоны с мебелью; и при всем их количестве капитан Гландерс всегда в точности знал, что в них везут, и провожал их до самого крыльца.
Он к этому времени коротко сошелся с капитаном Эдуардом Стронгом. Младший из капитанов поселился в Клеверинге в той самой квартире, которую до него занимал кроткий Сморк, и успел снискать горячее расположение своей хозяйки мадам Фрибеби, как, впрочем, и всего городка. Наружность и осанка его были ослепительны: румяные щеки, голубые глава, черные баки, широкая грудь, богатырская стать, - некоторая склонность к полноте вовсе не портила его крепкой фигуры, - такого бравого солдата устрашился бы любой неприятель. Когда он шагал по Главной улице Клеверинга, сдвинув шляпу на бровь, постукивая тростью по панели либо производя ею в воздухе всякие военные артикулы, и веселый смех его разносился по тихим улицам городка, - у жителей сердце радовалось, словно их пригрело солнце.
В первый же базарный день он перезнакомился со всеми хорошенькими девушками на площади; пошутил с женщинами; побеседовал с фермерами о породах скота и пообедал с ними за общим столом в "Гербе Клеверингов", где всех уморил со смеху своими шутками и прибаутками. "Молодец хоть куда", - таково было единодушное мнение о нем среди этой деревенской братии. После обеда, стоя с сигарой в воротах харчевни, он пожал не один десяток рук и грациозно помахал шляпой вслед фермерам, разъезжавшимся по домам на своих клячах. А к вечеру, приглашенный занять лучшее место у стойки, узнал, сколько хозяин платит аренды, сколько акров земли обрабатывает, сколько солоду кладет в пиво, и не торгует ли он помаленьку контрабандной водкой, полученной из Бэймута или из приморских рыбачьих деревень.
Сперва он поселился было в Клеверинг-Парке, но не выдержал - очень уж там было скучно.
- Я рожден для общества, - объяснил он капитану Гландерсу. - Сюда я приехал чтобы приготовить дом для Клеверинга: между нами говоря, сэр Фрэнк очень вял, ему это было бы не по плечу (с этими словами сам он гордо расправил плечи); но я не могу не общаться с людьми. Миссис Бленкинсон ложится спать в семь часов и Полли уводит с собой. Первые два вечера я провел в доме наедине с семейным привидением, а я, грешный человек, люблю быть на людях. Ведь я старый солдат.
Гландерс поинтересовался, где Стронгу довелось служить. Капитан Стронг покрутил ус и смеясь, отвечал, что ему, пожалуй, легче было бы рассказать, где он не служил.
- Начинал я, сэр, еще мальчишкой, в уланском венгерском полку, а когда вспыхнула война за освобождение Греции, поссорился с командиром, покинул полк, в числе семи человек выбрался живым из Миссолонги и в возрасте семнадцати лет взлетел на воздух с одним из брандеров Ботсариса. Приходите ко мне нынче вечером на стакан грога, капитан, в я вам покажу свой орден Спасителя. У меня этих безделушек несколько штук. Есть польский, Белого орла - им меня наградил: Скржинецкий (он произнес эту фамилию с особенным смаком) на поле битвы при Остроленке. Я был поручиком в четвертом полку, cэp, и мы прошли сквозь линии Дибича - прямо в Пруссию, сэр, - без единого выстрела... Да, капитан, был и неудачный поход. Это ранение я получил под Опорто, когда ехал рядом с королем, - он там расколошматил бы этих продажных сторонников Педро, если б только Бурмен послушал моего совета; я служил в Испании, в королевских войсках, до самой смерти моего дорогого друга Сумалакареги, а тут понял, что карта бита, и вложил меч в ножны. Алава предлагал мне полк; но я не мог, просто не мог, черт возьми... Ну вот, сэр, теперь вы знаете Нэда Стронга - за границей - меня называют шевалье Стронг - так же хорошо, как он сам себя знает.
Таким путем Неда Стронга узнали чуть ли не все жители Клеверинга. Он рассказал о себе и мадам Фрибсби, и хозяину "Джорджа", и Бейкеру в читальной комнате, и миссис Гландерс с детьми за обедом и, наконец, мистеру Артуру Пенденнису, когда тот забрел как-то со скуки в Клеверинг и, встретив шевалье Стронга в обществе капитана Гландерса, пришел в восторг от нового знакомого.
Спустя несколько дней капитан Стронг уже чувствовал себя в гостиной Элен так же свободно, как в комнатах, которые он снимал у мадам Фрибсби, и своими благодушными россказнями вносил много веселья в этот слишком уж тихий дом. Ни Элен, ни Лора еще не видели такого человека. Он развлекал их нескончаемыми историями - о пленных гречанках, польских красавицах и испанских монахинях. Он знал десятки песен на разных языках и, подсев к фортепьяно, напевал их звучным, выразительным голосом. Обе женщины решили, что он очарователен - и были правы; впрочем, они не были избалованы мужским обществом, ведь они и не видели-то на своем веку почти никого, если не считать пастора Портмена и майора, да еще Пена, который, конечно, был гением; только гении у себя дома подчас бывают скучноваты.
Своим новым друзьям в Фэроксе капитан Стронг рассказал не только собственную жизнь, но и всю историю семейства Клеверингов. Это он сосватал своего друга Фрэнка с вдовой Амори. Ей нужен был титул, ему - деньги. Чего же лучше? Он все устроил; он составил их счастье. Никакой романтической привязанности тут не было: вдова ни по годам, ни по наружности не была склонна к романтике, а сэру Фрэнсису, ничего в жизни не требуется, кроме хорошего обеда и партии в бильярд. Но оба довольны. Клеверинг возвращается на родину, состояние жены вызволило его из всех затруднений, его сын и наследник будет одним из первых людей в графстве.
- А мисс Амори? - спросила Лора; ей ужасно хотелось побольше узнать о мисс Амори. Стронг рассмеялся.
- О, мисс Амори - это муза... мисс Амори - это тайна... мисс Амори - это femme incomprise {Непонятая женщина (франц.).}.
- Как так? - спросила простодушная миссис Пенденнис, но капитан не отвечал, а может быть, и не мог бы ответить.
- Мисс Амори рисует, мисс Амори пишет стихи, мисс Амори сочиняет музыку, мисс Амори ездит верхом, как Диана Верной. Словом, мисс Амори - совершенство.
- Терпеть не могу умных женщин, - заметил Пен.
- Спасибо, - сказала Лора и тут же выразила уверенность, что ей-то мисс Амори очень понравится, - как хорошо было бы иметь такую подругу. - При этом маленькая лицемерка посмотрела на Пена очень ясными глазами, точно каждое ее слово была святая правда.
Таким образом, знакомство между обитателями Фэрокса и богатыми их, соседями было заранее подготовлено, и Пен и Лора ждали их приезда с таким же нетерпением, как и самые заправские клеверингские сплетники.
Столичный житель, которому давно надоело каждый день видеть новые лица, только посмеется над тем, какое значение придают в провинции всякому гостю. Заезжего лондонца будут вспоминать много лет после того, как он покинул своих гостеприимных деревенских знакомых и, верно, позабыл о них, унесенный волнами бескрайнего лондонского моря. Но островитяне еще долго после того, как моряк уплыл на своем корабле, будут помнить и рассказывать вам, что он говорил, и как был одет, как он выглядел и как смеялся. Словом, в провинции появление новых людей - это такое событие, какое не понять нам, не знающим, да и не желающим знать, кто живет в соседнем доме.
Когда маляры и драпировщики справились со своим делом и так разукрасили старый дом в Клеверинг-Парке, что капитан Стронг, по чьим указаниям производились работы, поистине мог гордиться своим вкусом, - сей джентльмен объявил, что уезжает в Лондон, куда уже прибыло все семейство, и в самом скором времени возвратится, чтобы водворить своих друзей в их обновленном жилище.
Авангард составила многочисленная прислуга. Морем были доставлены экипажи, за которыми в Бэймут послали лошадей, уже прибывших в Клеверинг в сопровождении кучеров и конюхов.
Дилижанс "Поспешающий" привез однажды на своем империале и ссадил у ворот Клеверинг-Парка двух длинных, меланхолических мужчин - господ Фредерика и Джеймса, столичных лакеев, милостиво согласившихся жить в деревне и привезших с собой в больших чемоданах парадные и прочие ливреи дома Клеверингов.
В другой раз у тех же ворот вышел из почтовой кареты некий иностранец, весь в кудрях и цепочках. Он учинил разнос жене привратника (будучи уроженкой западных графств, она не поняла ни его английского языка, ни гасконского наречия) за то, что его не ждет коляска, дабы довезти до самого дома, отстоявшего на милю от ворот, и заявил, что не может идти в такую даль пешком в лакированных сапогах и после столь утомительной дороги. То был мосье Альсид Мироболан, в прошлом - повар его светлости герцога Бородинского и его святейшества кардинала Беккафико, а ныне - главный кухмейстер сэра Фрэнсиса Клеверинга. баронета. Библиотека, картины и клавесин мосье Мироболана прибыли еще раньше, их привез его адъютант, смышленый молодой англичанин. Кроме того, имелась в помощь кухарка, тоже из Лондона, под началом у которой состояло несколько помощниц рангом ниже.
Мосье Мироболан не обедал с остальными слугами - он принимал пищу в своей комнате, и к нему была приставлена особая служанка. Стоило посмотреть на него, когда он в своем роскошном халате сочинял меню. Перед этим он всегда играл некоторое время на клавесине. Если его прерывали, он не скупился на выражения недовольства. Всякому артисту, говорил он, необходимо одиночество, дабы довести свое произведение до совершенства.
Впрочем, от избытка уважения и любви к мосье Мироболану, мы забежали вперед и вывели его на сцену раньше времени.
Шевалье Стронг сам нанимал всю лондонскую прислугу и вообще держал себя в доме хозяином. Слуги, правда, поговаривали, что он всего лишь мажордом, только обедает за одним столом с господами. Однако он умел заставить себя уважать, и в доме ему были отведены для личного пользования две комнаты, притом из самых комфортабельных.
Итак, в знаменательный: день он расхаживал взад-вперед на террасе, когда под громкий трезвон колоколов Клеверингской церкви, на которой развевался флаг, открывая коляска и один из тех семейных ковчегов, что могло изобрести только английское чадолюбие, на быстрой рыси свернули в ворота парка и лихо подкатили к крыльцу. Как по волшебству, распахнулись тяжелые двери. Два дворецких в черном, оба длинных меланхолических лакея, теперь уже в ливреях и в пудре, и местные слуги, нанятые им в помощь, выстроившись в сенях, склонились в поклоне, как вязы под напором осеннего ветра. По этой аллее прошествовали: сэр Френсис Клеверинг с лицом невозмутимо равнодушным; леди Клеверинг с блестящими черными глазами и добрым выражением лица, милостиво кивавшая направо и налево; маленький Фрэнсис Клеверинг, уцепившийся за материнскую юбку (он задержал все шествие, чтобы разглядеть самого высокого лакея, чья наружность, как видно, поразила его воображение); мисс Кротки, его гувернантка, и мисс Амори, дочка миледи, под руку с капитаном Стронгом. Стояло лето, но и в сенях, и в спальнях к приезду хозяев были затоплены камины.
Мосье Мироболан наблюдал прибытие семьи, спрятавшись за старой липой в начале аллеи.
- Elle est la, - произнес он, прижав руку в перстнях к расшитому бархатному жилету со стеклянными пуговицами. - Je t'ai vue; je te beais, o ma Sylphyde, o mon ange! {Она здесь... Я тебя видел. Благословляю тебя, о моя Сильфида, о мой ангел! (франц.).} - и, нырнув в чащу, пробрался назад к своим сковородам и кастрюлям.
В воскресенье новые обитатели дома в том же составе расположились на семейной скамье в старой церкви, где многие предки баронета некогда молились, а теперь преклоняли колени в виде статуй. Поглядеть на них сбежалось столько народу, что новая церковь в этот день пустовала, к великому негодованию пастора Симкоу; а у старой церковной ограды, перед которой остановилась коляска, запряженная серыми, с кучером в серебристом парике и непроницаемо серьезными лакеями, давно уж не собиралась такая толпа. Капитан Стронг всех знал и раскланивался за себя и за остальных. Местные жители решили, что миледи, хоть собой и не красавица, зато одета как картинка, да так оно и было, - тончайшая шаль, богатейшая ротонда, ярчайшие цветы на шляпе, без счета брошей, колец, браслетов, цепочек и прочих побрякушек, и повсюду ленты, узкие и широкие, всех цветов радуги! Мисс Амори была вся в чем-то светло-сером, скромная, как весталка, а маленький Фрэнсис наряжен в модный в то время костюмчик Роб-Роя Мак-Грегора, прославленного шотландского разбойника. Баронет был оживлен не более обычного - ему свойственно было завидное отсутствие мысли, позволявшее одинаково легко и безразлично воспринимать обеды и смерти, службу в церкви и собственный брак.
Скамья, отведенная для клеверингской прислуги, тоже заполнилась, и молящиеся с восторгом увидели там обоих лондонских лакеев, "не иначе как обсыпанных мукой", и диковинного кучера в серебристом парике, который занял свое место чуть позже, успев отвести лошадей в конюшню при "Гербе Клеверингов".
Во время богослужения юный Фрэнсис поднял такой крик, что по знаку баронета Фредерик, самый длинный лакей, встал со своего места и, подойдя, забрал его и вынес из церкви. Прелестный ребенок орал и колотил лакея по голове так, что пудра клубилась над ним подобно фимиаму, и на улице не успокоился до тех пор, пока его не посадили на козлы коляски и не дали в руки кнут - поиграть в лошадки.
- Он, понимаете, пе'гвый раз попал в церковь, мисс Белл, - томно объяснил баронет молоденькой гостье, - ну, и понятно, что гасшумелся. В Лондоне я и сам не езжу в церковь, а здесь, в деревне, пожалуй, следует... как-никак показываешь пример... и все такое.
Мисс Белл отвечала смеясь:
- Нельзя сказать, чтобы мальчик показал хороший пример.
- Ну, не знаю, - заметил баронет, - ду'гным примером это тоже не назовешь. Когда Фрэнк чего-нибудь хочет, он всегда кричит, а когда кричит, всегда добивается своего.
Тут его наследник громко потребовал пирожного и, потянувшись за ним через весь стол, опрокинул рюмку с вином на самый нарядный жилет другого гостя - мистера Артура Пенденниса, который был этим весьма раздосадован, так как чувствовал, что выглядит смешным и что закапана его белоснежная батистовая манишка.
- Балуем мы его, - сказала леди Клеверинг, обращаясь к миссис Пенденнис и нежно поглядывая на милое дитя, которое к этому времени успело перепачкать лицо и руки тем подобием мыльной пены, что составляет начинку лакомства, именуемого meringues a la creme {Меренги с кремом (франц.).}.
- Что я вам говорил? - сказал баронет. - Вот видите - покричал и добился своего. Молодец, Фрэнк, п'годолжай в том же духе.
- Сэр Фрэнсис - в высшей степени разумный отец, не правда ли, мисс Белл? - шепнула мисс Амори. - Нет, я не буду называть вас мисс Белл, я буду называть вас Лорой. Я так любовалась вами в церкви. Платье ваше неважно скроено, и шляпка не новая. Но у вас такие красивые серые глаза, и цвет лица прелестный.
- Спасибо! - рассмеялась Лора.
- Ваш кузен очень интересный и знает это. Он не умеет владеть de sa personne {Своей наружностью (франц.).}. Он еще не знает жизни. Скажите, у него есть таланты? Он много страдал? Одна дама, такая маленькая, в мятом атласном платье и бархатных туфлях... мисс Пайбус... была у нас и сказала, что он много страдал. Я тоже страдала... а вы, Лора, признайтесь, ваше сердце еще молчит?
Лора отвечала "да", но все же слегка покраснела при этом вопросе, так что собеседница ее сказала:
- Я поняла. Это - le beau cousin {Красивый кузен (франц.).}. Расскажите мне все. Я уже люблю вас, как сестру.
- Вы очень добры, - с улыбкой сказала мисс Белл. - И... надобно сознаться, что любовь эта очень внезапная.
- Всякая любовь внезапна. Это - электрический удар... это взрыв. Это возникает мгновенно. Стоило мне вас увидеть, и я поняла, что полюблю вас. А вы этого не чувствуете?
- Нет еще, но, верно, почувствую, если постараюсь.
- Так назовите меня по имени!
- Но я его не знаю! - воскликнула Лора.
- Меня зовут Бланш - правда, красиво? И вы меня так называйте.
- Бланш... и верно, очень красивое имя.
- Пока мама разговаривает с этой леди - у нее очень доброе лицо, кем она вам приходится?.. В молодости она, должно быть, была красива, но сейчас немного passee... {Увядшая (франц.).} Перчатки у нее нехороши, а руки красивые... пока мама с ней разговаривает, пойдемте ко мне, в мою комнату. Комната у меня премиленькая, хоть ее и обставлял этот противный капитан Стронг. Вы в него не влюблены? Он говорит, что да, но я-то знаю, у вас на уме le beau cousin. Да, il a de beaux yeux. Je n'aime pas les blonds, ordinairement. Car je suis blonde, mois - je suis Blanche et blonde {Глаза у него очень хороши. Обычно мне блондины не нравятся - я сама блондинка, я Бланш (белая) и блондинка (франц.).}.
Она взглянула в зеркало, сделала гримаску и как будто уже не помнила, о чем только что спрашивала Лору.
Бланш была вся светлая и легкая, как сильфида. В ее светлых волосах играли зеленоватые блики. Но брови у ней были темные, и длинные черные ресницы прикрывали прекрасные карие глаза. Талия ее была на диво тонка, а ножки такие крошечные, что, кажется, даже не могли примять траву. Губы были цвета розового шиповника, а голос журчал как прозрачный ручеек по безупречным жемчужным зубкам. Она любила их показывать, потому что они были очень красивы. Она очень часто улыбалась, и улыбка не только освещала наилучшим образом ее зубы, но также обнаруживала две прелестные розовые ямочки - по одной на каждой щеке.
Она показала Лоре свои рисунки, и Лора пришла от них в восхищение. Она сыграла несколько своих вальсов, очень быстрых и блестящих, и Лора восхитилась еще более. А затем читала ей стихи, французские и английские, тоже собственного сочинения, - которые хранила в альбоме - своем дорогом, любимом альбоме - синего бархата, с золотым замочком и с тисненным золотом названием: "Mes larmes" {"Мои слезы" (франц.).}.
- Mes larmes, правда, красиво? - сказала эта молодая девица, которая всегда была довольна всем, что делала, и делала все превосходно. Лора с ней согласилась. Она смотрела на мисс Амори как на чудо; никогда еще она не видела создания, столь очаровательного и совершенного, столь хрупкого и прелестного, так прелестно щебечущего в такой прелестной комнате, среди такого множества прелестных книг, картин и цветов. В своем восхищении честная и великодушная провинциалка забыла даже о ревности.
- Право же, Бланш, - сказала она, - в вашей комнате все прелестно, а самое прелестное - это вы сами.
Мисс Амори улыбнулась, погляделась в зеркало, подошла к Лоре, взяла ее руки и поцеловала их, а потом села за фортепьяно и спела песенку.
Дружба между девушками в один день выросла до неба - как бобовый стебель у Джека. Длинные лакеи то и дело носили в Фэрокс розовые записочки, - возможно, они тем охотнее посещали этот скромный дом, что там была хорошенькая служанка. Мисс Амори посылала Лоре то новый роман, то ноты, то картинку из французского модного журнала; или от миледи прибывали с приветом цветы и фрукты; или мисс Амори просила и умоляла мисс Белл отобедать у них, вместе с дорогой миссис Пенденнис, если она хорошо себя чувствует, и с мистером Артуром, если он не боится, что ему будет скучно; за миссис Пенденнис она пришлет шарабан, и она очень, очень ждет, пусть не вздумают отказываться!
Ни Артура, ни Лору не нужно было особенно уговаривать. А Элен, которая и вправду прихварывала, радовалась, что ее дети могут развлечься, и, когда они уходили, ласково глядела им вслед, в душе моля бога, чтобы он дал ей дожить до того дня, когда эти двое, кого она любила превыше всех, станут мужем и женой. Пока они спускались к речке и переходили пост, она вспоминала другие летние вечера, двадцать пять лет назад, когда она тоже пережила свою краткую пору любви и счастья. Все миновалось! Луна смотрит с темнеющего неба, и загораются звезды, точь-в-точь как в те давнишние, незабвенные вечера. Он лежит мертвый, далеко-далеко, за бурными волнами океана. Боже мой! Как ясно она помнит его лицо в тот последний день, когда они расстались! Оно глядело на нее из глубины прошедших лет, такое же ясное и печальное, как тогда.
Итак, мистер Пен и мисс Лора с большой приятностью проводили летние вечера в Клеверинг-Парке. Бланш изливалась в своих чувствах к Лоре, а мистер Пен, судя по всему, ничего не имел против Бланш. Он снова обрел свою былую живость, смеялся и болтал, так что Лора только диву давалась. Тот Пен, что входил в гостиную леди Клеверинг - быстрый и ловкий, улыбающийся, нарядный, был совсем непохож на другого, который дома, надев старую куртку, часами зевал на диване. Иногда молодые люди музицировали. У Лоры бил приятный низкий голос, а Бланш училась в Европе у лучших учителей и с гордостью взялась наставлять свою подругу. Иногда и мистер Пен принимал участие в этих концертах, хотя чаще он только пожирал глазами поющую мисс Бланш. Иногда пели на четыре голоса - тут вступал капитан Стронг, обладатель объемистой груди и раскатистого баса, которым он очень гордился.
- Славный малый этот Стронг, верно, мисс Белл? - говаривал сэр Фрэнсис. - Играет с леди Клеверинг в эка'гте... играет во что угодно, и в крибедж, и в орлянку, и на фо'гтепьяно. Угадайте, сколько времени он у меня живет? Приехал погостить на неделю, с одним чемоданчиком, а живет уже три года, ей-богу. Ве'гно, славный малый? Вот только откуда у него деньги бе'гутся, не знаю, мисс Лора, право не знаю.
А между тем если капитан проигрывал леди Клеверинг, он всегда платил, и хоть прожил у своего друга три года, платил и за это своей любезностью, веселостью, добродушием, бесчисленными мелкими услугами. Какой джентльмен не пожелал бы иметь своим другом человека, который всегда в духе, всегда под рукой и никогда не мешает, который готов выполнить любое поручение своего патрона, - спеть песню и договориться со стряпчим, подраться на дуэли и нарезать жаркое?
Обычно Лора и Пен бывали в Клеверинг-Парке вместе, но случалось, мистер Пен отправлялся туда и один, о чем не сообщал Лоре. Он полюбил удить рыбу в Говорке, которая в одном месте протекает Парком недалеко от стены сада, и по странному совпадению мисс Амори, наведавшись в свой цветник, выходила из калитки и обнаруживала крайнее удивление при виде мистера Пенденниса с удочкой.
Интересно бы узнать, много ли форели ловил Пен, пока эта юная леди стояла рядом? Или, может быть, мисс Бланш и была той хорошенькой рыбкой, которая мелькала возле его приманки и которую мистер Пен старался подцепить на крючок?
А у мисс Бланш было доброе сердце; и поскольку она сама, по ее словам, много "страдала" в течение своей короткой жизни, как ей было не сочувствовать другим тонким натурам, вроде Пена, которые тоже страдали? Ее любовь к Лоре и дорогой миссис Пенденнис росла день ото дня: если они не навещали ее, она не знала покоя, пока сама не являлась в Фэрокс. Она играла с Лорой на фортепьяно, читала с ней по-французски и по-немецки; и мистер Пен читал по-французски и по-немецки вместе с ними. Он переводил для них сентиментальные баллады Шиллера и Гете, а Бланш отмыкала "Mes larmes" и знакомила его с жалобами своей музы.
Из этих ее стихов явствовало, что она и в самом деле страдала неимоверно. Ей не чужда была мысль о самоубийстве. Не раз она призывала смерть. Увядшая роза повергала ее в такую скорбь, что, кажется, она должна была тут же умереть. Просто поразительно, что в столь юном возрасте она уже испытала столько страданий, сумела добраться до такого океана отчаяния и страсти (так убежавший из дому мальчишка упрямо добирается к морю) и, бросившись в эти волны, все-таки не утонула. До чего же одаренной плакальщицей она была, если успела пролить столько "Mes larmes"!
Правду сказать, слезы мисс Бланш были не очень соленые; но Пен, читая ее стихи, решил, что для женщины она пишет недурно, и сам написал ей несколько стихотворений. Его стихи были энергичные и страстные, очень горячие, сладкие и крепкие. И он не только сочинял...
О, злодей! О, обманщик!.. Он переделал кое-какие из прежних своих творений, когда-то посвященных им некоей мисс Эмили Фодерингэй, подставив в нужных местах имя и фамилию мисс Бланш Амори.

^TГлава XXIII^U
Невинное создание

- Че'гт побери, Стронг, - сказал однажды баронет, когда они с капитаном беседовали после обеда за бильярдом и сигарами, столь располагающими к откровенности, - до чего же я был бы доволен, кабы умегла ваша жена.
- Я тоже... Карамболь!.. Только она не умрет. Она нас всех переживет - вот увидите. А почему, собственно, вам так хочется ее похоронить, дружище? - спросил капитан.
- Потому что вы тогда могли бы жениться на Мисси. Она неду'гна собой. За ней дадут десять тысяч, при вашей бедности это не мало, - протянул баронет. - Ей-богу, Стронг, я ее с каждым днем все больше ненавижу. Просто не выношу ее, Стронг, ей-богу.
- Я бы ее и за двадцать тысяч не взял, - рассмеялся капитан Стронг. - Это дрянцо, каких свет не видывал.
- От'гавить бы ее, - задумчиво произнес баронет. - В самом деле, чего бы лучше.
- Что она еще натворила? - осведомился его друг.
- Да ничего особенного - всегдашние ее штучки. Просто диву даешься, как эта девчонка умеет всех разогорчить. Вчера за обедом до того довела гувернантку, что та, бедняжка, вся в слезах выбежала из комнаты. А позже прохожу мимо детской и слышу - Фрэнк орет в темноте благим матом, - оказывается, это сестрица запугала его до полусмерти, рассказывала ему басни про фамильное привидение. Нынче за завтраком расстроила миледи, а моя супруга хоть и дура, но добрая женщина, ей-богу.
- Чем же Мисси ее огорчила? - спросил Стронг.
- Да заговорила, понимаете, о покойном Амори, моем предшественнике, - усмехнулся баронет. - Нашла в журнале какой-то портрет, так ей, видите ли, кажется, что он похож на ее отца. И стала выспрашивать, где его могила. Чтоб ему неладно было, ее отцу! Чуть мисс Амори о нем заговорит - леди Клеверинг сейчас же в слезы, о, она, чертовка, нарочно заводит о нем разговор, назло матери. Сегодня, как она начала, я просто дьявольски остервенился, сказал, что ее отец - я, и... и прочее тому подобное, и тогда она накинулась на меня.
- И что же она сказала о вас, Фрэнк? - не переставая смеяться, спросил мистер Стронг своего друга и покровителя.
- Да сказала, что я ей не отец, что я неспособен ее понять, что ее отец, несомненно, был человек с талантом, с тонкими чувствами и все такое; а я, видите ли, женился на ее матери ради денег.
- А разве не так? - спросил Стронг.
- Ну, знаете, если и так, выслушивать это не особенно приятно. Я, может, не слишком образован, но и не такой уж болван, каким она меня выставляет. Не знаю, как это у нее получается, но вечно она меня сажает в лужу. Чтоб ей пусто было, на вид этакая сентиментальная овечка, а ворочает всем домом. Хоть бы она умегла, что ли!
- Только что вам хотелось, чтобы умерла моя жена, - сказал Стронг по-прежнему благодушно, на что баронет отвечал со свойственной ему откровенностью:
- Ну да, когда люди отравляют мне существование, мне и хочется, чтобы они умерли. Утонить эту Мисси в колодце - самое бы милое дело.
Из приведенной выше беседы читатель поймет, что у нашей интересной молоденькой приятельницы были черточки или, скажем, недостатки, за которые ее недолюбливали. Наделенная кое-какими талантами, изысканными склонностями и недюжинным литературным даром, сия молодая девица, подобно многим другим гениальным натурам, жила с родственниками, не способными ее понять. Ни мать ее, ни отчим не были причастны к литературе. Круг чтения баронета был ограничен "Белловой жизнью" и "Календарем скачек", а леди Клеверинг до сих пор писала как тринадцатилетняя школьница, презирая и грамматику и правописание. Мисс Амори, уязвленная тем, что ее не ценят и что она вынуждена жить с людьми, уступающими ей по уму и по умению поддержать разговор, не упускала случая показать домашним свое превосходство и не только была мученицей, но и заботилась о том, чтобы все это знали. Раз она страдала так жестоко, как вполне искренне уверяла всех и каждого, то следует ли удивляться, что, будучи молода и чувствительна, она и жаловалась во весь голос? Если поэтесса не оплакивает свою судьбу, на что ей нужна лира? Бланш разыгрывала на своей лире только печальные мелодии и, как и подобало столь скорбной музе, пела элегии своим погибшим надеждам и погребальные песни цветам своей юной любви, сгубленным беспощадными морозами.
Подлинных горестей она, как уже сказано, еще, в сущности, и не знала; как и у большинства из нас, они рождались в ее собственной душе, а раз душа ее всегда тосковала, как ей было не плакать? И "mes larmes" капали у ней из глаз по малейшему поводу: запас ее слез был неистощим, умение проливать их развивалось практикой. Ибо чувствительность, подобно другому недугу, упомянутому у Горация, усугубляется, если ей потворствовать (к сожалению, должен вам сообщить, дорогие дамы, что сей недуг именуется водянкой), и чем больше плачешь, тем больше плачется.
Изливаться Мисси начала с малых лет. Ламартин стал ее любимым поэтом с тех самых пор, как она научилась чувствовать; а в дальнейшем она обогащала свой ум прилежным изучением романов великих современных писателей Франции. К шестнадцати годам эта неутомимая особа проглотила все творения Бальзака и Жорж Санд; и, не находя сочувствия в родном доме, она имела, по ее собственным словам, верных друзей в мире духовном - то была нежная Индиана, поэтичная и страстная Лелия, любезный Тренмор, пылкий Стенио - этот благородный каторжник, этот ангел галер - и прочие герои и героини бесчисленных французских романов. Она еще была школьницей, когда влюбилась - сперва в принца Родольфа, потом в принца Джалму, и еще носила фартучки, когда вместе с Индианой разрешила вопрос о разводе и о правах женщины. Юная фантазерка играла с этими воображаемыми героями в любовь, так же как незадолго до того играла в материнство со своей куклой. Забавно наблюдать маленьких выдумщиц за этой игрой. Нынче в любимицах голубоглазая кукла, а черноглазую затолкали за комод. Завтра та же участь постигнет голубоглазую, а первое место в сердце нашей мисс займет, чего доброго, уродина с обожженным носом, выдранными волосами и без глаз, и ее-то будут целовать и баюкать.
Поскольку считается, что писатель знает все, даже тайны женского сердца, которых и сама-то его обладательница, возможно, не знает, - мы можем сообщить, что одиннадцати лет от роду мадемуазель Бетси, как называли тогда мисс Амори, влюбилась в Париже в малолетнего шарманщика-савояра, решив, что он - принц, в младенчестве похищенный у родителей; что в двенадцать лет ее сердцем завладел на редкость безобразный учитель рисования (ведь никакой возраст, никакие личные изъяны не служат препятствием для женской любви!), а в тринадцать лет, когда она училась в пансионе мадам де Карамель на Елисейских полях, который, как известно, помещается рядом с мужским пансионом мосье Рогрона (кавалера ордена Почетного легиона), - la seduisante miss Betsi {Обольстительная мисс Бетси (франц.).} обменивалась письмами с двумя юными господами, там обучавшимися.
В этой главе мы называем нашу юную героиню не тем именем, под которым совсем недавно представили ее читателю. Дело в том, что мисс Амори, которую дома называли Мисси, была при крещении наречена Бетси, однако сама выдумала себе другое имя - Бланш, каковое и носила наподобие титула; и ее отчим баронет имел про запас некое оружие - угрозу, что при всех станет называть ее Бетси, - с помощью которого ему порою и удавалось усмирять эту юную бунтарку.
В прошлом у Бланш всегда была какая-нибудь самая лучшая подруга, и в заветной ее шкатулке скопилась целая коллекция локонов, собранных за годы этих нежных привязанностей. Иные из лучших подруг вышли замуж; иные перешли в другую школу; с одной она рассталась в пансионе и свиделась снова: о ужас! ее любимая, ненаглядная Леокадия вела счетные книги в лавке своего отца, бакалейщика на улице Дю-Бак. Да, за свою короткую жизнь Бланш познала много разлук и разочарований, много чего нагляделась и много страдала. Но страдание - удел чувствительных душ, обман - удел нежной доверчивости, и она считала, что, переживая все эти муки и разочарования, только расплачивается за свою гениальность.
А тем временем она по мере сил изводила свою добрую, простодушную родительницу и заставляла своего высокородного отчима мечтать, о ее смерти. Своим язычком эта юная особа держала в повиновении всех домочадцев, кроме капитана Стронга, чье непобедимое благодушие не поддавалось ее насмешкам. Когда леди Клеверинг говорила вместо артишоки - артищеки или называла сервиз - сельвизом, Мисси спокойно ее поправляла, и бедная ее маменька, вечно чувствуя, что дочь за нею следит, со страху делала еще больше промахов.
Помня о том, какой интерес вызвал у жителей городка приезд владельцев Клеверинг-Парка, трудно предположить, чтобы одна мадам Фрибсби осталась спокойна и нелюбопытна. Когда семейство в первый раз появилось в церкви, она подробно разглядела туалеты дам - от шляпок до башмачков, отметила и то, как одеты горничные, рассевшиеся на другой скамье. Едва ли проповедь доктора Портмена произвела в этот день сильное впечатление на мадам Фрибсби, хоть и принадлежала к числу самых давнишних и ценных его сочинений. Спустя несколько дней она уже сумела побеседовать в комнате экономки с доверенной горничной леди Клеверинг; а карточки ее, на которых значилось по-французски и по-английски, что она получает последние парижские моды от своей корреспондентки мадам Викторин и шьет придворные и бальные платья для лучших семей графства, попали в руки леди Клеверинг и мисс Амори и, как она с радостью узнала, были приняты этими дамами очень благосклонно.
Миссис Боннер, горничная леди Клеверинг, вскоре сделалась частой гостьей в гостиной мадам Фрибсби. Всякий раз, как у нее выдавался свободный вечер, ее ждало там угощение из зеленого чая, сплетен, горячих сдобных булочек и главы какого-нибудь романа. И нужно сказать, что для этих удовольствий у нее находилось больше времени, нежели у ее подчиненной, горничной мисс Амори, - та редко имела свободную минуту, ибо ее госпожа, эта безжалостная юная муза, выжимала из нее все соки, как хозяин из фабричной работницы.
Часто наведывался к модистке и еще один человек, связанный с хозяйством Клеверингов, а именно - начальник кухни мосье Мироболан, с которым мадам Фрибсби скоро свела дружбу.
На жителей клеверингского захолустья, непривычных к виду и обществу французов, наружность и манеры мосье Альсида произвели не столь благоприятное впечатление, как, вероятно, хотелось бы этому джентльмену. Однажды к вечеру, когда в доме его услуги уже не требовались, он скромно прогуливался по городку в излюбленном своем наряде - светло-зеленом сюртуке, пунцовом бархатном жилете с синими стеклянными пуговицами, панталонах в очень крупную и яркую клетку, оранжевом шейном платке и башмаках с узкими блестящими носами - все это, да еще вышитая золотом каскетка и трость с позолоченным набалдашником, составляло его обычный праздничный наряд, - в котором, по его мнению, не было ничего из ряда вон выходящего (разве что красота его лица и фигуры могла привлечь внимание) и в котором он воображал себя воплощением парижского бонтона.
Итак, тихим летним вечером он шел по улице, бросая встречным женщинам улыбки и взгляды, долженствующие, по его расчетам, убить их на месте, и заглядывая во все палисадники и окна, где мелькали женские фигуры. Но Бетси, служанка мисс Пайбус, в ответ на смертоносный взгляд Альсида, отпрянула за лавровый куст с криком: "Ох, батюшки!" Обе мисс Бейкери их мамаша только раскрыли от изумления рот и глаза; а вскоре за диковинным чужеземцем увязалась стайка оборванных мальчишек и мелюзги, бросившей свои песочные пирожки ради этого более интересного занятия.
Поначалу мосье Альсид решил, "что они следуют за ним, движимые восхищением, и только порадовался, что может с такой легкостью доставить другим невинную радость. Однако вскоре к малолетним песочным пирожникам присоединились люди побольше ростом, а потом в толпу влились фабричные, у которых как раз кончился рабочий день, и стали смеяться, свистеть и обзывать мосье Мироболана обидными именами. Одни орали "французик!", другие - "лягушатник!". Кто-то попросил у него на память прядь его длинных, завитых колечками волос; и наконец незадачливый артист понял, что эта грубая, шумная толпа не столько выказывает ему уважение, сколько глумится над ним.
Вот тут-то мадам Фрибсби и увидела несчастного и его свиту и услышала обращенные к нему издевательские выкрики. Она выбежала из своего дома и бросилась через дорогу спасать иностранца; она протянула ему руку и на его родном языке предложила ему укрыться в ее жилище; а водворив его туда, храбро стала на пороге и крикнула прямо в лицо расшумевшимся фабричным, что подло оскорблять одинокого, беззащитного человека, который к тому же не понимает их языка. В ответ кто-то свистнул, кто-то насмешливо крикнул "браво!", однако же слова ее возымели действие, и толпа отступила. Ибо старую мадам Фрибсби в Клеверинге уважали, а многие и любили ее за причуды и доброту.
Бедняга Мироболан очень обрадовался, услышав французскую речь, хотя и такую причудливую. Французы гораздо охотнее прощают нам ошибки в их языке, чем мы, когда они ошибаются в английском, в способны подолгу без тени улыбки слушать, как мы коверкаем их язык. Спасенный артист клялся, что мадам Фрибсби - его ангел-хранитель и что никогда еще от не встречал среди les anglaises {Англичанок (франц.).} такой бесконечной любезности. Он осыпал ее комплиментами, словно она была красивейшей и знатнейшей дамой, ибо Альсид Мироболан по-своему воздавал честь всей женской половине рода человеческого и, как он выражался, не признавал в царстве красоты ни чинов, ни званий.
На следующий день один из его подручных доставил модистке галантную записочку и корзину, содержавшую крем с ананасом, салат из омаров, создатель коих льстил себя мыслью, что они достойны как его рук, так и той, кому он, имеет честь их преподнести, и коробку провансальских цукатов. Доброта любезной мадам Фрибсби, - писал Альсид, - явилась зеленым оазисом в пустыне его существования; ее душевная тонкость навсегда останется в его памяти как контраст с грубостью местного населения, недостойного владеть таким сокровищем. Так между модисткой и кухмейстером завязалось знакомство самого доверительного свойства; однако я подозреваю, что изъявления дружбы, которые мадам Фрибсби выслушивала от молодого Альсида, не радовали ее, а скорее огорчали, ибо он упорно называл ее "La respectable Fribsbi", "La vertueuse Fribsbi" {Почтенная Фрибсби, добродетельная Фрибсби (франц.).} и уверял, что относится к ней как к матери, в надежде, что она, со своей стороны, видит в нем сына. Ах, думала она, не так уж давно к ней обращались на том же звучном французском языке с выражениями чувств совсем иного рода. И она со вздохом поднимала взор к портрету своего карабинера. Удивительное дело, до чего молодыми остаются подчас сердца женщин, когда волосы их уже нуждаются в искусственном добавлении или в краске! В такие минуты мадам Фрибсби чувствовала себя восемнадцатилетней девушкой, - она так и сказала Альсиду,
Когда она поворачивала разговор в эту сторону, - а поначалу мадам Фрибсби выказывала такое стремление, - Альсид вежливо, но неизменно заговаривал о другом; в доброй модистке он желал видеть мать, и только мать, каковой ролью, мягкосердечной этой женщине и пришлось довольствоваться, тем более когда она узнала, что сердце его отдано другой.
В скором времени он сам посвятил ее в тайну своей любви.
- Я с ней объяснился, - сказал Альсид, - способом столь же новым, сколь, смею думать, и приятным. Куда только не проникает любовь, уважаемая мадам Фрибсби! Купидон - отец изобретательности. Я выспросил у прислуги, какие plats {Блюда (франц.).} мадемуазель вкушает с наибольшим удовольствием, и согласно этому подготовил свою изящную атаку. Однажды, когда ее родители не обедали дома (а они, должен вам с грустью заметить, люди отнюдь не утонченные и словно находили особенную прелесть в грубом обеде у ресторатора где-нибудь на бульварах или в Пале-Рояль), прелестная мисс принимала у себя нескольких школьных подруг, и я придумал угощение, подходящее для столь деликатных созданий. Ее имя - Бланш. Невинность носит белую вуаль, венок из белых роз. Я решил, что весь мой обед будет белым как снег. В обычный час вместо скучной gigot a l'eau {Вареной баранины (франц.).}, которая обычно подавалась к этому до обидного простому столу, я велел подать меренги с кремом, белые, словно ее кожа, приготовленные из лучших душистых сливок и миндаля. Затем я сложил к ее алтарю _филе из судака а-ля Агнес_ и еще одно, очень тонкое блюдо, которое я обозначил _"Корюшка а-ля святая Тереза"_, - моя прелестная мисс оценила его по достоинству. За этим последовали цыплята; и единственным коричневым пятном, какое я себе позволил, было баранье жаркое на лужайке из шпината, окруженной гренками в виде овечек и украшенной маргаритками и другими полевыми цветами. Вторую часть меню составляли пудинг а-ля королева Элизабет (как известно уважаемой мадам Фрибсби, она была королева-девственница), куликовые яйца, которые я назвал _"гнездо голубки"_ и среди которых расположил двух целующихся голубков, изготовленных из масла; миниатюрные пирожки с абрикосами - все молодые девицы их обожают, и мараскиновое желе - мягкое, вкрадчивое, опьяняющее, как взор красавицы. Назвал я его _"амврозия Калипсо для владычицы моего сердца"_. А мороженое - пломбир с вишнями, - угадайте, мадам Фрибсби, какую форму я ему придал? Я придал ему форму двух сердец, пронзенных стрелой, на которую я предварительно нацепил подвенечную фату из белой бумаги и веточку флердоранжа. Стоя за дверью, я ждал, какое оно произведет впечатление. Раздался крик восторга. Все три юные дамы наполнили бокалы искристым аи и выпили за мое здоровье. Я это слышал - я слышал, как мисс говорила обо мне, как она сказала: "Передайте мосье Мироболану, что мы благодарим его - восхищены им - любим его!" Я еле устоял на ногах. Могу ли я сомневаться, что после этого молодой артист стал не безразличен английской мисс? Я скромен, но зеркало говорит мне, что я не урод. В этом убедили меня и другие победы.
- Опасный человек! - воскликнула модистка.
- Белокурые дочери Альбиона не видят в скучных обитателях своего острова туманов ничего, что могло бы сравниться с живостью и пылкостью детей юга. Мы привозим с собой свое солнце. Мы, французы, привыкли побеждать. Если бы не эта сердечная привязанность и не мое решение жениться на Anglaise, неужели я остался бы на этом острове (впрочем, не вовсе неблагодарном, поскольку я нашел здесь нежную мать в лице почтенной мадам Фрибсби), на этом острове, в этом семействе? Мой гений угас бы среди этих грубых людей, поэзия моего искусства недоступна этим плотоядным островитянам. Да, мужчины здесь мерзки, но женщины... женщины, дорогая Фрибсби, не скрою, обворожительны! Я дал себе слово жениться на Anglaise; и раз я не могу, по обычаю вашей страны, пойти на рынок и купить себе жену, я решил последовать другому вашему обычаю и бежать в Гретна-Грин. Белокурая мисс не откажется. Она очарована мною. Я прочел это в ее глазах. Белая голубка ждет только знака, чтобы улететь.
- А вы с ней общаетесь? - спросила изумленная Фрибсби, недоумевая, который из влюбленных пребывает в заблуждении.
- Я общаюсь с нею при помощи моего искусства. Она вкушает блюда, которые я готовлю для нее одной. Так я делаю ей тысячи намеков, и она, обладая тонкой душой, понимает их. Однако мне нужны и более определенные сведения.
- Пинкотт, ее горничная... - начала мадам Фрибсби, которую то ли природа, то ли воспитание наделили способностью немного разбираться в сердечных делах; но при этом намеке чело великого артиста затуманилось.
- Madame, - сказал он, - есть вещи, о которых благородный человек обязан молчать, но если, уж он бывает вынужден разгласить тайну, то пусть разгласит ее своему лучшему другу, своей названой матери. Знайте же, что есть причина, почему мисс Пинкотт таит против меня вражду - причина довольно обычная для женщины: ревность.
- Вероломный, мужчина! - воскликнула наперсница.
- О нет, - возразил артист глубоким басом, с трагическим выражением, достойным; Порт Сен-Мартен и любимых им мелодрам. - Не вероломный, но роковой. Да, я роковой мужчина, мадам Фрибсби. Мой удел - внушать безнадежное чувство. Я не могу запретить женщинам любить меня. Я ли виноват в том, что эта молодая женщина чахнет на глазах, снедаемая страстью, на которую я не могу ответить? Слушайте дальше! В этом доме есть и другие, столь же несчастные. Гувернантка юного милорда, встречая меня на прогулках, бросает мне взгляды, поддающиеся лишь одному истолкованию. И сама миледи - она уже немолода, но в жилах ее течет восточная кровь - не раз дарила одинокого артиста комплиментами, смысл которых нельзя не понять. Я бегу их присутствия, я ищу одиночества, я покоряюсь своей судьбе. Жениться я могу только на одной; и я твердо решил, что это будет женщина вашей нации. Если за мисс дают достаточно, она, думаю, и подойдет мне лучше всех. Перед тем как увозить ее в Гретна-Грин, я желаю удостовериться в том, каковы ее средства.
Предоставляем читателю судить, был ли Альсид столь же неотразим и силен, как его тезка, или же он был просто помешан. Но ежели читатель встречал на своем веку много французов, среди них, возможно, попадались и такие, что; считали себя почти столь же непобедимыми и были убеждены, что производят не меньшие опустошения в сердцах белокурых Anglaises.

^TГлава XXIV,^U
в которой имеется и любовь и ревность.

Нашим читателям уже известно искреннее мнение сэра Фрэнсиса Клеверинга о женщине, которая подарила ему свое состояние и дала возможность воротиться на родину, в дом его предков; и надобно сказать, что баронет не слишком ошибался в оценке своей супруги: леди Клеверинг и вправду не блистала ни умом, ни образованностью. Два года она проучилась в Европе, в скромном пригороде Лондона, название которого до конца своих дней произносила неправильно, а в возрасте пятнадцати лет была выписана к отцу в Калькутту. По пути туда, на том же корабле Ост-Индской компании "Рамчандр" (капитан Брэг), что два года назад привез ее в Европу, она и познакомилась со своим первым мужем, мистером Амори, служившим на этом корабле третьим помощником капитана.
О молодых годах леди Клеверинг мы не собираемся рассказывать подробно; скажем только, что капитан Брэг, взявшийся доставить мисс Столл к ее отцу, одному из фрахтовщиков и совладельцу "Рамчандра" и многих других торговых судов, счел нужным заковать своего непокорного помощника в кандалы еще до прибытия к мысу Доброй Надежды, где и ссадил его на сушу; а подопечную свою сдал в конце концов ее родителю после долгого и бурного плавания, вовремя которого корабль с грузом и пассажирами не фаз подвергался смертельной опасности.
Спустя несколько месяцев Амори объявился в Калькутте, добравшись туда простым матросом, женился на дочери богатого стряпчего и дельца против его воли, попробовал разводить индиго, но безуспешно, попробовал служить агентом, но безуспешно, попробовал издавать газету "Лоцман Ганга", но безуспешно; во время всех этих коммерческих начинаний и катастроф не переставал ссориться с женой и тестем и увенчал свою карьеру полным крахом, после чего вынужден был перебраться из Калькутты в Новый Южный Уэльс. В пору этих деловых неудач и состоялось, вероятно, знакомство мистера Амори с упомянутым выше Джаспером Роджерсом, высокочтимым членом калькуттского Верховного суда; и если уж говорить нечистоту, то причиной, почему счастье окончательно покинуло мистера Амори и вынудило его отказаться от дальнейшей погони за ним, послужило не что иное, как неправомочное использование имени тестя, который отлично умел подписываться сам и в такой помощи не нуждался.
Европейская публика, не считающая нужным подробно знакомиться с судебной хроникой Калькутты, была осведомлена об этих обстоятельствах намного хуже, чем английская колония в Бенгалии; а посему мистер Снэлл, убедившись, что в Индии его дочери не житье, порешил, что лучше ей будет возвратиться в Европу, куда она и отбыла со своей дочерью Бетси, или Бланш, которой было в ту пору четыре года. Их сопровождала нянюшка Бетси, представленная читателю в предыдущей главе как миссис Боннер, доверенная горничная леди Клеверинг, а капитан Брэг снял душ них дом по соседству со своим, на Поклингтон-стрит.
Лето в Англии выдалось холодное, ненастное, целый месяц после приезда миссис Амори дня не проходило без дождя. Брэг держался высокомерно и неприязненно, - возможно, он стыдился индийской дамы и мечтал от нее отделаться. Ей казалось, что весь Лондон говорит о крушении ее мужа, что ее злосчастная история известна и королю с королевой, и директорам Ост-Индской компании. Отец положил ей неплохое содержание; ничто не удерживало ее в Англии. Она решила уехать за границу, и уехала - рада-радешенька, что избавилась от угрюмого надзора грубого, противного капитана Брэга. Ее охотно принимали во всех городах, где она жила, во всех пансионах, где она платила по-царски. Да, она не умела произносить многих слов (хотя по-английски говорила с легким иностранным акцентом, своеобразным и скорее приятным), одевалась кричаще и безвкусно, любила попить и поесть и в каждом пансионе, где ей доводилось остановиться, сама готовила плов и карри; но необычность ее речи и поведения придавала ей особенную прелесть, и миссис Амори пользовалась успехом, притом вполне заслуженным. Она была добрая, общительная, великодушная. Не отказывалась ни от каких увеселений. На пикники привозила втрое больше дичи, ветчины и шампанского, чем другие. Брала ложи в театр и билеты на маскарады и раздаривала направо и налево. В гостиницах платила за несколько месяцев вперед; помогала вдовам и обносившимся усатым щеголям, если им вовремя не переводили деньги. И так кочевала по Европе, куда вздумается, - из Брюсселя в Париж, из Милана в Неаполь или в Рим. В Риме она и получила известие о смерти Амори, там же обретались капитан Клеверинг и его приятель шевалье Стронг, задолжавшие в гостинице, и добросердечная вдова, не обнаружившая, впрочем, особенного горя по поводу кончины своего непутевого супруга, вышла замуж за отпрыска древнего рода Клеверингов. Вот таким образом мы и довели ее историю до того времени, когда она стала хозяйкой Клеверинг-Парка.
Мисси сопровождала свою мать почти во всех ее странствиях и много чего успела повидать. Одно время у нее была гувернантка, а после второго замужества матери ее отдали в изысканный пансион мадам де Карамель на Елисейских полях. Переселяясь в Англию, Клеверинги, разумеется, взяли ее с собой. Лишь несколько лет назад, после смерти деда и рождения брата, она начала понимать, что в положении ее многое изменилось и что безродная мисс Амори - ничтожество по сравнению с маленьким Фрэнсисом, наследником старинного титула и богатого поместья. Не будь маленького Фрэнка, наследницей была бы она, невзирая на ее отца; и хотя она мало задумывалась о деньгах, поскольку ее никогда ни в чем не стесняли, и хоть она была, как мы видели, романтической юной музой, однако трудно было бы ожидать от нее благодарности к тем, кто способствовал такой перемене в ее положении; да она и поняла его как следует лишь позднее, когда получше узнала жизнь.
Зато ей уже давно стало ясно, что ее отчим - человек скучный и бесхарактерный; что мамаша ее говорит неправильно и не блещет наружностью и манерами; а маленький Фрэнк - капризный избалованный ребенок, на которого нет управы, который наступает ей на ноги, проливает суп ей на платье и перехватил у нее наследство. Ни в ком из домашних она не находила понимания, и немудрено, что ее одинокое сердце томилось по иным привязанностям и она искала, кого бы осчастливить бесценным даром своей неизрасходованной любви.
И вот, от недостатка ли родственного сочувствия или по каким другим причинам, эта милая девушка позволяла себе дома такие выходки и так запугивала свою мать и изводила отчима, что они ничуть не меньше ее самой мечтали видеть ее замужем, и теперь читатель поймет, почему в предыдущей главе сэр Фрэнсис Клеверинг высказал пожелание, чтобы миссис Стронг умерла и шевалье мог обрести новую миссис Стронг в лице его падчерицы.
Поскольку же сие было невозможно, ее готовы были отдать в жены кому угодно; а уж если бы ее руки решился просить наш друг Артур Пенденнис - человек молодой, образованный и приятной наружности, - леди Клеверинг приняла бы такого зятя с распростертыми объятиями.
Но мистер Пен, наряду с другими недостатками, страдал в эту пору крайней неуверенностью в себе. Он стыдился своих неудач, своего безделья и неопределенного положения, стыдился бедности, на которую сам же обрек родную мать, и его сомнения и нерешительность можно объяснить не только раскаянием, но и уязвленным тщеславием. Как мог он надеяться завоевать эту блестящую Бланш Амори, которая жила во дворце и повелевала десятками великолепных слуг, когда в Фэроксе скудный обед подавала простая служанка и его мать лишь путем строжайшей экономии сводила концы с концами? Препятствия, которые исчезли бы как дым, если бы он смело на них двинулся, казались ему непреодолимыми; и вместо того чтобы добиться желанной награды в честном бою, он предпочитал отчаиваться - или медлить, - а может, и желания его еще же были ему вполне ясны. Этот вид тщеславия, именуемый робостью, нередко мешает молодым людям, которые без труда могли бы достичь желанной цели.
Но мы не утверждаем, будто Пен сам знал, чего хочет, - он пока еще только подумывал о том, чтобы влюбиться. Мисс Амори была очаровательна. Она обхаживала его, обвораживала своим изяществом и лестью. Но не только робость и тщеславие умеряли влюбленность Пена: его матушка сразу разгадала Бланш, несмотря на ее ум, и обворожительность, и сладкие слова. Миссис Пенденнис видела, что девушка легкомысленна и ветрена, и многое в ней отталкивало целомудренную и благочестивую вдову, - непочтение к родителям, а вероятно, и к религии, суетность и себялюбие, прикрывающиеся красивыми речами. Вначале и Лора и Пен горячо с нею спорили - Лора еще была очарована новой подругой, а Пен еще недостаточно влюблен, чтобы скрывать свои чувства. Он смеялся над сомнениями Элен, он говорил: "Полноте, матушка! Вы ревнуете за Лору - все желщины ревнивы".
Но прошел месяц, другой, и когда Элен, следившая за этой парой с тревогой, как всякая склонная к меланхолии женщина следит за привязанностями своего сына, - с тревогой, в которой, несомненно, есть доля женской ревности, - когда Элей увидела, что молодые люди все больше сближаются, что они то и дело ищут предлога для встреч и не проходит дня, чтобы мисс Бланш не побывала в Фароксе или мистер Пен в Клеверинг-Парке, - сердце у бедной вдовы заныло, заветная мечта ее рушилась у нее на глазах, и однажды она прямо высказала Пену свои взгляды в пожелания: она чувствует, что силы покидают ее, что жить ей осталось недолго, и она молит у бога одного: чтобы дети ее сочетались браком. События последних лет - беспутная жизнь Пена и его любовь к актрисе - сломили эту нежную душу. Понимая, что он ускользнул от нее, что он уже покинул родное гнездо, она с болезненной страстностью цеплялась за Лору - сокровище, которое завещал ей блаженной памяти Фрэнсис.
Пен поцеловал ее и успокоил, очень ласково и покровительственно. Он уже и сам кое-что заметил, он уже давно понял, что его матушка мечтает об этом браке; а Лоре это известно? (Боже сохрани, вставила миссис Пенденнис, Лоре она, конечно, и словом не обмолвилась.) Ну, так спешить некуда, продолжал Пен, смеясь. Матушка не умрет, как у нее только язык повернулся это сказать, а Муза - разве такая знатная леди снизойдет до такого пигмея, как я? А Лора - я еще, может, ей и не нравлюсь? Вас она ни в чем не ослушается, это конечно. Но стою ли я ее?
- Ах Пен, ты мог бы постараться! - отвечала вдова.
Мистер Пен, впрочем, ни минуты не сомневался в том, что он стоит Лоры, и слова матери преисполнили его безотчетной самодовольной радости; он представил себе Лору, какой знал ее много лет, - всегда справедливой и честной, доброй и благочестивой, нежной, доброй и преданной. И глаза его заблестели, когда она вошла в комнату разрумянившаяся, с открытой улыбкой - и с корзинкой, полной роз.
Выбрав самую пышную, она поднесла ее миссис Пенденнис, ценившей эти цветы превыше всех других за их аромат и краски.
"Только сказать слово - и она будет моей, - подумал Пен, глядя на девушку, и дрожь торжества пронизала его. - Да ведь она и сама прекрасна и щедра, как эти розы!" Обе женщины, какими он их видел в тот день, навсегда запечатлелись в его памяти, и он не мог без слез вспоминать эту картину.
После нескольких недель общения с новой подругой мисс Лоре пришлось согласиться с Элен и признать, что Муза - существо себялюбивое, непостоянное и злое.
Даже если допустить, что маленький Фрэнк был несносным ребенком и, возможно, вытеснил Бланш из сердца ее матери, это еще не значило, что сестра должна бить его по щекам за то, что он облил водой ее рисунок, и ругать его последними словами на английском и французском языках; и, конечно же, предпочтение, оказываемое маленькому Фрэнку, не давало ей нрава напускать на себя царственный вид в отношении его гувернантки и гонять бедную девушку по всему дому то за книгой, то за носовым платком. Лора, когда слуги исполняли какое-нибудь ее поручение, бывала довольна и благодарна, и она не могла не замечать, что юная Муза ничуть не стесняется распоряжаться всеми, от мала до велика, и доставлять беспокойство другим, лишь бы ей самой было покойно и удобно. У Лоры это была первая в жизни дружба, и ей тяжело было разувериться в достоинствах и прелестях, какими ее воображение наделило Бланш, и убедиться, что очаровательная фея - всего лишь смертная, и притом не из самых симпатичных. Какое великодушное сердце не испытало рано или поздно такого разочарования? И кто из нас, в свою очередь, не разочаровывал других?
После скандала с маленьким Фрэнком, когда своевольный наследник дома Клеверингов удостоился от своей сестрицы французских и английских комплиментов, а также звонкой пощечины, Лора, с присущим ей чувством юмора, припомнила некие в высшей степени трогательные стихи, которые Муза прочла ей из "Mes larmes". Начинались они так: "Тебя, мой крошка-братец, пусть ангелы хранят", - а дальше Муза поздравляла малютку с тем высоким положением, какое ему предстояло занять в обществе, и, сопоставив его со своим одиноким уделом, все же заверяла сего херувима, что никто никогда не будет любить его, как она, и что в холодном, жестоком мире нет ничего столь нежного и постоянного, как сердце сестры. "Пускай меня прогонишь, - стонала несчастная, - везде тебя найду. Ты оттолкнешь ручонкой - я к ножкам припаду. О, не гони, любимый! Пройдет твоя весна, и жизнь тебя обманет, но я навек верна". И вот, вместо того чтобы обнимать ножки любимого братца, Муза нахлестала его по щекам, тем преподав мисс Лоре первый урок по цинической философии... а впрочем, не самый первый, ибо нечто, очень похожее на это своенравие и эгоизм, на эту разницу между поэзией и практикой, между высокими рифмованными порывами и повседневной жизнью, Лоре уже приходилось наблюдать у себя дома, в лице нашего друга мистера Пена.
Но Пен - другое дело. Пен - мужчина. В нем почему-то не удивляют эти капризы, это желание непременно поставить на своем. И при всем его себялюбии и своенравии сердце у него доброе, благородное. Так неужели он обменяет этот чистый алмаз на такую подделку! Короче говоря, Лора немножко устала от своей замечательной Бланш. Она "взвесила ее на весах и нашла очень легкой"; на смену радостному восхищению, которое она выражала со всегдашней своей искренностью, явилось если не презрение, то чувство очень к нему близкое, и в тоне, каким Лора теперь обращалась к мисс Амори, сквозило спокойное превосходство, что пришлось нашей Музе очень не по душе. Да и кому это приятно - чувствовать, что тебя раскусили и что нужно спускаться с пьедестала на землю!
Сознание, что этой церемонии не миновать, не способствовало хорошему настроению мисс Бланш, а так как она досадовала и злилась на себя, от нее более чем когда-либо доставалось всем окружающим. И наступил роковой день, когда между милочкой Бланш и милочкой Лорой произошло генеральное сражение, в котором их дружбе был нанесен почти смертельный удар. Милочка Бланш с утра начала проявлять свой характер. Она нагрубила матери, отшлепала маленького Фрэнка, безобразно изобидела его гувернантку и совсем задергала свою горничную Пинкотт. Не решаясь напасть на подругу (маленькая наша тиранка была труслива, как кошка, и пускала в ход коготки только против тех, кто был ее слабее), она мучила всех остальных, а больше всех - бедную Пинкотт, которая по прихоти своей юной госпожи была то ее служанкой, то наперсницей, то компаньонкой (и всегда - рабой).
Когда эта девушка, сидевшая с барышнями в комнате, расплакалась, не выдержав жестокости своей хозяйки, и, рыдая, выбежала вон, напутствуемая прощальной издевкой, Лора стала громко и возмущенно отчитывать Бланш: подивилась, как в ее возрасте можно забыть об уважении к старшим, а также к низшим по положению, как можно, вечно толкуя о собственной чувствительности, так жестоко уязвлять чувства других. Лора заявила подруге, что вести себя так грешно, что ей следует на коленях молить у бога прощения. И, облегчив душу этой взволнованной речью, удивившей ее самое почти так же, как ее слушательницу, она схватила шляпку и шаль и в великом смятении и расстройстве побежала через парк домой, где миссис Пенденнис очень удивилась при виде ее, так как не ждала ее раньше вечера.
Лора поведала ей о том, что произошло, и тут же навеки отреклась от своей подруги.
- Ах, маменька, - сказала она, - вы были правы. Бланш только с виду мягкая и добрая, а на самом деле она жестокая, она эгоистка. У нее нет сердца, хоть она и говорит так много о своих чувствах. Разве может хорошая девушка доставлять горе матери, тиранить прислугу! Нет, я... я отказываюсь от нее, отныне у меня не будет друга, кроме вас.
Последовали обычные объятия и поцелуи, и миссис Пенденнис втайне порадовалась ссоре между подругами, ибо исповедь Лоры, казалось, означала: "Эта девушка не годится Пену в жены - она легкомысленна и бессердечна, она недостойна нашего героя. Он и сам, конечно, поймет это, глаза его откроются, и он вырвется из сетей столь ветреного создания".
Но об истинной причине ссоры Лора не рассказала миссис Пенденнис, а может быть, скрыла ее и от самой себя. Озорница Бланш, будучи в особенно озорном настроении и только ища, кому бы насолить, начала свои проделки сразу после прихода милочки Лоры, с которой им предстояло провести вместе весь день. Усевшись с подругой у себя в комнате, мисс Амори навела разговор на мистера Пена,
- Какой он, однако, ветреник, - заметила Бланш. - Мисс Пайбус, да и много кто еще рассказывали нам насчет актрисы.
- Я тогда была еще маленькая и почти ничего об этом не знаю, - отвечала Лора, густо покраснев.
- Он очень дурно с ней обошелся, - сказала Бланш, покачивая головой. - Он ее обманул.
- Неправда! - вскричала Лора. - Он поступил благородно, он хотел всем пожертвовать и жениться на ней. Это она его обманула. Он чуть не умер с горя, он...
- А я так поняла, душечка, что вы ничего об этом не знаете, - перебила ее Бланш.
- Так говорит маменька, - сказала Лора.
- Во всяком случае, он очень неглуп, - продолжала вторая душечка. - А какой поэт! Вы читали его стихи?
- Только "Рыбак и пловец" - это он перевел, да еще ту оду, что не получила приза на конкурсе; она мне показалась очень растянутой и напыщенной, - отвечала Лора, смеясь.
- А вам, дорогая, он не посвящал стихов? - спросила мисс Амори.
- Нет, милая, - отвечала мисс Белл.
Бланш бросилась к подруге, расцеловала ее, не менее трех раз назвала "прелестью", лукаво заглянула ей в глаза, покивала головкой и шепнула:
- Сейчас я вам что-то покажу, только пообещайте, что никому не расскажете.
И, вприпрыжку подбежав к столику с инкрустацией из перламутра, она отомкнула его серебряным ключиком и, достав несколько листков бумаги, смятых, в каких-то зеленых пятнах, протянула их Лоре. Лора стала читать. Стихи безусловно были любовные - что-то про Ундину... про Наяду... про речку. Она читала долго, но строчки расплывались у нее перед глазами.
- И вы отвечали на них, Бланш? - спросила она, возвращая листки.
- Ну, что вы, моя дорогая! - сказала та и, удостоверившись, что ее дорогая Лора прочла все до конца, так же вприпрыжку вернулась к хорошенькому столику и, убрав стихи, снова его замкнула.
Потом она подсела к фортепьяно и спела что-то из Россини, чью колоратуру ее гибкий голосок выводил превосходно, а Лора сидела и рассеянно слушала. О чем думала мисс Белл? Она и сама не знала; просто сидела молча, пока длилась музыка. А потом барышень позвали в малую столовую завтракать, и они, разумеется, пошли туда обнявшись.
И нельзя объяснить молчание Лоры ревностью или гневом, потому что, когда они, пройдя коридор и спустившись в сени, уже были у дверей столовой, Лора остановилась, ласково и прямо поглядела подруге в лицо и по-сестрински нежно ее поцеловала.
А после этого что-то - скорее всего непоседливость маленького Фрэнка, или промахи маменьки, или запах сигары сэра Фрэнсиса - что-то обозлило мисс Бланш, и она позволила себе те выходки, о которых мы уже говорили и которые привели к описанной выше ссоре,

^TГлава XXV^U
Полон дом гостей

Размолвка между девушками длилась недолго. Лора быстро забывала обиды и ждала того же от других; а у мисс Бланш все чувства были одинаково преходящи, и отповедь подруги не рассердила ее. Обвинения в греховности никого не смущают - они не ранят настоящего тщеславия; негодование Лоры не рассердило ее, а скорее порадовало, ибо причина его была понятна им обеим, хотя ни та, ни другая о ней и не заикнулись.
Итак, Лора была вынуждена со вздохом признать, что романтическая пора ее первой дружбы миновала и предмет ее если и достоин расположения, то лишь самого прохладного.
Что до Бланш, то она не замедлила сочинить весьма трогательные стихи, в которых сетовала на непостоянство друзей. Так уж повелось, - писала она, - за любовь платят холодностью, на верность отвечают пренебрежением; и, -воспользовавшись тем, что из Лондона приехало погостить знакомое семейство с тремя дочками, мисс Амори выбрала себе среди них самую лучшую подругу и поведала этой новой сестре свои горести и разочарования. Теперь длинные лакеи лишь редко носили Лоре записочки; и шарабан не часто присылали в Фэрокс в распоряжение тамошних дам. Когда Лора бывала у Бланш, та напускала на себя вид невинной мученицы, а Лора только смеялась на ее сентиментальные позы - весело, добродушно и непочтительно.
Но не одни лишь новые подруги утешали мисс Бланш в ее горестях: долг правдивого летописца добавить, что она находила утешение и среди знакомых мужского пола. Всякий раз, как эта бесхитростная девушка знакомилась с новым молодым человеком и имела случай десять минут побеседовать с ним на садовой дорожке, или в нише окна, или между двумя турами вальса, она ему, так сказать, доверялась: играла своими прекрасными глазами, голосом и тоном выражала нежный интерес и робкую мольбу, а потом покидала его и разыгрывала ту же комедию со следующим.
В первое время после приезда в Клеверинг-Парк у мисс Бланш почти не было публики, перед которой она могла бы лицедействовать; потому-то на долю Пена и доставались все ее взгляды, и излияния, и ниша окна, и садовая дорожка. В городке, как уже сказано, молодых людей не имелось; а в округе всего-то можно было найти двух-трех молодых священников либо помещичьего сынка с большими ногами и в мешковатом сюртуке. Драгун из полка, расквартированного в Чаттерисе, баронет не жаловал: на беду, он когда-то сам служил в этом полку и ушел, не поладив с офицерами, - произошла какая-то некрасивая история с продажей лошади... либо с карточным долгом... либо с дуэлью - кто знает? Не наше дело слишком дотошно копаться в истории наших героев, если только их прошедшее не имеет прямой связи с развитием настоящей повести.
Ближе к осени, с окончанием заседаний в парламенте и лондонского сезона, несколько знатных семейств приехали в свои поместья, маленький курорт Бэймут заполнился публикой, в Чаттерисе снова открылся Королевский театр нашего знакомого мистера Бингли, и начались обычные балы по случаю скачек и судебной сессии. Вначале лучшие семьи графства - Фоги из Драммингтона, Скверы из Дозли-Парка, Узлборы из Бэрроу и прочие - сторонились Клеверинг-Парка. О тамошнем семействе ходили всевозможные слухи (кто решится обвинить жителей провинции в недостатке воображения, послушав, как они обсуждают новых соседей!). Про сэра Фрэнсиса и его супругу, про ее происхождение и родню, про мисс Амори, про капитана Стронга передавали без счета рассказов, которые нам незачем повторять; и первые три месяца никто из важных соседей к Клеверингам не заглядывал.
Но когда в конце сезона граф Трехок, наместник графства, приехал в замок Эр, а вдовствующая графиня Рокминстер, чей сын тоже играл не последнюю роль в графстве, сняла огромный дом на набережной в Бэймуте, эти знатные особы тотчас в полном параде нанесли визит семейству в Клеверинг-Парке; и по следам, которые их вельможные колеса оставили на песке подъездной аллеи, незамедлительно покатили экипажи прочей знати.
Вот тогда-то Мироболану представился случай показать, на что он способен, и в занятиях своим искусством позабыть о муках любви. Вот тогда-то длинным лакеям так прибавилось дела, что им уже некогда было носить записочки в Фэрокс и попивать там пиво в обществе смиренных служанок. Вот тогда-то у мисс Бланш нашлись новые подруги, кроме Лоры, и новые места для прогулок, кроме берега реки, где Пен удил рыбу. Он приходил туда день за днем и раз за разом закидывал удочку, но "рыбки, рыбки" оставались глухи, и пери не являлась. И сейчас будет, пожалуй, уместно сказать два слова - под большим секретом и с условием, что дальше это не пойдет, - об одном деликатном предмете, на который мы уже намекали. В одной из предыдущих глав упоминалось некое старое дерево, под которым Пен любил располагаться в дни своего увлечения мисс Фодерингэй и дупло которого он использовал не только для хранения своих крючков и наживки. А он, оказывается, устроил в этом дупле почтовую контору. Под подушечкой из мха и камнем он оставлял там стихи или столь же поэтичные письма, адресованные некой Ундине или Наяде, посещавшей эти места, и вместо них изредка находил квитанцию в виде цветка либо коротенькую расписку на английском или французском языке, выведенную изящным почерком на розовой надушенной бумаге. Что мисс Амори имела обыкновение прогуливаться у реки, нам известно; и верно, что почтовая бумага у ней была розовая. Но после того как Клеверинг-Парк наводнили знатные гости и семейная коляска стала чуть ли не каждый вечер увозить хозяев в другие поместья, никто уже не являлся на почту за письмами Пена; белые листки не обменивались на розовые, они спокойно лежали под мохом и камнем, а дерево безмятежно отражалось в быстрой Говорке. Письма, правда, не содержали ничего серьезного, а в розовых записочках и вовсе бывало лишь по нескольку слов, полушутливых, полуласковых, какие могла написать любая девица. Но глупый, глупый Пенденнис, если ты избрал именно эту, зачем ты ей не открылся? А может быть, для обоих это было шуткой. Может, ты только представлялся влюбленным, и шаловливая маленькая Ундина охотно участвовала в этой игре.
Между тем если мужчине в такой игре не повезет, он начинает злиться; и Пен, убедившись, что никто больше не приходит за его стихами, стал усматривать в них глубокий смысл. Он снова чувствовал себя трагическим героем - почти как в пору первого своего романа. Во всяком случае, он решил добиться объяснения. Однажды он явился в Клеверинг-Парк и застал полон дом гостей; в другой раз ему не удалось повидать мисс Амори: вечером ей предстояло ехать на бал, и она прилегла отдохнуть. Пен мысленно послал к черту балы, а заодно и свою бедность и безвестность, из-за которых его не приглашали на эти увеселения. В третий раз ему сказали, что мисс Амори в саду. Он побежал в сад; она прогуливалась там в обществе самого епископа Чаттерисского с супругой и их детей, и все они, когда он был им представлен, поджали губы и окинули его весьма неодобрительным взглядом. Его высокопреподобию уже доводилось слышать имя Пена, и случай в саду настоятеля тоже дошел до его ушей.
- Епископ говорит, что вы ужасный шалун, - шепнула ему добродушная леди Клеверинг. - Вам бы только бедокурить, а матери каково? Такая распрекрасная женщина! Как она, здорова ли? Хоть бы навестила меня. Мы ее сто лет не видели. Все разъезжаем по гостям, вот и некогда повидаться с соседями. Передайте ей поклон и Лоре тоже да приходите к нам все завтра обедать.
Миссис Пенденнис прихварывала и не выходила, а Лора с Пеном пришли, и опять было множество гостей, так что Пен только наспех перекинулся словом с мисс Амори.
- Вы теперь никогда не приходите к реке, - сказал он.
- Не могу - дом полон народу.
- Ундина покинула родные струи, - продолжал Пен языком высокой поэзии.
- Ей бы и не следовало там появляться, - отвечала мисс Амори. - Это было игрой. К тому же, у вас и дома есть утешение, - добавила она и, вскинув на него глаза, тут же снова потупилась.
Если он любил ее, то почему не объяснился? Она и сейчас еще могла бы ответить согласием. Но когда она упомянула об утешении, ему представилась Лора, такая чистая, милая, и мать, мечтающая о союзе между ним и ее приемной дочерью.
- Бланш! - заговорил он обиженным тоном. - Мисс Амори...
- Мистер Пенденнис, на нас смотрит Лора, - сказала она. - Мне нужно идти к гостям. - И она убежала, предоставив мистеру Пенденнису с досады кусать ногти и любоваться в окно на залитый лупою сад.
А Лора и правда смотрела на Пена. Она делала вид, будто слушала, что говорил ей мистер Пинсент, сын лорда Рокминстера и внук вдовствующей графини, которая в это время, сидя на почетном месте, невозмутимо пропускала мимо ушей грамматические ошибки леди Клеверинг и покровительственно улыбалась томно-рассеянному сэру Фрэнсису, рассчитывая заручиться его поддержкой для своего кандидата на выборах. Пинсент и Пен вместе учились в Оксбридже, где последний в дни своих удач и успехов затмевал молодого патриция и, пожалуй, даже смотрел на него свысока. Сегодня за обедом они встретились впервые после университета и приветствовали друг друга тем очень нахальным и, со стороны, очень смешным полукивком, который принят только в Англии, а в совершенстве усваивается только питомцами университетов, и смысл которого можно выразить словами: "А ты какого черта здесь делаешь?"
- С этим человеком я был знаком в Оксбридже, - сообщил мистер Пинсент своей собеседнице мисс Белл. - Кажется, его фамилия Пенденнис.
- Да, - сказала мисс Белл.
- Он как будто неравнодушен к мисс Амори, - продолжал молодой человек. Лора взглянула на парочку у окна и, возможно, согласилась с ним, однако промолчала.
- У него здесь обширные земли? Помнится, он говорил, что думает пройти в парламент от этого графства. Он считался неплохим оратором. Где же расположены его земли?
Лора улыбнулась.
- Его земли расположены за рекой, у почтового тракта. Он мой родственник, и я там живу.
- Где? - рассмеялся мистер Пинсент.
- Да за рекой, в Фэроксе.
- А фазанов там много? Места для охоты как будто подходящие, - сказал простодушный мистер Пинсент. Лора опять улыбнулась.
- У нас есть девять кур с петухом, одна свинья и один старый пойнтер.
- Так, значит, Пенденнис не держит охоты? - не унимался мистер Пинсент.
- Да вы заходите к нему в гости, - сказала Лора со смехом, развеселившись при мысли, что ее Пен - большой человек в графстве и, возможно, сам выдавал себя за такового.
- Я был бы очень рад возобновить наше знакомство, - галантно произнес мистер Пинсент, взглядом говоря яснее ясного: "Не к нему, а к вам мне бы хотелось прийти в гости". И на этот его взгляд и слова Лора ответила улыбкой и легким поклоном.
Тут к ним подбежала Бланш и с самой своей обольстительной улыбкой попросила милочку Лору спеть с ней втору в дуэте. Лора, всегда готовая услужить, пошла к фортепьяно, куда за ней последовал мистер Пинсент и дослушал дуэт до конца, а когда мисс Амори запела соло, тихонько удалился.
- Что за милая, простая, воспитанная девушка, верно, Уэг? - обратился он к джентльмену, с которым вместе прибыл из Бэймута. - Я говорю про ту высокую, с кудряшками и с красными губами - до чего они у нее красные, просто невероятно.
- А о хозяйской дочке вы что скажете?
- Скажу, что она тощая, вертлявая и притворщица, - честно признался мистер Пинсент. - Все время спускает платье с плеч, ни минуты не посидит спокойно; хихикает и строит глазки как горничная-француженка.
- Пинсент, придержите язык, - воскликнул его собеседник. - Вас могут услышать.
- А, это Пенденнис от Бонифация, - сказал мистер Пинсент. - Прелестный вечер, мистер Пенденнис. Мы как раз говорили о вашей очаровательной кузине.
- Моему другу майору Пенденнису не родня? - спросил мистер Уэг.
- Племянник. Имел удовольствие встречать вас в Гонт-Хаусе, - отвечал мистер Пен с большим достоинством, и знакомство незамедлительно состоялось.

На следующий день мистер Пен, воротившись с неудачной рыбной ловли, застал обоих джентльменов, гостивших в Клеверинг-Парке, в гостиной своей матушки, мирно беседующими с вдовой и ее воспитанницей. Мистер Пинсент, долговязый, с рыжими бакенами и бородкой, сидел верхом на стуле, придвинутом почти вплотную к креслу мисс Лоры. Она благосклонно слушала его болтовню, простую и откровенную, порой остроумную и язвительную, пересыпанную словечками, которые именуются жаргонными. Лора в первый раз в жизни видела молодого лондонского денди: когда в Фэроксе появился мистер Фокер, она была еще ребенком, да и сам он, в сущности, был не более как мальчишкой и какой ни на есть лоск приобрел только в школе и в колледже.
Мистер Уэг еще от самых ворот Фэрокса начал все подмечать и делиться наблюдениями со своим спутником.
- Садовник, - сказал он, увидев старого Джона, - жилет от старой красной ливреи... на кустах крыжовника сушится платье... синие фартуки, белые панталоны... не иначе как молодого Пенденниса - кому бы еще в этой семье носить белые панталоны. Не очень-то роскошное жилище для будущего члена парламента - а, Пинсент?
- Очень уютное местечко, - сказал мистер Пинсент.И лужайка премиленькая.
- Мистер Пенденнис дома, старичок? - осведомился мистер Уэг.
Старый Джон отвечал, что молодой хозяин ушедши.
- А дамы? - спросил второй джентльмен.
Джон отвечал, что хозяйки дома, и пока он вел гостей по чисто подметенной дороге, вдоль аккуратно подстриженных кустов, вверх по ступеням, и отворял парадную дверь, мистер Уэг продолжал внимательно все примечать: барометр я мешок для почты, зонты и деревянные галошки, шляпы Пена и его клетчатый плащ-крылатку и то, что старый Джон сам распахнул дверь гостиной, чтобы доложить о прибывших. Такие мелочи всегда интересовали Уэга; он невольно их схватывал и запоминал.
- Старикан тут один на все руки, - шепнул он Пинсенту. - Настоящий Калеб Болдерстоун. Не удивлюсь, если он и за горничную работает.
Через минуту они уже предстали перед хозяйками, которым мистер Уэг отвесил по изысканно-учтивому поклону, не преминув хитро подмигнуть своему спутнику. Мистер Пинсент сделал вид, что не заметил этих знаков, и только надменно отвернулся от мистера Уэга и удвоил свое почтительное внимание к дамам. В глазах мистера Уэга не было на свете ничего смешнее бедности. У него была душа лакея, которого вызвали из буфетной в гостиную и позволили там повеселиться. Шутки его были обильны и беззлобны, но он, видимо, не понимал, что джентльмен остается джентльменом даже в поношенном сюртуке или что леди не становится менее уважаемой оттого, что не имеет собственного выезда и не одевается у французской портнихи.
- Я в восторге от здешних мест, сударыня, - сказал он, склоняясь в поклоне перед вдовой. - Какие виды - просто наслаждение для нас, бедных лондонцев; ведь нам и поглядеть не на что, кроме как на Пэл-Мэл.
Вдова отвечала, что в Лондоне была только раз в жизни, еще до рождения сына.
- А Лондон - неплохая деревушка, сударыня, - сказал мистер Уэг, - и растет день ото дня. Скоро станет порядочным городом. И жизнь там недурна, если уж нельзя жить на лоне природы, и побывать там стоит.
- Мой деверь, майор Пенденнис, часто поминал ваше имя, сэр, - сказала вдова. - И мы... с удовольствием читали ваши забавные книжки. (На самом деле Элен терпеть не могла книги мистера Уэга за их легкомысленный тон.)
- Он мой добрый друг, - подхватил мистер Уэг,один из известнейших людей в городе, и, поверьте мне, сударыня, все, кто его знает, высоко его ценят. Сейчас он в Аахене, с нашим другом Стайном. У Стайна разыгралась подагра, да, между нами говоря, и у вашего деверя тоже. Я в ближайшее время еду в Стилбрук стрелять фазанов, а потом в Бэйракрс, где мы, вероятно, встретимся с Пенденнисом... - И он продолжал болтать без умолку, поминая десятки титулованных особ, а вдова слушала и дивилась. Что за человек! Неужели все светские люди в Лондоне такие? Пен - тот, разумеется, никогда таким не станет.
А мистер Пинсент тем временем занимал разговорами мисс Лору. Он назвал несколько домов в округе, которые намеревался посетить, и выразил надежду встретить там мисс Белл. Он также выразил надежду, что тетушка привезет ее на сезон в Лондон. Сообщил, что перед следующими выборами будет, вероятно, собирать голоса в этом графстве и рассчитывает на помощь Пенденниса. Рассказал, каким блестящим оратором Пен показал себя в Оксбридже, и осведомился, думает ли он тоже проходить в парламент. И под приятные разговоры время прошло незаметно до возвращения самого Пена.
Теперь, когда эти двое уже пробрались к нему в дом, Пен повел себя с ними очень учтиво; и хотя сердце у него екнуло при воспоминании об одном вечере в Оксбридже, - когда после жаркого диспута в клубе и ужина с шампанским он в присутствии Пинсента объявил среди всеобщего шума, что намерен представлять в парламенте свое родное графство, и даже произнес благодарственную речь перед будущими избирателями, - однако, видя, как просто и сердечно держится мистер Пинсент, Пен надеялся, что тот забыл и тогдашнее его фанфаронство, и другие случаи безоглядной похвальбы. Подлаживаясь к тону своих гостей, он стал вспоминать Плинлиммона и Вольнуса Хартиерса и всю их университетскую компанию, и говорил так небрежно и развязно, будто каждый день общался с маркизами и герцог значил для него не более, чем сельский священник.
Но беседа их была внезапно прервана: ровно в шесть часов служанка Бетси, не знавшая, что в доме гости, распахнула дверь и внесла в комнату поднос, на котором стояли три чашки, чайник и тарелка нарезанного хлеба с маслом. С Пена мигом слетело все его великолепие - он запнулся на полуслове и смущенно умолк. "Что они о нас подумают?" - ужаснулся он. И в самом деле, Уэг счел такое чаепитие в высшей степени жалким и, насмешливо ухмыльнувшись, стал подмигивать Пинсенту.
Мистер Пинсент, однако, не усмотрел здесь ничего предосудительного - непонятно, почему людям не пить чай в шесть часов, если им так нравится; и выйдя из дому, он резко спросил у мистера Уэга, какого черта он строил рожи и подмигивал и что это его так развеселило.
- Да вы разве не заметили, как этот щенок застеснялся своего хлеба с маслом? - отвечал мистер Уэг, давясь от смеха. - Когда они хорошо себя ведут, им, наверно, дают еще патоки. Непременно расскажу старику Пенденнису.
- Ничего не вижу смешного, - сказал мистер Пинсент.
- Где уж вам, - проворчал мистер Уэг, и до самого дома они дулись друг на друга и молчали.
За обедом Уэг очень живо рассказал о том, что произошло, обнаружив незаурядную наблюдательность. Он описал старого Джона, платье, развешанное на кустах, сени и деревянные галошки, мебель и картины в гостиной.
Горбоносый старичок с лысиной - не иначе как feu {Покойный (франц.).} Пенденнис; юноша в студенческой шапке и мантии - разумеется, ныне здравствующий маркиз Фэрокский; вдова в молодости - миниатюра миссис Ми; она в том же платье, в каком была сегодня... Ну, допускаю, что сегодняшнее сшито годом позже... а кончики пальцев у перчаток отрезаны, чтобы удобнее было штопать сыну рубашки. А потом прелестная субретка подала чай, и мы ушли, а граф и графиня остались вкушать хлеб с мас